Пожалуйста, не умирай

Взрывы и выстрелы гремели один за другим. Стены дрожали, с потолка сыпалась крошка. Катя сидела в комнате коменданта, прижавшись спиной к стене, и считала удары. Не взрывов — сердца. Комендант куда-то выбежал, она не знала куда, но надеялась, что он сейчас ворвётся в комнату и её успокоит, всё объяснит. А потом боль разорвала грудную клетку. Не её — чужая, острая, как лезвие. Катя рухнула на колени, схватилась за грудь. «С ним. Что-то с ним». Это было не предчувствие — знание. Точное, как удар ножа. Она не помнила, как вскочила. Как выбежала в коридор. Пули свистели мимо — не задевали. Дерущиеся расступались, будто не замечали. Она бежала туда, куда вело сердце — к кабинету с табличкой "Комендант". Ноги несли её сами — она не управляла ими. Только чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Дверь была открыта. Внутри — дым, гарь, опрокинутая мебель. Катя замерла на мгновение, втягивая воздух — он жёг лёгкие. Пахло кровью, порохом и чем-то сладким, тошнотворным — формалином из разбитых банок. На пороге стояли трое. Томский — молодой, но уже седой, обнимающий девушку со знакомым лицом. И другой — Григорий Носов, заключенный, видимо, уже бывший, с шестипалой лаской на плече. Тварь клацала зубами, скалилась, но не бросалась. Катя проскользнула мимо них. Не спросила разрешения. Не посмотрела. Всё её внимание было приковано к тому, что скрывалось за ними. Она рухнула на колени перед грудой обломков — стеллажи, бумаги, битое стекло. Руки впились в бетонную крошку, пальцы заскребли по полу, не чувствуя боли. — Чеслав! Он лежал под завалом, лицом вниз. Из-под него растекалась лужа крови — тёмная, густая. Рядом валялась заточка — та самая, которой Томский пробил ему грудь. Катя смотрела на эту лужу, и в голове у неё что-то оборвалось. Не мысль — что-то глубже, древнее, животное. Тот самый звук, который издают, когда теряют все. Катя схватилась за край стеллажа. Дёрнула — не поддался. Дёрнула ещё раз — без результата. Руки дрожали, но она не останавливалась. — Не трогайте! — заорала она. Голос сорвался, превратился в хрип, в рык. — Уйдите! Уйдите все! Она вытащила его из-под завала не помня себя. Доски, железо, бетонная крошка — летели в стороны. Рваные края стеллажей царапали руки, но Катя не чувствовала. Она смотрела только на него — на его лицо, бледное, неподвижное. На его губы, синие, сжатые. На его грудь — она не поднималась. Она подтащила его к себе, прижала спиной к своей груди. Вокруг — огромная лужа крови, смешанная с формалином из разбитых банок. Пахло сладковатой химией и железом. Двухголовая крыса плавала в луже, перевёрнутая вверх лапками. Катя не смотрела на неё — она смотрела только на него. Катя оторвала от своей рубашки длинную полосу — ткань легко поддалась, старая, истончённая стиркой. Скомкала, прижала к ране. Тряпка намокла мгновенно — алая, горячая. Она вжала её в рану — глубже, сильнее. Заменила другой, прижала сильнее. Кровь не останавливалась. Она чувствовала, как она просачивается сквозь ткань, как теплеет между пальцев. ЧК был бледнее смерти. Губы синие, веки сомкнуты, даже левый глаз не пробивался сквозь ресницы. Катя обняла его, прижала к себе, закрывая от всего мира — от дыма, от криков, от чужих взглядов. Она чувствовала его вес, его тепло, которое уходило с каждой секундой. — Пожалуйста, не умирай, — зашептала она. Голос дрожал, срывался. — … или мне придётся тоже. Она не знала, что это значит. Но слова вырвались сами — из той глубины, где не было мыслей, только чувства. Она запела — негромко, надрывно. Слова рождались прямо сейчас, без подготовки, без смысла — только боль, выливающаяся наружу: Свет погас, тоннель молчит, В сердце — дыра, и время не лечит. Я не хочу видеть, как ты уходишь в ночи, Пожалуйста, не умирай, или мне придётся тоже. Слёзы текли по щекам, падали ему на лицо, смешиваясь с кровью. Катя рыдала, прижимая его к себе, качаясь из стороны в сторону. Она не стеснялась слёз. Она не думала о том, кто её видит. Было только одно: он не должен умереть. Не сейчас. Не так. Не с ней. Не забирай, не уходи, Дай подышать мне, дай поверить, Что за поворотом не будет петли, Что ты сам скажешь: «Еще не время». Копившийся ком заставил закашляться, истерический плач вырвался. Она сжала ЧК сильнее, вдавливая его в себя, будто пытаясь перелить свою жизнь в его умирающее тело. — Не умирай. Не умирай. Не умирай, — шептала она, как мантру, срывным голосом. — Пожалуйста... Лампа на потолке мигнула и погасла. В кабинете стало темно. Только её шёпот и его хриплое дыхание — если оно ещё было. Катя не знала. Она не могла проверить. Боялась, что если перестанет слушать — он перестанет дышать. — Я здесь, — сказала Катя. — Я никуда не уйду. Даже если ты меня прогонишь. Она поцеловала его в лоб. Он был холодным — как бетон под ней. — Слышишь? — прошептала она. — Я люблю тебя. ЧК не ответил. Катя сидела в темноте, обнимая его. Ждала. Время остановилось — или растянулось в бесконечность. Она не знала ничего. Чувствовала только тяжесть его тела, своё сердце, которое билось слишком быстро, и его — которое молчало. Чеслав перестал дышать. Катя почувствовала это грудью, щекой, каждой