Абстиненция

Сочинение на творческую тему. Только писать самому, и у соседа по парте не подглядывать. Иначе в чем смысл упражнения на развитие воображения, верно? Каким должен быть идеальный солдат? Важное уточнение, каким должен быть идеальный солдат в глазах, по мнению, и в восприятии идеального солдата? Где простирается та грань, что отделяет обычного солдата, среднестатическое, второсортное, пушечное мясо от идеального пушечного мяса высшего сорта? Которое ложится на поле брани, и сразу видно — Герой, коим будет гордится вся нация! Бурные овации прилагаются. Ну. До следующего такого одноразового героя. Поновее. С подвигами покруче, помасштабнее. Чтоб дух захватывало, а сердце замирало. С подписью в уголке видео «трюк выполнен профессионалом, не пытайтесь повторить это в домашних условиях». Но достижения забываются, подвиги стираются, а людям, живущим в таком переменчивом и непостоянном двадцать первом веке нужна вечная, и каждый раз новая стимуляция для мозга, что уже не вывозит концентрироваться на чем-то одном. Требует настойчиво по пять приятных и развлекающих раздражителей за раз, чтоб и многообразные звуки, и вспышки света и насыщенные запахи и все сразу. Хлеба и зрелищ, как гордо и кратко возглашали их предшественники. Быстрого дофамина, как говорят сейчас независимые эксперты. Так какие выводы? Херовый из Стэнли герой дня. Слишком долго для этой роли Стэнли живёт и радует своим личиком толпу. А вопрос этот с подвохом, поскольку у идеального солдата не должно быть мнения на этот счет. Нет не так. В принципе, у идеального солдата мнения быть не должно. Не должно быть желаний, предпочтений, привязанностей. Личной воли оспаривать приказы. Эмоций, которые можно было бы использовать против приказов. Того внутреннего голоса, что кричит и плачет, или что робко пытается достучаться до совести, что пытается сказать, как неправильно сделанное, насколько ужасно аморальны отданные бездушной верхушкой приказы. Не должно быть того, что делает человека человеком. Но что же так качественно отличает безволосого белого, или цветного, примата от примата, оставшегося примитивным? Наличие голоса внешнего и внутреннего? Оттопыренный большой палец на слабенькой ладони, что только хватать и способна? Плоская стопа? Прямой позвоночник и идущее с ним прямохождение? Нежное и чуткое, что сопереживает боли и страданиям другого безволосого примата, что заставляет протянуть руку в жесте абсолютной бескорыстной помощи? Потому что, я такой же. Потому что, кто как не я понимает тебя? Трижды ха. Стэнли Снайдер идеальный солдат в глазах начальства, сослуживцев и подчинённых. У Стэнли Снайдера за пределами казарм армии, пыльных пустынь Ирана, и редких связей со своими подчиненными, что не выходят за пределы общей работы нет совершенно ничего. Стэнли Снайдер оружие в руках того, кто знает как им пользоваться. Главное только нажимать на курок и не забывать время от времени смазывать, чтобы не барахлил и на давал осечек. У оружия нет воли, но есть функция. Функция простая, понятная тому, кто с детства представлял себя чьим героем, играя с палками, ветками и самодельными рогатками. У детей фантазия работает в режиме 25/8 и что угодно при должном настрое сойдёт за самую крутую пушку, что стирает вселённую одним нажатием. Чтобы со всплесками, взрывами и красивыми полуголыми блондинками в коротких плиссированных юбчонках, да сиськами навыкат на заднем плане. А Стэнли Снайдер прекрасный товарищ и лидер, что не оставляет ни одно свое задание незавершенным. Человек, на которого хочется положиться, с которым хочется быть в одном отряде — потому что, какое бы пекло не разворачивалось вокруг, он доведёт дело до конца, и он же выведет своих людей из горящей Диюи на свет божий с минимальными, или нулевыми потерями. Хороший сослуживцев должен оставаться фигурой приземленной, с которой можно, не жалко, разделить последнюю консерву на поле, откуда такая легко выбраться по частям, а не целиком, и стаканчик светлого, нефильтрованного после, с гордостью, с восторгом вспоминая, как он этих, чужих, вражин, иродов окаянных троих одним выстрелом уложил! Прекрасный начальник фигура наоборот — недосягаемая, к которой обычным скромным воякам следует стремиться, которая и профилактического пинка под зад даст, и локти правильно поставит, и дышать верно научит, когда курок спускать нужно. Личность разносторонняя в своей узкой направленности, так сказать. Почему же Стэнли Снайдер является идеальным солдатом? Ответ крайне прост. Потому что человека по имени Стэнли Снайдер за пределами вооружённых сил США не существует. Потому что Стэнли Снайдер существует только тогда, когда является самым молодым в истории капитаном армии ВВС США. А иного и быть не может.

