Пожалуйста, не умирай

Палатка Николая встретила Чеслава запахом старости, въедавшимся в ткань, в дерево, в бумагу. Запах старого хлама, который годами никто не трогал, но продолжал хранить. Внутри было тесно, хотя снаружи палатка казалась большой. Вдоль стен — стеллажи с банками, коробками, пузырьками. Надписи от руки: «спирт», «йод», «марля». Посередине — стол, заваленный пожелтевшими бумагами. Старая керосиновая лампа коптила, бросая тени на лицо хозяина. Николай сидел на табурете, сгорбившись, и читал книгу. Толстую, в потёртом переплёте, обложки не было не рассмотреть. Шевелил губами — водил пальцем по строчкам, как ребёнок, который только учится читать. Он был гораздо ниже ЧК. Коренастый, с широкими плечами, лысеющий — на макушке уже просвечивала розовая кожа. Волосы на висках начали седеть — жёсткие, торчат в стороны, переходят в бороду — густую, чёрную с редкими серыми волосками. Очки в чёрной оправе чуть криво сидят на мясистом носу. На плечах мужчина накинул халат — старый, в пятнах, кое-где заштопанный. Рукава закатаны до локтя, открывая крепкие, волосатые предплечья. На первый взгляд — лет сорок пять, не меньше. Доктор поднял голову, когда полог хлопнул. — Николай? — выдохнул ЧК, остановившись у входа, не решаясь шагнуть дальше. Чувствовал себя лишним в этом пространстве. — Я, — ответил тот. — Чем обязан? Седой, верно? Он отвел немного в сторону книгу и взглянул на ЧК над ободом очков — спокойно, изучающе, без тени страха или подобострастия. — Сухой отправил, — ЧК выпрямился, вытащил руки из карманов, заложил за спину. — Мне надо анализ крови сделать. Николай вздохнул. Хлопнул книгой — глухо, будто ставя точку, — и шумно поднялся. Медленно, словно каждое действие было ему в тягость, доктор дошёл до одного из стеллажей, наклонился, упираясь одной рукой в колено, открыл нижнюю полку и стал там копаться. ЧК не шелохнулся. Стоял, оценивающе смотря на мужчину. Тишину нарушало только шуршание старых бумаг и редкое позвякивание стекла. Керосиновая лампа коптила, дым тянулся к потолку, смешиваясь с запахом пыли. Как же долго он ищет! Спустя минуту поисков нужное устройство было найдено. Николай достал белую коробку без опознавательных знаков, сдул с неё пыль и мелкую грязь, поставил на табурет. Коробка была старой, с оббитыми углами, но выглядела целой. ЧК хотел дёрнуться — выхватить оборудование и уйти. Терпение кончалось, каждая секунда отдавалась в висках тупой пульсацией. Он сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Сдержался. — Где образец? — спросил Николай. Чеслав опешил. Даже бровь полезла на лоб. — Дак не взял ещё, — ответил он. — Я сам хотел сделать анализ. Николай снял очки и слегка тряхнул головой. Из-под упавших волос блеснули чуть красые, усталые, но цепкие глаза. Он посмотрел на ЧК так, будто он только что сморозил глупость. — Сам?! — переспросил он и тут же отрезал: — Нет. Оборудование дорогое, ценное. Только я. Чеслав почувствовал, как скула снова задергалась. Пришлось приложить усилие, чтобы сдержать нервный тик. Челюсти сжались, желваки заходили под кожей. Воздух в палатке стал тяжёлым. — Я хочу присутствовать, — утвердил ЧК, делая небольшой шаг вперёд, будто ставя условие. Николай не отступил. Посмотрел на ЧК — долго, изучающе. Секунда. Другая. