Пожалуйста, не умирай

Тоннель выплюнул его на станцию, как старая шахта выбрасывает отработанную породу. ЧК замер на въезде на станцию, давая глазам привыкнуть к яркому слегка-желтоватому свету. Люминесцентные лампы горели ровно, не мигали, только ослепляли, заставляя белки глаз щипать и чесаться. Проспект Мира гудел. Не как Рижская — суетливо и грязно. По-другому — деловито, настойчиво, с напором богатого рынка, где каждый продавец знает цену своему товару и не уступит ни патрона. Народ сновал туда-сюда — грузчики с тележками, женщины с детьми, охранники с автоматами. Иногда пробегали и уже знакомые образы — рижские брокеры уже налегке мчались навстречу ЧК и проносились мимо. Запах жареного мяса, доносившийся откуда-то из торговых палаток, скрутил живот Чеслава. ЧК двинулся вперёд, держась за лямки собственного рюкзака, как за спасательный поручень. Вдоль платформы тянулись торговые ряды — не навалом, а аккуратно, с вывесками, с ценниками. Продавали всё, что можно продать в метро. — Картофель жареный, свежий, только с огня! — кричал толстый мужик в засаленном фартуке, размахивая какой-то металлической палкой. Чеслав еле заметно прикусил губу, а лицо сжалось в жалостливую гримассу. Слюны во рту накопилось так много, что он сглотнул её, как воду из фляги. Пошёл мимо. — Карты! Схемы тоннелей! — вторил ему щуплый парень в очках, раскладывая перед собой пожелтевшие листы. Его палатка была окаймлена собственным источником света, от чего привлекала больше внимания, чем остальные. Но ажиотажа не наблюдалось. — Смартфоны! Старые смартфоны! Некоторые работают! — надрывался другой, тряся перед прохожими потрёпанными довоенными устройствами. Старые телефоны — такие маленькие коробочки, которые вмещали в себя огромное количество информации. Конечно, Чеслав как-то выпросил у отца такой ещё по юности. Телефон работал, даже аккумулятор менять не пришлось. Чеслава тогда на мгновение захватили цветные картинки, фотографии каких-то незнакомых людей, да и управлялся он тогда как-то странно — просто пальцем водить по нему было достаточно. Но интерес, конечно, в основном был механический. Как это всё туда запрятали? Маленький Чеслав тогда разобрал дивное устройство, поковырялся. Собрать, увы, уже не смогли. Но и интерес быстро спал. Всего-то проводки и платы. Как устроены внутри живые, было интереснее. ЧК усмехнулся, заметив желающих купить довоенное «чудо». Потратят деньги на бесполезное барахло. Дальше — картинки. Довоенные открытки с видами Москвы, чёрно-белые фотографии, вырезанные из журналов, самодельные плакаты с обнажёнными женщинами. Такие хотя бы не надо заряжать. Продавцы не кричали — тихо сидели, подзывая взглядом. ЧК прошёл мимо, не замедляясь. Впереди ещё виднелись множество палаток, и каждый хотел отгрести себе пару пулек из кармана Чеслава. Но это было на дело, не для развлечений. Он только проходил мимо, иногда одаривая взглядом товар. Одежда. Куртки, штаны, сапоги — ношеные, штопаные, но ещё крепкие. Висели рядами на перекладинах, как в настоящем магазине. Оружие. Автоматы, пистолеты, ножи, патроны — россыпью, в коробках, в самодельных кобурах. Седой задержался взглядом на лавке оружейника — тот встретился с ним глазами, закричал, зазывая купить. ЧК отвернулся. Голоса сливались в один назойливый гул. ЧК не останавливался. Шёл прямо, плечом раздвигая тех, кто не успевал убраться с дороги. И вдруг его качнуло. Ноги запутались между собой, обременяя Чеслава потерять баланс на секунду. Тяжёлая, вязкая слабость навалилась на плечи, на ноги, на спину. ЧК замер, ухватился за колонну, чтобы не упасть. Голова кружилась, перед глазами поплыли жёлтые круги. Усталость. Он не спал нормально уже двое суток. А впереди ещё долгий путь. В таком состоянии явно не до приключений, надо выспаться. ЧК совсем себя запустил, заботясь о Кате. Двойные смены, плохой сон, тревога, стресс. Всё вместе делало своё дело. — Вам плохо? — спросил кто-то рядом. ЧК поднял голову. Перед ним стояла женщина — молодая, с