Пожалуйста, не умирай

Сухой прошёл уверенно, не оглядываясь. Шаг — мерный, тяжёлый, сапоги стучат по бетону. ЧК плёлся следом, чувствуя, как ноет каждая мышца, как голова гудит, а перед глазами иногда плывёт. Но спину держал прямо, и металлические набойники берц стучали, создавая уверенный вид. Даже когда внутри всё разваливается — снаружи должен быть порядок. Караулка оказалась тесной, как и всё на этой станции. Стол — массивный, из сколоченных досок, покрытый зелёным сукном, в пятнах — старых, бурых, от пролитого чая или крови, уже не разобрать. На столе — карта метро, старая, выцветшая, с пометками разного цвета. Пепельница, полная окурков, что-то еще тлело, выпуская тонкие струйки дыма. Кружка с остывшим чаем, на дне которой засохла коричневая кайма. В углу — железный шкаф, на нём видавший виды радиоприёмник с оборванной антенной. Стены — голый бетон, кое-где увешанные плакатами с разной старой символикой, которую ЧК не разбирал. Пахло табаком, мазутом и чем-то ещё — то ли старыми тряпками, то ли потом. Сухой сел за стол, положил руки на столешницу, сцепил пальцы. ЧК не ждал приглашения. Прошёл, сел на стул напротив — жёстко, резко. Спина прямая, плечи расправлены. Он знал, как вести себя в таких обстоятельствах. Показывать уверенность, даже когда её нет. Всем было понятно, что он в уязвимом положении. Ему — тоже. Но он просто не мог вести себя иначе. Сухой молча смотрел на него. На поведение, на то, как держался. Они зацепились взглядами. Напряжение повисло в воздухе, словно перед обвалом в тоннеле, когда стены ещё стоят, но воздух уже давит, и ты знаешь — сейчас что-то рухнет. ЧК не отводил глаз. Сухой — тоже. Тишина длилась долго — не минуту, не две. Казалось, каждый из них ждал, когда другой моргнёт первым. Наконец Сухой кивнул и начал: — У меня ещё были сомнения, но теперь они отпали. Как на мою скромную станцию занесло самого Корбута? ЧК напрягся еще сильнее. Во взгляде просочилась уязвимость — короткая, острая, как глоток спирта в мороз. Он отвернулся, сжал кулаки. Костяшки побелели. Спина осталась прямой, плечи — расправленными. Но внутри всё сжалось. Он понял: все-таки его узнали. Это было неизбежно, но от этого не легче. — Мне стоит вызвонить ганзейцев? Или, может, красных? Чеслав не мог понять: издёвка это или реальный вопрос. Только злобно посмотрел на Сухого, подбирая ответ. Его челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей. Сухой вздохнул, скидывая напряжение. Плечи его опустились, он откинулся на спинку стула. — Так, ладно. Начнём с того, что зла я вам не желаю. Мне даже как-то всё равно. Но я должен использовать ситуацию максимально выгодно для моей станции. — Он подался вперёд, локти легли на стол. — Я вам помог, а вы поможете мне. Идёт? Чеслав искал подвох. Искал насмешку или злобу в глазах начальника станции. Даже почувствовал напряжение в глазах от того, как часто бегали зрачки — слева направо, сверху вниз. Не нашёл. Только усталость. — О нас не должно быть известно никому, — хрипло, но твердо изъявил Чеслав. Сухой тут же поднял ладони, будто сдаётся. — Ладно, ладно. Договорились. Александр Алексеевич потянул руку в сторону шкафа, открыл дверцу — та скрипнула, не смазанная давно. Достал бутыль с какой-то мутной светлой жидкостью. Внутри плавали мелкие тёмные хлопья — непонятно, что за настойка. — Тебе явно надо расслабиться, — сказал он. Сухой достал два стакана — обычные гранёные, с оббитыми краями. Налил сомнительный напиток почти до краёв, пододвинул один к ЧК. Жидкость в стакане чуть колыхалась, пахнула спиртом и землей. Чеслав засомневался. Смотрел то на один стакан, то на другой, то на Сухого. Пальцы сжали собственное бедро — сильно, до боли. Сухой всё понял. Кивнул и быстро опрокинул стакан — одним движением, без остановки, как воду. Поставил на стол, выдохнул. Взглянул на Корбута, как бы приглашая повторить. Чеслав решился. Не любил пить — не любил терять контроль, не любил, когда мысли путаются. Но сейчас, наверное, это