Пожалуйста, не умирай

Комендант вернулся под вечер. Усталый, злой — собрание затянулось, Москвин требовал цифры, которых не было. — Берзина ко мне, — сказал ЧК, еще заходя в кабинет. Голос — сухой, с металлической ноткой, которая не предвещала ничего хорошего. Чеслав снял фуражку, бросил на стол. Пальцы — нервные, сжатые в кулак, — потянулись к воротнику кителя, ослабили его, но не расстегнули. Под глазами — тени от бессонницы, резче, чем обычно. Он прошёл к столу, сел, сжал переносицу пальцами, чтобы снять напряжение, — не вышло. Берзин пришёл через минуту. Бледный, с дёргающимся подбородком. На лбу выступила испарина — он не успел её вытереть, и капелька скатилась по виску. Форма была застёгнута на все пуговицы, но верхняя — наспех, криво. — Что в Берилаге? Берзин стоял перед столом, вытянувшись в струну. Говорил деловито, сухо, как читал рапорт: кто, когда, где. Что успел предотвратить. Что виновный уже в карцере, «думает над поведением». Его кадык резко дёргался при каждом слове. — Думает, — повторил ЧК. Голос был тихим. Берзин не понял — одобрение или угроза. Он только сглотнул — сухо, громко. — Так точно, товарищ Корбут. Будет наказан по всей строгости. Чеслав встал. Не спеша, плавно, как зверь перед прыжком. Он опёрся ладонями о стол, наклонился вперёд. Китель натянулся на плечах. Берзин не попятился — но подбородок его затрясся, и он переступил с ноги на ногу. — По всей строгости? — переспросил ЧК. Берзин молчал. Молчание длилось несколько секунд. Тяжёлых. — Я тебя спрашиваю, начальник охраны: по какой такой строгости? Посадили в карцер? Подумает? Потом выйдет и продолжит? — ЧК повышал голос, и Берзин видел — кровь прилипла к лицу коменданта, на бледных щеках проступили красные пятна. — Ты допустил! У тебя под носом! Мою…пленницу… — ЧК запнулся. Его челюсть сжалась — так, что желваки заходили под кожей. И вдруг заорал: — Я повешу этого выродка! Своими руками! Всем виселицы сооружу! Всех… — он не договорил. Берзин молчал. Смотрел в пол. Руки его — опущенные вдоль тела — вздрогнули. Пальцы сжимались в кулаки и разжимались, сжимались и разжимались. ЧК резко замолчал. Повернулся к стене. Там, на полке, в стеклянной банке с мутным формалином, плавала двухголовая крыса. Её шёрстка — серая, слипшаяся от жидкости — торчала в разные стороны. Вокруг неё, на дне банки, осели мелкие тёмные хлопья. ЧК смотрел на неё. Дышал тяжело — ноздри расширялись, плечи поднимались и опускались. Только его рука, лежащая на столе, дрожала — едва заметно, но дрожала. Потом — выдохнул. Размеренно. Собрал лицо. Лёд. Сталь. Резко одёрнул китель, поправил воротник. — Приведите её ко мне, — сказал он. Голос снова ровный, казённый. — В кабинет. — Слушаюсь, — Берзин уже развернулся. — И ключи от её камеры. Всем сдать. Оставить только Волынову. Мне. Тебе. — Он произнёс это чётко, с расстановкой. — Есть. — А остальным — не иметь доступа. — Его голос стал ниже, твёрже. Берзин кивнул. Пот заливал ему лоб, стекал по бровям. — Отставить, — тут же сказал Корбут. — Ключи оставить как были. Охрану сменить. Карцер — усилить. — Есть. — Вон. Берзин вышел. Его шаги в коридоре были быстрыми — почти бегом. Чеслав остался один. Смотрел на крысу. Свет лампы отражался в стекле банки, создавая блики, которые двигались по стене. «Две головы, — подумал