тёмными волосами, обвязанными в платок. Прижимала к ноге девочку, очень похожую на неё. Дочку, наверное. — Нормально, — ответил ЧК, выпрямляясь. — Не похоже, — она покачала головой. — Здесь есть ночлег. Палатки на дальней платформе. Недорого. Отдохнёте. ЧК хотел отказаться. Слова застряли в горле. Со времени начала похода прошло не более суток, а он уже собирается отдыхать, тратить ресурсы ни на что. И тут его накрыло. Тяжёлое, липкое чувство, которое он гнал от себя весь последний месяц, поднялось изнутри. Слабость физическую накрыла слабость внутренняя, которая заставила его проиграть. Томский и его отбросы пришли — и победили, потому что ЧК был слаб. Он потерял отца, потому что был слаб. Он не мог защитить Катю, потому что был слаб. А теперь он не может продержаться и суток без сна, чтобы просто дойти до цели. Суток. Он был слаб. «Ты всё тот же мальчишка, — сказал голос отца в голове. — Который разобрал телефон и не смог собрать. Который боится темноты и не умеет ждать». ЧК сжал челюсть. Зубы скрипнули. Он почувствовал, как к лицу приливает кровь — не от стыда, от ярости. Ярости на себя. Он хотел сказать женщине: «Я не слабый». Но вместо этого медленно опустил взгляд. — Сколько стоит? — спросил он. Голос был сухим, чужим. Он сам не узнал его. — Вроде пульки три за ночь, — девушка обвела его сочувствующим взглядом. Чеславу стало противно от этого взгляда и от самого себя. — Давайте, я помогу, — она потянулась к нему. Чеслав выпрямился и грубо, резко одернул ее руку. Он же как-то шёл до этого, дойдёт и до палатки. Не настолько ему плохо, чтобы ещё женщина вела его подручку. Та лишь кивнула и, улыбнувшись, пошла в сторону ночлега. Он двинул за ней. Чтобы идти ровно, понадобилось усилие. Это же не за секунду происходит. Он, может, уже и до этого шатался. Надо отдохнуть, чтобы восстановить контроль. Над телом, над ситуацией, над мыслями, над головой. Если подумать, с головой что-то явно было не так. Та ситуация с провожатым Антона, потом с таинственным исчезновением жителей Рижской. Надо выспаться, надо отдохнуть. Чеслав снова чуть качнулся, но вовремя напрягся, и это вышло почти незаметным. Наверное. «Шесть часов, не больше», — утвердил он себе. Искомые палатки уже приближались. Чеслав нащупал пальцами в кармане три пульки из скромных запасов и протянул девушке, когда та остановилась. Она даже не посмотрела на них, только проводила взглядом ЧК, пока он сбрасывал рюкзак и нырял в палатку, закрывая брезентовое подобие двери. Вырубился моментально. Едва успел накрыться шершавым, колючим одеялом, которое сейчас показалось ему самым мягким и самым тяжелым на свете. Пришло тепло, пришел комфорт. Ноги, налившиеся свинцом, только слегка дернулись, сбрасывая напряжение. *** Вечер на ВДНХ выдался тихим. Лампы в караулке горели ровно, без мигания — электричество на станции не экономили, но и не транжирили. Сухой сидел за столом, положив перед собой толстую амбарную книгу в потёртом кожаном переплёте. Пальцы, запачканные чернилами, бегали по строчкам, сверяли цифры, переносили в другой столбец. Грибной чай в кружке остыл. Сухой не замечал. Продукты на следующий месяц. Урожай грибов — в этом году, казалось, они вырастали больше обычного. Свиней на убой — хватало, но падеж среди молодняка увеличился, пришлось закладывать больше на замену. Мясо, крупа, фильтры, патроны, медикаменты. Цифры плясали перед глазами, складывались, вычитались, умножались на норму выдачи. Сухой откинулся на спинку стула, потёр переносицу. Глаза слипались, но он пока не мог позволить себе отдых. Станция — как живой организм, который требует постоянного внимания. Остановишься на минуту — начнутся проблемы. А проблемы, как известно, растут в геометрической прогрессии: мелкие притягивают крупнее и крупнее, а в итоге ты находишь себя заваленным плотной белой подушкой, без возможности пошевелить даже пальцем. Александр посмотрел на карту, висящую на противолежащей стене. Не всю, не метро целиком — только северную часть: