Пожалуйста, не умирай

ЧК направлялся в сторону караулки Сухого — тот просил зайти перед дозором. Чеслав поднялся из подплатформенной комнаты, потопал вдоль всей станции. Свет почему-то был только от аварийных ламп — редких, тусклых, разбросанных по сводам. Они задавали агрессивную красную ноту всему, что попадало в их луч. Люди, стены, палатки — всё казалось вымазанным кровью. Только в палатках светил привычный жёлтый. Сама станция была большой. Гораздо больше принадлежащей когда-то Чеславу «улицы Подбельского», просторнее, что ли. Потрепанные палатки зелено-бурого цвета стояли плотно — одна к другой, в каждом боковом проёме, в каждой нише. Люди сидели у входов — кто курил, кто переговаривался вполголоса, кто занимался делом. Но когда ЧК проходил мимо, все, как один, замолкали и косились. Было понятно — тут все всех знают. Чужаков — тем более. Он шёл, не глядя по сторонам. Но видел и чувствовал. Спиной, затылком, краем глаза. Каждый взгляд, каждый шёпот, каждое движение — он впитывал, как губка. В центральной части сохранились пилоны. Когда-то они были белыми или светлыми — теперь почернели, закоптились, покрылись слоем грязи, которую не смывали годами. Взгляд Чеслава скользнул вниз — и зацепился за знакомое лицо. Пьяница, которого он видел спящим на свином брюхе, теперь был на ногах. Шёл, шатаясь, и за плечо его тащил сурового вида мужчина. Пьяница упирался, пытался вырваться, что-то доказывал, пока его волокли куда-то в сторону тупика. — Петр Ильич, не в мою смену! Клянусь! Фраза прозвучала громко — и сразу улетела в толпу, растворилась, как крик в тоннеле, который некому услышать. Чеслав почему-то хмыкнул. Не успел понять — почему. Перед лицом возникла знакомая фигура. Сухой стоял в метре, заложив руки за спину. Не здоровался — просто смотрел. — А вот и ты, Седой. Пошли, переговорим, да и отпущу тебя. Корбут медленно перевёл взгляд на лицо мужчины. Кивнул — коротко, без лишних движений. Они двинулись к караулке. Шли быстро — Сухой шагал уверенно, не оглядываясь. ЧК не отставал. Металлические набойники цокали по бетону, смешиваясь с другими шагами, голосами, редкими звуками станции. Слышно было, как каждый житель станции считал своим долгом поздороваться с начальником. На лице Чеслава растянулась странная улыбка, будто эти фразы относились к нему. Нет, не теперь. Челюсть сжалась, пряча эмоции. По пути к Сухому подошёл плотный мужчина с густой бородой, в очках с чёрной оправой и медицинском халате. Что-то шепнул на ухо, косясь на ЧК. Потом быстро удалился, исчез в боковом проходе, будто его и не было. Сухой не замедлил шага, не обернулся. Только плечи чуть напряглись. В караулку ЧК зашёл почти привычно. Всё так же дерзко уселся на стул вслед за Сухим, уставился прямо в глаза начальнику станции. Командирская выправка тоже была на месте — не подводила. Спина прямая, плечи расправлены, даже капюшон не мог скрыть того, как он держится. — Что за странное прозвище? — Чеслав сразу вкрутил первую гайку в стержень разговора. Лицо Сухого даже немного вытянулось от удивления. Брови приподнялись, и он на секунду замер — будто переваривал наглость. — Ну, ты же седой, вот Седым и будешь. Или мне на всю станцию орать, чей ты сынок? Сухой тут же сбил всю спесь, вынуждая Корбута спрятать неуместный оскал. Чеслав дёрнул уголком губ, но ничего не сказал. Только сжал челюсти. Александр Алексеевич прищурился, бросая изучающий взгляд — скользнул по лицу, по плечам, по рукам, лежащим на коленях. — С парнями познакомился, значит, — как ни в чём не бывало начал Сухой. ЧК молчал. Только скула дёрнулась — раз, другой. — Ты смотри, ребята проверенные. Так что глупостей не твори. Скрутят мигом. Начальник откинулся на спинку стула, протягивая руку куда-то под стол. Чеслав угрозы не чувствовал — слишком спокойно, слишком буднично — но взглядом проследил. На стол лёг тяжёлый Тульский Токарев. Чеслав обхватил край стола, готовясь защищаться. В голове уже зрел план — как отбиваться, как уйти, как добраться до Кати, сколько шагов до выхода. Снаружи столько его людей. Без