клеткой тела, прижатой к его остановившейся груди. Ни хрипа, ни тепла из полуоткрытых губ. Только тяжесть, которую не удержать. В коридоре ругались. Голоса нарастали, стены не держали звук. Катя слышала их — но не слушала. Они были где-то далеко, в другом мире. Её мир сузился до одного человека, который лежал в её руках. — Эта мразь моих парней на опыты отдал! — голос Томского, рваный, злой. — Молодых, здоровых, которые воевали за правду! Он их гэмэчелами делал! На смерть послал! Колю на смерть послал! Катя закрыла глаза. Она не хотела этого слышать. Она хотела только тишину. — Толя, он уже и так почти мертв, — спокойный, усталый женский голос. — А я хочу смотреть, как он подыхает! Катя прижалась щекой к голове Чеслава. Волосы — липкие, в крови. Она не чувствовала запаха. — У него баба, ты видишь? — низкий, хрипящий голос. — А Елену он не видел?! В клетке держал, скальпель к горлу приставлял! Выродком моего ребёнка назвал! А это я должен забыть?! — Никто не говорит забыть. — Я сам его задушу! Если не подохнет! Мразь! — что-то глухо ударило о бетон снаружи. Голоса бились о стену, но никто не заходил. Боялись. Или не хотели мешать Кате, её шёпоту, её странной тишине, которую она держала вокруг себя. Катя смотрела на лицо Чеслава в темноте. Она не видела его — только чувствовала. И вдруг она заметила: кровь перестала течь. Чёрная лужа застыла, впиталась в бетон. Пальцы, прижатые к ране, перестали чувствовать горячую влагу. Катя не поверила. Она прижала ладонь сильнее — сухо. Кровь остановилась. Рана — чудовищная, зияющая, от грубой заточки — затягивалась. Прямо на глазах. Края кожи срастались, мышцы стягивали пустоту. Катя понимала, но не могла поверить. Она чувствовала боль — не его, свою. Она расползалась по телу, заполняла лёгкие, давила на сердце. Каждый вздох стоил ей недели жизни. Каждое мгновение, которое ЧК не дышал, возвращалось к ней годами. Тело стало тяжёлым, как мешок с бетоном. Руки налились свинцом, но она не разжимала объятий. Глаза норовили закрыться — веки слипались, в голове темнело. Катя боролась. — Не умирай, — шептала. — Не умирай. Не смей. Она запела снова. Срывающимся голосом, который превращался то в плач, то в рык. Тоннели чёрные, сырой бетон, Но в сердце — свет, пока ты рядом. Ты обещал, что мы уйдём вдвоём, А теперь засыпаешь с пустым взглядом. Слова путались, обрывались, тонули во всхлипах. Я слышу шаги у дверей, Чужие голоса, чужая злоба. Не отдавай меня им, не смей, Я не хочу быть ничьей, только твоей. Умоляю. Катя заметила, когда он вдохнул. Сначала ощутила толчок: грудь дрогнула, рвано, будто кто-то завёл мотор. Потом — хрип, глубокий, с присвистом, как будто лёгкие расправлялись после долгого сна. Губы Чеслава приоткрылись, втянули воздух — первый, осторожный, ещё не верящий себе. Катя почувствовала это всем телом. Всем, что осталось от неё — выжженным, уставшим, готовым сдаться. Он дышит. Он жив. Она выдохнула и заплакала тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в его спутанные волосы. Это были не слёзы горя — слёзы облегчения. Слёзы надежды, которая вернулась. — Слышишь? — прошептала. — Ты жив. Она не договорила — голос сорвался. Но это было не важно. Он дышал. Это было всё, что имело значение. Катя закрыла глаза. Только на секунду. Тяжесть навалилась на неё, как тоннель без света. Тело пылало. Она знала — эта боль останется с ней. Навсегда. Но он был жив. И это придало ей сил из какого-то неизвестного ресурса. Катя вдруг поняла — надо идти. Не оставаться. Не ждать, пока кто-то решит их судьбу. Туда, в темноту тоннелей. Здесь им не выжить — тупик. Она подняла ЧК, закинула его руку себе через плечо, обхватила за талию. Он привалился, почти повис, но ноги его сами переставлялись. Он шёл с ней. Он не бросил её. Она поверила, что он сам выбрал идти. Они двинулись. Насквозь. Шли мимо открытых камер, через разрушенного шлюза, мимо горящей бронемашины, мимо тел — своих и чужих. Берилаг проиграл. Катя не смотрела на лица — она смотрела только вперёд. Там, где ждала темнота тоннелей и, возможно, свобода. Они вышли в тоннель. Шли долго, прямо. Лампы не горели — только тьма, редкие капли с потолка и холодный, скользкий бетон под ногами. Катя чувствовала — дальше нельзя. Надо остаться в перегоне, укрыться, переждать. Она завернула в какой-то технический проход. Тупичок, пустой, только доски гнилые валяются. Ничего. Подойдёт. Она уложила его на бетон — осторожно, как ребёнка, подложив под голову свёрнутую куртку. Сама легла рядом, прижалась грудью к его плечу, вдохнула запах крови, формалина и чего-то живого, что ещё оставалось в нём. — Ты меня слышишь? — спросила она. ЧК не ответил. Только вздохнул. Катя закрыла глаза. Тело болело, но она чувствовала его тепло. Она прижалась сильнее, уткнулась лицом в его плечо. И позволила себе надеяться. Надеяться, что когда он откроет глаза — он увидит её. И тогда они уйдут вместе. Туда, где нет войны, где нет бетона, где есть свет. Или хотя бы там, где они будут дышать одним воздухом. Она не знала, выживут ли они. Но знала, что будет с ним до конца. Куда бы он ни пошёл. Потому что он стал её домом. Её единственным домом в этом мире из бетона и тьмы.