***

Знаете, есть такая категория людей, чье мышление и миропознавание направлены из-вне, и имеют привычку подходить к незнакомцам на улице начинать, или вклиниваться в уже идущий диалог с фамильярством старого друга. Легко вставляют свое мнение, где не прошено. Подсаживаются рядом в общественном транспорте, занимая поразительно много места, при вторжении в узкий круг личного пространства, словами, жестами, как рогатка широко раскрытыми ногами. Раздражающе бесцеремонно. Нагло до почти дергающегося века на застывшем в одном выражении бесстрастной скуки лицу. Подобные люди еще и громкие в придачу. С голосом будто специально для декларации собственного мнения, без которого вымотанные слушатели ну явно бы прожить этот день не смогли бы. С активной жестикуляцией, будто бы специально направленной на случайное избиение не сумевшего вовремя среагировать слушателя. Все, чтобы действовать на нервы и попасть под кожу. Чтобы думали об источнике раздражения еще с неделю, и кости обмывали со всеми, кто спросит вежливости «как дела?». Стэн вот, к их числу не относится. И к такому поведению имеет установку на здравую долю скептицизма. И желание взаимодействовать сводит к минимуму. Жаль только, такие люди обычно с высокой колокольни срать хотели на прямое игнорирование, звук вакуумной пустоты со стороны собеседника, заполняя ее собственным не стихающим голосом. Будто бы игнорируя все не писанные и не гласные правила, например то, что утверждает, что для диалога требуется как минимум двое активно беседующих человек. Жаль только, такие люди по причине Стэну не ясной, должно быть они настолько разнополярные, что как магниты неделимые, тянутся определенно именно к Стэнли. Считывают в микровыражениях и на глубине зрачков насколько утомительно их общество оттого и желают раздражать еще больше? Может он им медом намазан? Наш девиз четыре слова — тонешь сам, топи другого. — Подобные мероприятия быстро становятся невыносимой обыденностью, вы так не считаете, Капитан Снайдер? Ого, это что, прямой вопрос, а не бесполезный треп, суть которого Стэнли упустил уже давно. Надо же. Неужели дока настолько впечатлило не впечатлённое молчание Стэна, что тот решил признаки жизни проверить. Теряет концентрацию. Но, хотя бы сохраняет видимость активного слушания. Это тоже, своего рода полезный навык. Создаёт ощущение сопричастности. Главное вовремя хвататься за ключевые слова и попугайчиком воспроизводить нужные слова: «да», «нет», «ого, как интересно» и прочее. Плевать если честно. Но его честного мнения никто не спрашивал, поэтому молчать в тряпочку и кивать болванчиком, солдат, вы же это умеете. Единственная причина, по которой общество доктора Ксено Хьюстона Уингфилда терпимо — стакан хорошего виски, которое он заранее, как откуп, предложил Стэнли, до того как начать бесконечный монолог. Иначе кто куда, а Стэн по съебам. И вероятно, военный со стажем бегает быстрее, чем учёный со стажем. — Вы ведь первый раз на таком мероприятии? — что очень уж заметно наметанному на лица глазу снайпера. А доктор Уингфилд… достаточно запоминающийся, чтобы узнать его лицо, манеру речи и подобный злодею из бондианы способ держать себя. Колоритный персонаж, короче. Такой, про которого шептались бы по углам люди с самыми длинными языками и с самым отсутствующим чувством элементарного самосохранения. Потому что взгляд у Уингфилда острый. И что-то Стэнли подсказывает, что он человек крайне злопамятный и изобретательный. Хорошее сочетание. — Что угодно становится невыносимой обыденностью, если повторяется из раза в раз. Хочется сбежать хотя бы на перекур. Парадная форма сегодня особенно невыносима. Стоячий, накрахмаленный воротник горло сжимает душащими тисками ткани. Ткань в целом… раздражает. Натирает слишком сильно отчего-то чувствительную кожу, вызывает ощущение, что по телу бегают сотни маленьких крыс, что царапают тонкий эпидермис бесконечными маленькими когтями. Это собрание не исключение. Скопища… утомляют, мягко говоря. Держат в напряжении не меньше, если не больше, чем ожидание цели на другом конце прицела. Потому что лежа двое суток без движения и отдыха Стэнли знает, какой результат выйдет и сколько КПД он получит от тягостного ожидания. Тут же, сколько не жди, результат