должно было помочь. Сделал большой глоток. Жидкость обожгла нёбо, язык, горло. Будто чистый спирт, разбавленный чем-то, с резкой грибной нотой — горькой, землистой, настырной. Она прокатилась по пищеводу, оставляя за собой жжение, и провалилась в пустой желудок. Чеслав поморщился, зажмурился, потом открыл глаза. Занюхал рукавом куртки — ткань пахла чужой стиркой, мылом, но это было лучше, чем ничего. Внутри всё обожгло. В голову ударило почти сразу — тепло разлилось от груди к вискам, заставило расслабиться мышцы, которые он не замечал, как сжимал. Сухой ждал. Не торопил. Только пальцы по столешнице постукивали — негромко, ритмично, как капли с потолка в заброшенном тоннеле. — Какого рода помощь вам нужна и что будет с девушкой? — выпалил ЧК на одном дыхании, стуча стаканом о стол. Недопитые остатки всколыхнулись внутри, почти доходя до края. Жидкость блеснула в свете лампы, качнулась, но не расплескалась. Лицо Сухого растянулось в улыбке. Не широкой — спокойной, чуть усталой. Он медленно долил стаканы, закупорил бутылку обратно и спрятал в шкаф. Чеслав наблюдал, всё ещё готовый вскочить, как взведённый курок, который вот-вот сорвётся с бойка, — в любой момент, если что-то пойдёт не так. Мышцы напряжены, пальцы сжаты. Он не доверял. Не мог. — Для начала будешь просто работать, — сказал Сухой, делая небольшой глоток. — А дальше мне потребуются от тебя знания, информация, Корбут. Он замолчал, раскатывая жидкость внутри стакана, смотря, как она бултыхается. Потом поднял глаза. — И что у вас там произошло? Всё-таки вас нашли просто в ужасном состоянии. В голове Чеслава снова промелькнули недавние горькие воспоминания, которыми он пока не был готов делиться. Не полностью. Он взял паузу, переводя дыхание, — воздух вышел с глухим свистом. — Нападение анархистов, — выговорил сквозь зубы Корбут. — Моя станция разбита. Плечи снова поднялись от напряжения. Только в этот раз к горлу подкатил ком, принося с собой чувство обиды и ненависти — горячее, как тот самый грибной самогон, который он только что пил. Рука Корбута непроизвольно потянулась к стакану. Ещё один большой глоток. На вкус теперь это пойло не было таким отвратительным — жжение привычно, горечь приелась. Или просто внутри уже всё горело, и разница стёрлась. Чеслав осушил стакан полностью. Поставил на стол с глухим стуком. Сухой резко встал. Протянул руку Чеславу — не через стол, глядя прямо в глаза. — Ладно, я тебя понял. Оставайся пока тут. Но лечение и жильё придётся отрабатывать, сам понимаешь. Пойдёшь в дозор для начала. ЧК ожидал продолжения расспросов — о Берилаге, о Кате, о том, почему он бежал, почему пришёл именно сюда, — отчего брови сами поднялись в удивлённом домике. Сухой не спрашивал. Не давил. Просто смотрел на него, давая время, чтобы сказать — или промолчать. Чеслав встал — ноги показались ватными, подкашивались. Он пожал руку. Рукопожатие было крепким, пришлось отвечать так же. Ладонь Сухого — сухая, тёплая, с мозолями на пальцах — держалась ровно, не дёргалась, не стремилась вырваться. ЧК не любил рукопожатия. Не доверял им. Но сейчас ответил. Крепко. Как когда-то — комендант. — Иди в лазарет, — кивнул Сухой на дверь, разрывая рукопожатие. — И рекомендую в зеркало глянуть на досуге. Последнего предложения Корбут не понял. Промолчал. Сделал первый шаг в сторону двери, ощущая, как подкосились ноги. Пойло было крепкое. Даже слишком. Голова гудела, перед глазами иногда двоилось. Чеслав качнулся немного, но сразу выпрямился, совладал с собой. Спина прямая, плечи расправлены. Он вышел. Коридор был пуст. Лампы горели ровно, но коридор почему-то наклонялся. Или ему казалось. ЧК придерживался за стену, шагая к лазарету. Металлические набойники цокали по бетону — цок-цок-цок. В голове шумело. Он шёл, считая шаги, чтобы не сбиться с пути. Один, два, три. Стены двигались медленно, как в замедленной съёмке. Четыре, пять, шесть. Он остановился у двери лазарета. Постоял секунду, собираясь с силами. Потом открыл её.