он. — Одна думает, другая — жрёт». Он сел за стол. Взял бумагу. Снял колпачок с ручки — на мгновение завис. Потом медленно, тщательно вывел: «Приказ № 118. Охранника Зыбина — в расход. По данному поводу соорудить виселицу. Исполнить на следующий день после подписания, публично». Поставил подпись. Отложил ручку. Посмотрел на бумагу. Потом перевернул её лицом вниз. Катю привели через полчаса. Берзин лично подвел её в кабинет, закрыл дверь. Его шаги затихли в коридоре. Катя стояла у стены, смотрела в пол. Синяк на скуле слегка пожелтел, но был виден — тёмно-синим, размытым пятном. Следы от пальцев на шее стали фиолетовыми — отчётливыми, длинными, как багровые ветки, обхватившие горло. Волосы — спутанные, убраны за уши, но несколько прядей выбились и падали на лицо. На рукаве платья — грязное пятно, там, где она вытирала слёзы. — Подойди, — сказал ЧК. Она подошла. Остановилась у стола. Плавно. Тихо. Руки её висели вдоль тела — спокойно, но пальцы слегка подрагивали. Она не поднимала головы — смотрела на его руки, на стол, на бумаги. Взгляд Чеслава бегал по её лицу, шее, новым царапинам, синякам. Он смотрел долго — не отрываясь. Катя чувствовала этот взгляд — тяжёлый, цепкий. — Ударил? — спросил он. Голос — низкий, с хрипотцой. — Да, — ответила Катя. Коротко. — Больно? — Терпимо. ЧК выждал паузу. Думал. Постучал пальцем по столу — пару раз, коротко. — Он мёртв, — сказал он. — Завтра. — Он смотрел не на неё, а сквозь неё. Как будто видел что-то там, за её спиной. Катя подняла голову. Её глаза — светло-голубые, с красными прожилками от бессонницы — встретились с его левым глазом. Только на секунду. — Зачем вы мне это говорите? — Чтобы ты знала: в моём Берилаге никто не трогает моих… — он запнулся. Его челюсть сжалась, но он выдавил: — Моих пленниц. Катя смотрела на него. Её лицо было спокойным — только губы чуть дрогнули. Потом она лишь сказала: — Спасибо. Он не ответил. Хмуро посмотрел на её глаза. Подошёл. Остановился вплотную — так близко, что она увидела каждую морщинку, каждый шрам на лице. Взял её за подбородок — не больно, двумя пальцами. Большой палец лёг на скулу, чуть ниже синяка. Мизинец коснулся шеи, где начинались фиолетовые следы. — Ты не боишься меня? — спросил он. Голос его стал тише. Почти доверительным. — Нет, — сказала Катя, не отводя взгляда. — Почему? — Потому что вы не сделали мне больно. Даже когда могли. ЧК провёл большим пальцем по ссадине на синеющей щеке. Легко, почти невесомо. Он смотрел на эту ссадину — на то, как кожа вокруг неё покраснела, как на самом краю запеклась капелька крови. Его палец задержался на мгновение дольше, чем надо. Потом он отпустил — резко, будто обжёгся. — Иди, — сказал он. — Отдыхай. Катя пошла к двери. Её шаги были тихими — почти беззвучными. Она взялась за ручку, остановилась. Повернулась. — Комендант, — шепнула она. — Что? — У вас сегодня болит голова? — Нет, — ответил ЧК, провожая ее взглядом. — Хорошо. Она вышла. ЧК остался один. Смотрел на руку, где только что лежал её подбородок. Он поднёс эту руку к лицу, посмотрел на пальцы. На то, как на большом пальце осталось красное пятно — от засохшей крови из её ссадины. Резко моргнул, сжал губы — до белого. Отвёл руку. Зажмурился. Потом открыл глаза и с силой ударил по столу. «Умрёт, — подумал он. — Нехуй трогать моё».