Пожалуйста, не умирай

Дни потянулись тихие, серые, похожие один на другой, как шпалы под колёсами поезда. Катя почти постоянно просто сидела на лежанке или спала. Бетон был шершавым, пах пылью и ржавчиной, вбирал тепло её тела, отдавая взамен только сырость. Она ела, когда приносили — механически, не чувствуя вкуса. Молилась — кому-то, кто был выше бетонных перекрытий и мигающих ламп. Шёпотом, в темноту, сжимая пальцы в замок. Думала. О доме. О матери. О том, зачем она здесь. Её сектор стал ещё тише. Заключённые почти не шумели, не дрались. Волынов приходил реже — задерживался у двери, смотрел на неё через решётку, вздыхал и уходил. Берзин — никогда. Иногда, под утро, она слышала тяжёлые шаги в коридоре. Сапоги с металлическими набойками. Останавливались у её двери. Замирали. ЧК не заходил. Стоял снаружи, за решёткой, смотрел на свою игрушку и молчал. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, даже сквозь закрытые веки. Но не поворачивалась. Сидела, рассматривая бетон, и ждала, когда он уйдёт. *** ЧК назначили провести военную операцию, вести одну из групп для захвата секретного бункера. Ничего толком не сказали, только то, что там множество припасов, которые хотят спрятать от Красной линии. Корбут, конечно, был хирургом по призванию, но комендантом по должности, так что кто он такой, чтобы отказать генсеку Красной линии. И вот, операция шла к своему логичному завершению — их, его победе. Корбут стоял на вышке, заложив руки за спину, и смотрел, как горит тоннель. Дым ел глаза, даже здесь, на командном пункте; воздух спёкся в бетонную пыль, оседал на зубах мелким песком. Внизу, на путях, бронепоезд Красной линии уткнулся в баррикаду из щебня и перегоревших вагонов — спартанцы отбивались из последних сил. Оборона Д6 трещала по швам, как старая шкура мутанта. Да, спартанцы были высокоподготовленными бойцами, но у красной линии бойцов было больше. Гораздо больше, так что никакой профессионализм не не поможет. Он не чувствовал ни страха, ни азарта. Только холодную, выверенную ярость человека, который привык выигрывать. Пехота перекатывалась от укрытия к укрытию, оставляя за собой трупы. Он провёл языком по губам — солёная гарь, вкус победы. Пальцы, сжатые за спиной, побелели на костяшках. И тут кто-то заорал в рацию: «Взрывчатка! У них взрывчатка!». Корбут еле успел среагировать. Тоннель дрогнул от подрыва конструкций. Потолок пошёл трещинами, по платформе покатились бетонные глыбы. Кто-то схватил его за плечо, поволок — ЧК вырвался, но в следующую секунду стена рядом превратилась в фонтан пыли, и его отбросило назад. Он очнулся под грудой обломков. Левый глаз не открывался — заплыл от крови, кажется, не своей. Рядом лежал молодой парень — его адьютант — и смотрел в потолок пустыми глазами. Отдал свою жизнь на благо красной линии. ЧК вылез, опираясь на локти, — ноги дрожали, левая рука не слушалась, рукав кителя почернел, пропитался чем-то тёмным и липким. При каждом вздохе в груди что-то хрипело, скрежетало. «Взрыв, — понял он. — Они подорвали туннель». Дым съедал лёгкие, в висках пульсировала то ли старая мигрень, то ли контузия. ЧК перешагнул через тело, переждал, пока мир перестанет вращаться, и пошёл к выходу. Поморщился — каждый шаг отдавался в груди. Всё, что было внизу, осталось внизу. С парнями. С бронепоездом. С мечтой о неприступном бункере. Когда он вывалился на свежий воздух — в смысле, в туннель вентиляции, — его подхватили санитары. Волынов потом перевязывал, молча, не глядя в глаза. Конечности на месте — хорошо. Остальное заживёт. — Товарищ Корбут, — тихо спросил адъютант, какой-то новый, лицо которого он видел впервые. — Что передать Москвину? ЧК посмотрел на свои пальцы. Целые. Сжал их в кулак, разжал. Потом сказал: — Передай, — голос его был сухим, без эмоций, — что спарта спровоцировала взрыв и Д6 пал. С бойцами. С бронепоездом. Завалило. Адъютант записал, не поднимая глаз. ЧК закрыл глаза — оба, и живой, и стеклянный. *** Боль пришла не сразу. Сначала — просто тянущее чувство в груди, будто кто-то вязал узел за узлом. Катя подумала — сердце. Потом — голова, тяжесть в затылке, ломота в костях. Не её боль. Чужая. Множественная, рваная, разлитая по всему тоннелю. Будто тысячи голосов кричали и не могли остановиться. Она сжалась в углу, прижалась спиной к стене. Пальцы впились в колени — костяшки побелели. