Пожалуйста, не умирай

Свет лампочки подрагивал в унисон кряхтению задыхающегося генератора. Временами почти потухал, и тогда нить накаливания делалась красной, тонкой, как волосок на грани разрыва. Казалось, ещё немного — и камера навсегда погрузится во тьму. Но генератор собирался с силами, посылал лампе новую порцию энергии, и свет загорался вновь. Жёлтый, тусклый, скудный. Но живой. Как и она. Катя сидела на нарах, обхватив колени руками, и смотрела на эту борьбу. Лампочка мигала — и вместе с ней мигал пульс в висках. Она считала удары. Сбивалась. Начинала заново. Это было единственное, что она могла контролировать в этой камере. Счёт. «Сколько можно?» — думала она. Не про лампочку — про себя. Про то, сколько ещё она сможет выдержать. Она не знала, который день. Счёт потерялся где-то между пятым и двадцатым. Еда приходила три раза в день, но она ела через раз, потому что не хотелось. Потом пила воду, потому что горло пересыхало. Кожа на руках стала сухой, шелушилась. Волосы — тусклыми. Она чувствовала, как тело меняется, как оно сдаётся. «Я старею, — поняла она. — Не так, как все. Быстро. Как будто время, которое стояло во мне, снова пошло». Она провела пальцами по лицу. Кожа была сухой, шершавой. Под глазами — чёрные тени, которых не было раньше. В уголках губ залегла новая морщина — маленькая, но глубокая. Она не видела своего лица, но чувствовала его. Чувствовала каждую новую линию, каждую новую складку. Как будто кто-то чертил на ней карту старения. ЧК заходил к ней каждый день. Не в одно и то же время — утром, после обеда, иногда поздно вечером. Садился на стул, который приносили охранники, складывал руки на коленях и смотрел. Он не говорил ни о чём важном. Спрашивал, как она спала, ела ли, не замёрзла ли. Как будто она была не заключённой, а гостьей. — Ты выглядишь иначе, — сказал он однажды. — Старше. — Время идёт, — ответила Катя. — Для всех идёт. Для тебя — бежит. — Он смотрел на неё с интересом, как на лабораторный образец. Катя не ответила. Она знала, что он прав. Дни пролетали рутинно, один похож на другой. Счёт времени был потерян окончательно. Один раз лампочка погасла. Не мигнула — просто потухла, как будто генератор выдохнул и больше не мог. Катя сидела в темноте. Тишина. Только капли воды с потолка — кап, кап, кап. Она слышала, как сердце стучит в груди. Как кровь шумит в ушах. Как где-то далеко капает вода. Через минуту лампа замигала, после загорелась снова. Жёлтая, тусклая, скудная. Катя выдохнула. *** ЧК приходил к ней постоянно, хотел её видеть. Изучать хотя бы так. Пока что. Если сильно провинится — тогда проверит изнутри. Он улыбнулся своей мысли. Улыбка была кривой, почти злой. Вот и сегодня он пришёл после обеда — уже даже привык каждый день заходить, смотреть, проверять. Сначала — для дела: не сбежала ли, не умерла ли. Теперь — не знал зачем. Она стала частью его дня. Его рутины. Лампочка в камере мигала реже, чем в коридоре. Генератор на этом участке работал ровнее — ЧК приказал перевести её в тёплый блок, и техники поменяли проводку. Он не хотел, чтобы она замёрзла. Не хотел, чтобы она умерла. Он встал напротив клетки, смотрел. Катя сидела на нарах, прислонившись спиной к стене, и водила пальцем по бетону. Не быстро, не медленно. Плавно, будто рисовала что-то. ЧК не видел что — только движение руки. Она рисовала круги. Бесконечные круги. Как будто пыталась замкнуть время в кольцо. Корбут открыл дверь. Катя подняла голову. Не вздрогнула — просто повернулась. Глаза — светло-голубые, ясные. Не такие, как две недели назад — мутные, усталые. Живые. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было страха. — Ты ешь, — сказал ЧК, закрывая дверь за собой. — Пьёшь... Почему-то не набираешь вес. Еды хватает? Катя скромно кивнула, пробегая по нему взглядом. Он был в том же чёрном кителе, что и всегда. Пуговицы застёгнуты до самого верха. Ремень с кобурой перетягивал талию. Сапоги — кирзовые, начищенные до тусклого блеска. На левой щеке — длинный, белый шрам, который она заметила ещё при первой встрече. Он выглядел уставшим. ЧК подошёл ближе. Остановился в метре, посмотрел на стену. Никакого рисунка — только разводы. Пальцем по бетону не нарисуешь. — Ты помнишь операцию? — спросил он. — Какую? — Тварь. В лаборатории. Катя кивнула. — Помню. — Ты смотрела, — сказал ЧК. — Не отворачивалась. Не боялась. — Зачем бояться? Мёртвое не страшно. — Живое — страшнее? Катя подумала. — Живое — опаснее, — сказала она. — Не страшнее. ЧК усмехнулся — уголком губ, чуть заметно. Усмешка была сухой, как старая бумага. — Сегодня операция, — сказал он. — Новая тварь. Свежая. Катя смотрела на него. — Зачем вы мне