выстрелов не обойтись, если что — прибегут быстро. И тут самозарядный тяжёлый пистолет проскользил почти в руки Корбута. — Тебе ж оружие нужно. Вот, твой будет. Потом, глядишь, получше заработаешь. Лицо Сухого растянулось в самодовольной улыбке. Он специально? Проверял? Руки механически потянулись к оружию. Чеслав проверил магазин — полный. Затвор ходил плавно, смазан хорошо. Патрон в патроннике, предохранитель на месте. Всё, как положено. — Ах да, чуть не забыл, — Александр Алексеевич протянул ещё пару заряженных магазинов. Чеслав спешно попрятал их по карманам. ТТ зацепил за ремень под куртку, одним движением поправил, чтобы не болтался. — Тоннель спокойный, — пояснял Сухой, скручивая самокрутку и подкуривая. — Только челноки гуляют — и наши, и с Ганзы. Документы проверяйте, да и вся смена. Ну, парни знают, объяснят. Терпкий дым добрался до лица Чеслава, заставляя поморщиться. Он не любил этот запах. — Смену отработаешь, потом пойдёшь за девушку свою отрабатывать. На велосипеды, знаешь, что это? ЧК догадался. Система выработки электричества — живые двигатели. Удобно, он и сам такое хотел внедрить как-то, чтобы заключённые топливо экономили. Не успел. — Знаю, — Чеслав коротко кивнул. — Понял. Без проблем. Сухой выпустил дым в потолок. — Свободен. ЧК встал. Поправил ремень. Вышел. Коридор встретил его тем же красным прищуром. В голове тот же полумрак, что и на станции. Работа, дозор, Катя. Отправился к перрону, чеканя шаг, чтобы не думать. Там знакомые лица уже сформировали компанию. Борис сидел на мешке с песком, проверял калаш — передёрнул затвор, заглянул в ствол, поставил на предохранитель. Деловито, без лишних движений. Обойма о чём-то беседовал с Гнусом — тот слушал, чуть прищурившись, изредка кидал короткие фразы. Валера копался в вещмешке, складывая с брезента консервы, бинты, запасные рожки. Увидел ЧК — кивнул, улыбнулся. Чеслав беззвучно встал рядом с Борисом. Тот протянул руку для рукопожатия. ЧК нехотя протянул в ответ — ладонь в ладонь, холодную кожу в сухую, горячую. Сжал крепко. Борис кивнул. — Что, Седой, готов? — Готов, — ответил ЧК. — А не боишься? — Чего? — Так и не знаю, — Борис усмехнулся. — Потом сам расскажешь. Он отвернулся, проверил свой автомат, и команда закончила сборы. Обойма с Гнусом, как оказалось, спорили о том, где лучше сушить грибы — на вентиляции или на батареях. Гнус доказывал, что на вентиляции быстрее, но меньше. Обойма стоял на своём: «Зато больше, если разложить в несколько слоёв». Валера молча перекладывал бинты, иногда поднимал голову, слушал и снова утыкался в мешок. Борис перебил: — Ну, все в сборе. Двигаем. Ничего не забыли? Обойма улыбчиво ответил: — Картишки со мной! — и протянул руку Седому. Остальные тоже потянулись. Гнус — вяло, Валера — широко улыбаясь. Чеслав не любил рукопожатия. Слишком лично, слишком доверительно. Но сейчас — не отвернулся. Пожал каждому. По очереди. Не глядя в глаза. Борис первым спрыгнул на пути. Все последовали за ним. Корбут и Борис шли сзади, молча. Метр в метр, сапоги стучали в такт. ЧК нёс рюкзак — накинул без возражений, даже не спросил, что внутри. Вес был привычным, распределялся по лямкам, тянул вниз. Впереди Обойма и Гнус спорили о чём-то своём — то ли о патронах, то ли о бабах, то ли о лучшем способе разводить костёр в тоннеле. Валера топал посередине, иногда оглядывался на Бориса и ЧК, улыбался и снова отворачивался. Тоннель был широким, с редкими лампами, которые горели через раз. Пахло сыростью, старыми шпалами и чем-то неприятным — то ли гнилью, то ли ещё чем. ЧК принюхался, но не понял. Никто не комментировал. Впереди показался костёр. Люди, мешки, оружие — дежурные на сто пятидесятом метре. Увидели группу, замахали — по-свойски, не по-уставному. Один, молодой, белокожий, крикнул: — О, Обойма! А это что за хмурый тип? — Новенький, — ответил Илья. — Седым звать. — На работу наконец? — усмехнулся другой, постарше, с морщинистым лицом. — А ты думал, он у вас тут отдыхать будет? — Ладно, проходите. Там тихо сегодня. Только крысы шуршат. Обойма махнул