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться от того, что чувствовала — но боль просачивалась сквозь веки, сквозь кожу, сквозь всё. «Смерть, — поняла Катя. — Много. Слишком много. И я чувствую». Она не знала, откуда идёт боль — с востока, с запада, с поверхности, — знала только, что она массовая. Бессмысленная. Жёсткая. Взрывная волна прокатилась по метро, и Катя осела на бетонный пол. Она не плакала. Только дышала часто-часто, раз за разом, как выброшенная на берег рыба. Когда приступ прошёл — через час, через три, она не считала, — Катя поднялась, доковыляла до лежака и легла, свернувшись калачиком. Лицо — бледное, мокрое от пота. Руки дрожали. Она подтянула колени к груди, спрятала лицо в локтях. Волынов заглянул под вечер, увидел — побелел. — Что с тобой? — спросил. Он стоял в дверях, не решаясь подойти ближе. — Ничего, — ответила Катя. — Кто-то умер. Много кто. Волынов не переспрашивал. Только принёс воды и ушёл. Поставил кружку на пол, у прутьев, и вышел, не оборачиваясь. *** ЧК очнулся на узкой койке в лазарете. Свет резал глаза — даже тусклые лампы казались раскалёнными. Он зажмурился, но свет пробивался сквозь веки — жёлтый, болезненный. Грудную клетку давило, каждый вдох отдавался в позвоночнике тупой, пульсирующей болью. «Лёгкое, — понял он. — Пробито». Волынов стоял рядом, перебирал инструменты на столике. Блестели зажимы, скальпели, какие-то трубки. Он не смотрел на ЧК — только на свои руки. — Осколок, — сказал Волынов, не оборачиваясь. — Сидит глубоко. Сам не выйдет. — Ну, значит, доставай, — ЧК попытался приподняться — боль резанула, и он рухнул обратно. Пот выступил на лбу, пальцы вцепились в край койки. — Нужен второй врач. — Зови кого хочешь, но достань,— ЧК дышал тяжело, через силу, но все равно приказывал. Волынов помолчал. Потом сказал: «Я позову». Вышел. ЧК остался один. Смотрел в потолок. Лампы мигали. Катя появилась через несколько минут. Неслышно, как тень. Белая хламида поверх серого костюма, волосы собраны в низкий пучок. Бледная. В глазах — никакого удивления. Она смотрела на ЧК — на его рану, на бинты, на инструменты. Оценивала. Волынов шёл следом, раскрывая рот, чтобы объяснить ситуацию: — Осколок в лёгком, — начал он. — Нужно… Катя угукнула. Не громко. Волынов замолчал. Она посмотрела на ЧК. Тот смотрел на неё — левый глаз приоткрыт, правый залит кровью, но стеклянная линза осталась на месте. Она встретила его взгляд — спокойно, без страха. — Поможешь? — спросил Волынов. Катя перевела взгляд на него. В её взгляде не было вопроса. Только спокойная, выжженная уверенность. Кивнула. Подошла к столу, взяла перчатки. Надела. Не торопясь, по-хозяйски. Пальцы — тонкие, уверенные — натянули резину, расправили на запястьях. Потом взяла скальпель. Проверила лезвие — большим пальцем, легко, не глядя. Волынов начал объяснять план — что резать, где искать, чем прижигать. Катя слушала краем уха. «Всё ясно, — думала она. — Осколок в нижней доле. Достать можно через пятое межреберье. Но без вентиляции — рискованно». Она посмотрела на ЧК. Тот уже бредил — губы шевелились, но слов не было. Катя взяла скальпель. — Начинаем. Операция длилась три часа. Анестезии не хватало — ЧК дёргался, стискивал зубы, но не кричал. Волынов держал зажимы, подавал инструменты, вытирал пот с её лба. Катя работала молча. Пальцы не дрожали. Даже когда нащупала осколок — маленький, рваный, въевшийся в лёгочную ткань. Осторожно обошла сосуды, поддела края раны, извлекла. Осколок упал в лоток. Волынов выдохнул. — Кровотечение, — сказал он. Катя не ответила. Прижала тампон, подождала. Кровь не останавливалась. Она надавила сильнее, чувствуя, как тёплая влага пропитывает марлю. Волынов лишь покосился, одобрительно кивая. — Зажим, — сказала она. Доктор подал. Катя пережала сосуд, зашила. Игла входила в кожу ровно, как по линейке. — Отпускай. Волынов отпустил. Кровь не пошла. Катя наложила швы, обработала рану. Отступила. Сняла перчатки — в ведро. Перчатки упали глухим шлепком. — Все, — сказала она. Волынов смотрел на неё. В его глазах было что-то — не удивление, не страх. Что-то похожее на благоговение. — Спасибо. Катя не ответила. Села на стул в углу, сложила руки на коленях. ЧК не приходил в себя. Дышал ровно — наркоз ещё не отпускал. Волынов закончил с инструментами, вышел. Катя осталась. Сидела неподвижно. Смотрела на его лицо — бледное, мокрое, с запёкшейся кровью на левой щеке. Шрам на левой щеке был виден особенно чётко — белый, тонкий, как нитка. Глаза закрыты, дыхание — тихое, неровное. ЧК стонал во сне — может, от боли, может, от чего-то другого. Катя подошла, присела на край койки. Взяла его руку — холодную, сухую. Пальцы его дрогнули — она сжала их мягко, осторожно. — Тише, — сказала она. ЧК не услышал. Но руку не отнял. Катя осталась. До утра. И на следующую ночь. Она сидела на краю койки, положив голову ему в ноги, и слушала, как он дышит. В лазарете было тихо. Лампы мигали только.