ВДНХ, Рижская, Алексеевская и прилегающие тоннели. Красные пометки — зоны патрулей, жёлтые — опасные участки, чёрные — места, куда лучше не соваться. И схема в углу, под картой. Бережно прикреплённая собственной рукой для напоминания. Д6. Место, где всё пошло не так. Сухой смотрел на неё, не отрываясь. В памяти всплывали обрывки докладов: штурм Красной линией секретного бункера, взрыв, гибель сотен людей. И Артём. Его сын, который пошёл туда с Орденом. Приемный сын, который так и не смог ни разу назвать его «папа», потому что не вернулся. От которого даже тела не нашли — только жетон под завалами. Он всегда мечтал о большем и всегда был светлым парнишкой. Может, немного наивным, но добрым. Таких в метро почти не осталось. Сухой провёл пальцами по лбу, сгоняя напряжение. Медленно поднялся и выглянул за дверь караулки, выцепляя взглядом первого попавшегося патрульного. — Серёга, Петровича позови, будь добр, — попросил Александр Алексеевич, как только его заметили. Парниша улыбнулся и махнул ладонью: — Да, сейчас, дядь Саш. Сухой кивнул и закрылся. Василий Петрович не заставил себя ждать — уже через минут десять вошёл, не стучась. Низкорослый, плотный, в тёмной куртке, которая делала его почти незаметным в полумраке. Он был один из первых, кто поддержал Сухого в облагораживании станции и приспособлении под нужды людей. Бывший полицейский, тут был просто одним из охраны, но приближённый, доверенный. Сухой кивком пригласил Василия присесть на стул, и тот в пару тихих шагов оказался уже за столом. Внимательно осмотрел начальника станции, пытаясь без слов понять, что у того на уме. Александр Алексеевич не выдержал испытывающего взгляда и тяжёло вздохнул, сдаваясь. — Выясни, — Сухой помолчал, подбирая слова, — кто руководил штурмом Д6 у красных. Не генералы, не штаб — полевые командиры. Кто был там, на месте. Кто отдавал приказы. — Сухой, мы уже пытались, такой инфы на базаре не продают, — голос Петровича прозвучал хрипло и глухо, будто он сейчас заговорил впервые за день. — Надо найти, Вась. Я не могу так это оставить. Петрович цыкнул, слегка отводя взгляд, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. Усталость, которая обычно пряталась за его глухим голосом, на секунду пробилась наружу. — Ладно, Сухой, я поищу ещё. Только из уважения, — кратко сказал он и исчез так же бесшумно, как появился. Только дверь караулки мягко прикрылась за ним. Сухой остался один. Где-то под рёбрами неприятно защемило, что-то липкое, тяжелое. Тревога сочилась прямо в мозг, и способ отвлечься был. Александр достал из ящика кисет с послевоенным табаком и портсигар — старый, сохранённый в хорошем состоянии — с аккуратно нарезанной бумагой. Взял один листочек, и взгляд скользнул по тексту: …Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой, Мой грустный товарищ, махая крылом, Кровавую пищу клюет под окном, Клюет, и бросает, и смотрит в окно, Как будто со мною задумал одно. Зовет меня взглядом и криком своим И вымолвить хочет: «Давай улетим! Мы вольные птицы; пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора, Туда, где синеют морские… «Края… Туда, где гуляете лишь вы с Артёмкой, Сан Сергеевич», — вздохнул Сухой и засыпал буквы курительной смесью. Скрутил аккуратно, буднично, края чуть промочил языком и, наконец, подкурил, вдыхая токсичный, но такой успокаивающий дым. Глаза закрылись на минуту. Темнота, спокойствие — хорошо. Открыл, а те предательски снова вернулись на схему Д6. Там, под завалами, лежал жетон названного сына. И, возможно, кто-то знал, как он там оказался. Кто-то, кто выжил. Мысли завернули к Седому. К его седым волосам, к стеклянному глазу, к тому, как он держался — с выправкой командира, с повадками человека, привыкшего отдавать приказы. Он был с Красной линии и был там не последним лицом. Не надо было его так просто отпускать. Если он там сдохнет, то и девчонке капец, и информации никакой. Сухой винил сам себя: как он мог так проморгать?! Тяжёлый кулак ударил по верному деревянному столу.