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Анализ девушке делать будем? — Да, завтра же, — ответил ЧК и уже отвернулся к выходу. Полог хлопнул за ним. На лице доктора мелькнула довольная улыбка. Он снова надел очки и взял книгу, но глаза его всё ещё смотрели на дверь. *** ЧК вернулся в палатку, думая об анализе. О крови, о микроскопе, о завтрашнем дне, который должен был принести хоть какие-то ответы. Он отодвинул полог, шагнул внутрь — и замер. Катя лежала на спине, раскинувшись, будто её сбросили с высоты. Одеяло сбилось, подушка упала на пол. Руки — поверх одеяла, судорожно сжаты в кулаки, костяшки побелели. Глаза открыты, но не видят — белки покраснели, зрачки прыгают, не фокусируясь, как у человека, который смотрит внутрь себя. Она дрожала. Всем телом — мелко, часто, страшно. Рита металась вокруг — поправляла одеяло, убирала волосы с лица, что-то шептала. Её руки двигались быстро, суетливо, но без толку. — Она не успокаивается, — сказала Рита, не глядя. — Уже пять минут. Я дала жаропонижающее, но не помогает. ЧК не слышал. Он уже был у койки. Отстранил медсестру плечом — мягко, но настойчиво. Сел на край, проверил пульс — частый, слабый, еле прощупывался. Потрогал лоб — кожа была сухой, горячей, как печь. Положил руку на грудь — сердце колотилось неровно, с перебоями, как двигатель, который вот-вот заглохнет. Взгляд скользнул по телу. Руки, ноги, лицо. Остановился на шее. Он наклонился, прижал пальцы к сонной артерии — тут тоже пульс слабый, как затухающий сигнал. Провёл по ключицам, по плечам — мышцы напряжены, твёрдые, как камень. Катя застонала, дёрнулась, но не проснулась. — Лихорадка, — шептал ЧК. — Держит. — Я дала… — Я слышал. Чеслав перевернул девушку на бок — осторожно, придерживая голову. Осмотрел спину, поясницу. Мышцы сведены судорогой — горячие, твердые, натянуты как тросы. — Спирт есть? — спросил, не оборачиваясь. — В тумбочке. Чеслав взял бутыль с мутной жидкостью, плеснул на ладонь. Запах ударил в нос — резкий, химический, больничный. Он задрал край её рубашки — там, где поясница, где мышцы, отвечающие за тепло. Кожа была бледной, влажной от пота. Начал растирать. Жёстко, ритмично, с полной отдачей. Сначала поясницу, потом плечи, потом ноги — икры, бёдра. Спирт впитывался в кожу, испарялся, забирал жар. Катя дёрнулась раз, другой — потом затихла. Дрожь стала реже, мельче, потом прекратилась совсем. Чеслав убрал руки. Вытер их о штанину. Проверил пульс — чуть ровнее. Он сидел на краю койки, чувствуя, как внутри, где-то под рёбрами, затихает липкая тревога. Она не ушла — просто прижалась, замерла в ожидании следующего толчка. — Теперь за ней надо следить, — сказала Рита. — Я… я могу. — Нет, — ЧК не повернулся. — Я сам. Рита ушла, тихие шаги затихли в коридоре. Чеслав укрыл Катю одеялом, заправил края, чтобы не сбилось. Поправил подушку. Сел рядом, на край. Осмотрел её лицо. Бледное, мокрое, с запавшими глазами и седыми волосами, разметавшимися по подушке, как паутина. Она выглядела старше — на десять лет, на двадцать. И в то же время — беззащитнее любого ребёнка. ЧК смотрел на неё, и внутри у него что-то сжималось. Не жалость. Что-то другое — страх. Он не боялся смерти. Он боялся того, что она умрёт без него. Катя дышала ровно — не глубоко, но без хрипов. ЧК закрыл глаза. Уткнулся лбом в одеяло, туда, где живот. Ткань была тёплой, чуть влажной. — Я здесь, — прошептал он. — Я рядом. Катя не ответила. Только выдохнула — чуть глубже, чем прежде. ЧК так и лежал. Уткнувшись лицом в одеяло, обнимая бессознательную девушку, чувствуя, как её дыхание — ровное, но такое слабое — почти не шевелит ткань. Грудная клетка ходила туго, будто лёгкие работали через силу. Он прижимал её к себе, будто пытался передать своё тепло, свою жизнь, свой воздух, как это делала она. Но это не работало. Она всё равно лежала холодная, бледная, далекая. Липкая тревога переросла во что-то тяжёлое. Не паника — хуже. Знание. Холодное, точное, как скальпель: «Ты не успеваешь. Ты всегда не успеваешь». Он хотел выдохнуть это чувство, но оно застревало в горле, душило, не давало дышать. Глаза защипало. Слёзы подступили, но привычно утонули где-то в