рукой. Группа прошла мимо костра. ЧК чувствовал взгляды — на себе, на спине, на затылке. Он не оборачивался. Группа прибавила шагу. Ещё сто пятьдесят метров до пункта назначения. *** Дозорный пункт встретил их теплом. Костёр в железной бочке догорал, угли дышали ровно, без вспышек. Прежняя смена — четверо парней в похожих камуфляжных куртках — поднялась, пожала всем руки. Чеслав держался позади, чтобы не здороваться. Никто даже не заметил. Перекинулись парой слов с Обоймой. — Тишь, да гладь, — сказал старший, кивая в темноту тоннеля. — Даже крыс не слышно. — Ну, а мы посидим, — ответил Борис. Смена ушла, их шаги затихли в отдалении. Обойма тут же разложил карты — на ящике, застеленном куском брезента. Гнус присел рядом, Валера устроился на мешке с песком, поджав ноги. — На всех? — спросил Обойма, тасуя колоду. — На всех, — кивнул Гнус. — Седой, ты с нами? — Не играю, — отстранённо ответил ЧК. — Зря, — протянул Обойма. — Пульки не на кон, просто так. Седой не ответил. Отошёл к краю светового круга, сел на корточки, прислонился спиной к холодной стене. Бетон отдавал сыростью — он чувствовал её даже сквозь куртку. Автомат на колени, руки поверх. Борис подбросил в бочку несколько щепок — огонь взметнулся, осветил лица, заплясал по стенам. Больше вопросов не было. Обойма сдал карты. Гнус крякнул — недовольно, Валера заулыбался, глядя в свои. Зашуршали картонные листы, заскрипел песок под ногами. ЧК смотрел в темноту. Тоннель уходил в никуда — чёрный, без единого огонька. Лампы здесь не горели — экономили электричество. Только треск костёр, только их лица и шумные возгласы. Тишина. Пустота. И в голове тоже. Даже собственных мыслей не слышно — за последние несколько дней произошло столько всего, что мозг отключался сам. Быть в отстранении сейчас было даже приятно. Было что-то в том, чтобы делать только то, что укажут, не думая. Единственное — ноющая боль в груди не давала отключиться полностью. Её больше не глушило ничего, вот и вылезла наружу. Противная. Чеслав прижал ладонь к собственной груди, когда услышал шорох. Сначала — едва уловимый, как скрежет песчинок по бетону. ЧК не повернул головы — только глазами скользнул вправо, туда, откуда звук шёл. Обойма подкинул карту, выругался. — Тебе везёт, как утопленнику, — сказал Гнус. — А тебе не везёт, потому что ты не умеешь играть! — рассмеялся Илья. Чеслав шикнул в сторону группы, но его не услышали. Шорох повторился — ближе. ЧК разглядел тени. Несколько. Маленькие, юркие. Крысы? Да. Но будто крупнее обычных, с тусклой серой шерстью и красными глазами, которые отражали свет костра. Стая. Четыре, пять, шесть. ЧК не встал. Не подал виду. Только пальцы на коленях сжались. — Ребята, — тихо сказал он. — А? — Обойма поднял голову. — Не дёргайтесь. И тут одна из теней прыгнула. ЧК выхватил ТТ — без звука, без команды, без предупреждения. Выстрелил. Один раз. Пуля калибра 7,62х25 вошла в голову твари, та рухнула, дёрнулась, затихла. Вторая — прыгнула сбоку. ЧК перехватил пистолет левой рукой, правой выхватил нож. Удар — в горло, в бок, в живот. Визг, хрип, тишина. Третья — метнулась к ногам Гнуса. ЧК выстрелил ещё раз — пуля прошла в сантиметре от сапога Гнуса, вонзилась в стену. Тварь взвизгнула, забилась, замерла. Остальные разбежались. Тишина. Только звон в ушах от выстрелов. Обойма замер с картами в руках. Гнус побелел. Валера сжимал автомат, не понимая, что произошло. Борис стоял, выхватив нож — не успел. Всё кончилось. ЧК опустил ТТ, вытер лезвие о мешок с песком. Сунул пистолет за пояс, нож положил рядом. Сел на корточки, прислонился к стене. Автомат на колени, руки поверх. Уставился в тоннель. — Седой… — начал Обойма. — Тишина, — сказал Борис. Обойма замолчал. Гнус пересел подальше от места, где была тварь, отпинывая её в темноту. Валера положил автомат на колени. Борис сел на своё место, подбросил в костёр щепку. ЧК смотрел в темноту. Не оборачивался. Не объяснял. Слышал только карты, которые Обойма собрал и больше не раскладывал. Чувствовал, как Гнус иногда косился любопытно. Больше приключений не было.