всегда хуйня. По классике, все началось с торжественной части. Важные дяденьки в узких военный кругах, с медалями на груди, единственные цель и предназначение которых слепить людей, что вынуждены наблюдать и слушать за глашатаями на сцене, да звенеть, при столкновения друг другом при ходьбе. Говорили что-то о том, какая продуктивная была проделана работа, как нельзя отпускать планку и продолжать не то, что, в том же духе — в два, в три раза лучше! Типичная скучная вступительная часть перед почти интересной непосредственной выставкой оружия. Он, кажется, любил это. Когда-то давно. Но с годами то, что вызывало в наивном мальчонке искренний, безраздельный, или он его делил с кем-то, не помнит, восторг тоже стало обыденностью. Рутиной. Работой. Чем-то, что личного удовлетворения ему не приносит. А знаете самый простой и действенный способ разлюбить любимое дело? Интегрировать любимое дело в рабочую деятельность. Чтобы удовольствие и расслабление сменилось перманентным состоянием выгорания, или что там говорят психологи. Мегакрутые пушки с годами становятся еще круче. Эволюционируют с каждым разом в орудие судного дня. Который все никак настать не может, а жаль. Стэн бы сыграл в сурвайвал условий постапокалипсиса, где решают только смекалка и собственные навыки. Всяко интереснее, чем слушать хер его знает какого лектора, Стэнли перестал считать после первого, говорят они об одном и том же, что рассказывает про свое невероятное научное открытие, новейшее биологическое оружие, что переломит ход холодной войны о которой никто не говорит, но всем известно. Интересно, когда то, о чем отец рассказывал с гордостью, стало чем-то настолько тошнотворным? — Это так заметно? — Уингфилд увязался за ним на курилку. Ну, курилкой это место можно назвать только условно — так просто мусорка в тени деревьев, куда не доносятся звуки высоко классового мероприятия. Морщится, губы поджимает в отвращении, когда сигаретный дым капризным ветром приносит в его сторону. Чего тогда увязался, если курильщиков не переносит сигаретный дым? — Что я в первый раз на данном мероприятии? Это конечно не первый раз, когда мне доводится читать лекции, но, должен признать, военным все же впервые. Стэнли только коротко кивает. Нет нужды отвечать на риторические вопросы. Да заметно. Дальше. — И как вам местный контингент? — Снайдер, и зачем ты поддерживаешь вежливую беседу, если хочешь, чтобы от тебя отъебались? Что за несоответствие мыслям и действиям? — Довольно… внимательная аудитория? — что за мягкий подбор слов. Перед кем вы пытаетесь набить себе цену, док? — Как сонные мухи на убой после зимы? Доктор Уингфилд смеётся, и этот звук сливается с тихим шуршанием пышной зелёной листвы клена кажется, крадется редкими порывами тёплого ветра. Странно трогательный звук, что в груди Стэнли вызывает странное жжение. Но чувствам, столь не подходящим для него, его деятельность и работы, здесь совершенно не место. Не к этому незнакомому человеку. Что это он. Чувствам в целом не место. По-хорошему, следует вернуться. Продолжить изображать цирковую обезьянку в памперсах и розовой блестящей юбке, с которой туристы хотят сфотографироваться. «Вы ведь герой, капитан Снайдер». «Для нас честь с вами познакомиться, капитан Снайдер.» «В следующий раз надеемся Вы вернётесь с еще большими поводами для страны гордится Вами». Встаньте на задние лапки, капитан Снайдер. И погавкайте на потеху толпе, если переводить на человеческий. Нет совершенно не хочется. Даже возможность выпить немного алкоголя, ведь сегодня специально ради этого он не принимал назначенные препараты, совершенно не стоит необходимости общаться с выше и нижестоящими лицами. Стэн сегодня слишком популярен на свой вкус. Иметь подставное лицо, что собирало бы все его лавры с гордостью было бы очень славно. Но мечты. Поэтому сияйте своей мордашкой, капитан. Радуйте чужой глаз красотой лица и свежестью молодости. Вам ведь все равно заниматься больше нечем вне службы. — Вы и на заданиях так склонны погружаться в себя, капитан Снайдер? Разве это не опасно для миссий? Вас это ебать не должно — служебная тайна. Но вместо ответа Стэн достаёт ещё одну сигарету из пачки и снова закуривает, блаженно закрывая глаза. Чистое здоровье. Если Уингфилду