это говорите? — Приглашаю. Если хочешь. — Зачем? ЧК наклонился вперёд. Его лицо оказалось вблизи — она видела каждую морщину, каждый шрам. — Ты умеешь смотреть. Не мешать. Мне это нравится. — И всё? — она внешне была спокойна, скромна, но взгляд, изучающий, стал явнее. Она смотрела на него так, как смотрят на загадку, которую не могут разгадать. ЧК стало даже как-то некомфортно. Он шумно встал, громко топая металлическим набойником подошвы. Звук отдался в камере, как выстрел. — И я хочу понять, кто ты. Пока — не вскрывая. Начало через час, охранник сопроводит. — Он проговорил это, уже закрывая камеру. Щелчок замка. Шаги, удаляющиеся в коридор. Через час её привели в лабораторию. ЧК ждал её у стола, полностью снаряжённый: фартук, перчатки, хищная улыбка, скрытая в глазах, не показанная на лице. Волынов завязывал Корбуту фартук сзади — старый, кожаный, в бурых пятнах. Тварь лежала на спине, распластав перепончатые крылья. Свежая, убили сегодня на поверхности, когда она пыталась утащить сталкера. Кровь ещё не засохла — тёмная, густая, капала в поддон. Пахло железом и смертью. Катя вошла — охранник остался за дверью. Подошла к столу на шаг ближе, посмотрела на тварь. Крылья были сложены — перепончатые, с острыми когтями на сгибах. Пасть — открыта, полна жёлтых клыков. Глаза — мутные, мёртвые. — Что это? — спросила она. — Мутант. Летучая форма. — ЧК подошёл к столу, взял скальпель. — Редкая. Катя кивнула, бросая взгляд то на него, то на тварь. ЧК резал мутанта, но мысли были не здесь. Они возвращались к ней. К тому, как она сидела в камере и водила пальцем по стене. К тому, как смотрела на него — спокойно, без страха. Он не понимал этого взгляда. Не привык. Он привык к страху. К ненависти. К уважению. Но не к этому — тихому, изучающему. От него становилось не по себе, но хотелось ещё. Скальпель дрогнул. Не сильно — чуть-чуть. Но этого хватило. Он не заметил сразу. Только когда почувствовал тепло — не от твари, от своей руки. Кровь. Своя. ЧК посмотрел на палец. Порез. Глубокий. Из раны сочилась алая струйка, смешиваясь с чёрной кровью мутанта. Он не показал виду. Не дёрнулся. Только пальцы на секунду замерли. Волынов заметил. Округлил глаза, но промолчал. Только посмотрел на ЧК — долго, с тревогой, которую не мог скрыть. «Мутант, — пронеслось в голове у ЧК. — Чем-то заражён. А теперь — я». Он не боялся боли. Боялся неизвестности. Боялся того, что не мог объяснить. Катя стояла у стены. Смотрела. — Можно руку? — спросила она. Тихо, почти шёпотом. ЧК смотрел на неё. Мгновение. Другое. Протянул. Его собственная кровь стекала на пол, на обувь, густо, обильно. Точно сосуд перебил. Она сорвала перчатку — дырявую, в крови. Бросила в ведро. Взяла его руку — невесомо, но уверенно. Её пальцы были тонкими, холодными. ЧК почувствовал это прикосновение — и что-то внутри него дрогнуло. Она промыла водой. Обычной, из фляги, которая стояла на столе. Вода была холодной, ржавой, с запахом железа. ЧК чувствовал боль — но уже не такую острую. С каждым её движением боль отступала. Потом Катя зажала палец в своей руке. Просто — сжала. Он чувствовал её тепло, сухость ладони. Боль ушла сразу. Не постепенно — в один миг. Будто кто-то выключил рубильник. Он смотрел на свой палец. Кровь остановилась. Порез затягивался — прямо на глазах. Не шрам — рубец, белый, тонкий, как нитка. Катя не отпускала. Задержала руку дольше, чем нужно. ЧК заметил. Пальцы её чуть дрожали. Она смотрела на его руку, как будто видела что-то, чего не видел он. Потом она разжала ладонь. Отошла к стене. Опустила голову. — Заражения не будет, — сказала она тихо, в пол. — Можете не переживать. Волынов хотел что-то спросить — передумал. Отвернулся к столу, начал собирать инструменты. Его руки дрожали. ЧК смотрел на Катю. — Как ты это сделала? — спросил он. — Не знаю, — ответила Катя, не поднимая головы. ЧК молчал. Он не верил в чудеса. Не верил в мистику. Верил в скальпель, в патроны, в приказы. В то, что можно потрогать, взвесить, пересчитать. Но палец зажил. Не через неделю — за секунды. Он пошевелил пальцем — тот двигался нормально, без боли, без скованности. «Как?» — вертелось в голове. Ответа не было. — Уберите, — сказал он Волынову, кивнув на тварь. Голос его был сухим, без эмоций. Сам пошёл к выходу. Не оглянулся. Но в голове его стучало одно слово: «Зачем?». Он спрашивал себя, зачем она помогла ему. Он мог бы умереть от заражения. Или не умереть. Но она помогла. Потому что не хотела его смерти. Или потому что хотела что-то доказать. Он вышел в коридор. Там было темно. Он постоял, прижавшись лбом к холодной стене, и выдохнул. «Не понимаю, — подумал он. — Ничего не понимаю».