глубине, как камни в болоте. Слёзы от бессилия, от ненависти к себе, от того, что даже сейчас, когда она рядом, он не может её защитить. Не может вылечить. Не может вернуть ту, которую помнил — с живыми глазами и слабой, но такой тёплой улыбкой. Страх потерять подобрался ближе, чем когда-либо. Не абстрактная угроза, не мысль «а вдруг». А почти осязаемая, холодная, как бетонные стены. Он чувствовал её кожей. Она была здесь. В этой палатке. В этом одеяле. В её замедленном пульсе, который он сжимал в своих пальцах. «А что, если анализ крови надо было делать неделю назад? — промелькнуло в голове. — Что, если уже поздно?» Тогда виноват будет только он, Чеслав. Никто другой. Опять. Виноват в том, что не настоял раньше. В том, что не потребовал, не выбил, не украл этот чёртов микроскоп, пока она ещё могла сидеть. В том, что откладывал. Сомневался. Ждал. Он почувствовал, как мелкая дрожь пошла по телу — от пальцев к плечам, от плеч к затылку. Не от холода, а от ярости, которую не мог выплеснуть. Чеслав вскочил, не помня себя. Кулак сжался сам — полетел в бетонную стену. Удар пришёлся костяшками о шершавую поверхность. Резкая, живая, отрезвляющая боль вспыхнула тут же. ЧК замер. Посмотрел на свою руку — костяшки сбиты, из ссадин сочилась кровь, капала на бетонный пол, оставляя тёмные пятна. Он размял пальцы, сжал в кулак снова, разжал. Боль уходила, пульсировала в такт сердцу. С ней уходила и паника. Чеслав выдохнул. Глубоко, как перед прыжком в ледяную воду. Размял кулак снова — пальцы слушались, хотя костяшки саднили. Он опустил руку, не спуская взгляда. Кровь ещё сочилась, но уже не так сильно. Чеслав снова сжал пальцы в кулак, снова разжал. Движение получилось плавным — без скованности, без дрожи. Полог входной двери лазарета хлопнул. Рита нервно шла за спиной Николая — не рядом, чуть сзади, как ученица, которая боится пропустить важное. Доктор проигнорировал Седого, даже не взглянул. Шаркающие шаги обогнули мужчину, не задев, но оставив за собой запах спирта — резкий, въевшийся в одежду. Николай подошёл к койке, достал иглу — тонкую, блестящую, из жестяной коробки, которую держал в кармане халата. Аккуратно протёр палец Кати спиртом, взял за руку, чуть сжал, потом уколол. Но кровь не пошла. Только тёмная точка на месте укола, которая не хотела превращаться в каплю. Николай нахмурился, подождал секунду, другую. Ничего. Лицо его стало серьёзнее, морщины залегли глубже. — Низкое давление, — тихо сказал он. — Плохо. Рита уже стояла рядом, протягивала шприц — длинный, стеклянный, с резиновым поршнем. Доктор обработал иглу и сгиб локтя Кати спиртом, взял руку девушки, нащупал вену. Точным движением — без колебаний, без дрожи — вогнал шприц. Жужжание люминесцентных ламп заглушило тихие звуки. Густая, тёмная кровь начала заполнять колбу. Медленно, но пошла — тяжёлая, вязкая, как старая смазка. Чеслав смотрел на неё, не отрываясь. Из вены Кати в стеклянную трубку. Следующая секунда — Николай вынимал иглу, не пролив ни капли, а Рита уже прижимала ватку к свежей ранке, зажимая пальцем. Доктор поднял голову. Посмотрел на ЧК — прямо, без стеснения. Потом щёлкнул пальцами перед его лицом. Резко, звонко. Чеслав моргнул. Удивился. Вышел из оцепенения. — Кровь идёшь смотреть? — спросил Николай. В голосе — ни намёка на тяжесть, которая была в его движениях минуту назад. Только деловая, спокойная уверенность. В голове был вакуум. Чеслав лишь кивнул и растерянно пошёл за Николаем, оглянувшись перед выходом на девушку. Она лежала неподвижно, бледная, почти сливаясь с подушкой. Рита уже склонилась над ней, что-то поправляла. Николай уже шагал к выходу, прижимая колбу с кровью к груди, как святыню, оставляя Риту ухаживать за Катей позади.