не нравится игнорирование его важной персоны, он молчит. Обдумывает что-то, глядя сквозь Стэнли. Даже забыл, что ему не нравится гонимый ветром канцерогенный дым. А, нет. Вспомнил. Начал отмахиваться от него брезгливо, смешно нос сморщив. Ну не надо. Хорошая марка сигарет у Стэна. Дымок приятный. Неженка. Может он дверью в лекционную ошибся? — Капитан Снайдер, — улыбка Уингфилда натянутая, как жгут на предплечье. И так же как жгут на предплечье грозится вот-вот лопнуть. — Позвольте мне вас похитить. Заманчивое предложение. Следующий пункт — это пустить на опыты? — Я не фанат ролевых игр на первом свидании, док. Доктор Уингфилд снова смеётся, но этот звук отчего ощущается горче, чем предыдущий. Будто втянутая после фильтра сигарета, что осыпается на язык обжигающим пеплом. Стэну не нравится натяжение в собственной груди. Хотя бы потому что он не понимает его природу. Его тело никогда так не реагировало на незнакомцев. Так почему, откуда такая странная реакция возникла сейчас? — Так же, как вы я не фанат мероприятия, на которое так не хотите возвращаться, — ого. Давно их полубезумные ученые мысли читать научились? — Не смотрите так на меня, капитан. У вас все на лице написано. Так что вы думаете? Остаток вечера со мной, или терпеть бесконечный поток сослуживцев, которым от вас что-то очень нужно? А вам будто бы ничего от Стэнли не нужно? Такие предложения, уважаемый, не делаются по доброте душевной. — И что вы предлагаете, док? Уингфилд приглаживает идеально ровные полы пиджака. Улыбается так, будто Стэнли уже сказал «да». — Как вы относитесь к рыбам, капитан? Рядом есть чудесный круглосуточный океанариум. Смотреть на рыб, и сбежать окончательно, когда док отвернется. Или остаток вечера выслушивать попытки высших чинов сосватать его с их дочерями. Словно иных, желающих того кандидатов нет. Выбор будто бы очевиден. Улыбка Уингфилда странная. Не поддается описанию. Но нужно ли действовать пытаться понять? Стэнли сегодня что-то действительно слишком много думает. Но на его абсурдное предложение все же соглашается. Все равно в банкетном зале ему делать нечего. В океанариуме… много голубого. И очень мало народу. Наверное, никого кроме них с Уингфилдом в такое позднее время не решил пойти в музей подводной живности. Это даже не плохо. Меньше народа — больше кислорода. Меньше свидетелей. Проще представить себя единственными людьми в этом почти подводном мире, если вдруг захочется. Но имеет и ряд закономерных трудностей… например очень странная атмосфера, что повисла в тишине между ними. Но может это кажется только Стэну. Он… совершенно отвык от людей на гражданке. Полуспящий студент в билетных кассах смотрел на двоих очень удивлённо, будто посетители в такой час огромная редкость. Что возможно и правда. Удивление сменилось восхищением, стоило ему чуть внимательней всмотреться на медали на груди Стэна. Молодой и впечатлительный, возможно где-то глубоко в мечтах сам представляющий себя героем для масс с кучей золота в обвесе. Слишком громкое из-за эха: «Спасибо за службу, сэр!», его почти не раздражало, а у Уингфилда вызвало непроизвольный смешок, который он даже не пытался замаскировать под откашливание. — Ваша репутация идет впереди вас, капитан, — попытался было пошутить Уингфилд, когда они наконец дошли до огромных аквариумов. Красиво. Впечатляет. Утомительный день, неделя, год, жизнь. Хотелось бы вскинуть руки к небу и у неба же спросить, когда это все закончится, да не по возрасту или статусу. И большую часть времени Стэнли живым себя все же чувствует. Когда на службе, а не гражданке. — Скорее медали. — На вас их не так уж и много. — Вы слышали анекдот, доктор Уингфилд? Хорошего генерала всегда сначала слышно. Интересно, здесь можно курить или сработает пожарная сигнализация и сонные сотрудники на кассе попробуют его выгнать? — Потому что при ходьбе звенит как полная свинка-копилка? Ага. Вроде того. Ярко-красная табличка, где перечеркнута сигарета явно намекает, что курить тут все же нельзя. Вот же блядство. Стэну, вообще-то, очень хочется. У рыбы, что первая попадает на глаза очень тупое лицо. Это ведь считается за лицо? Строение головы у нее очень странное, даже гуманоидное местами. — Ну и рожа. Может рыба больна? Выглядит так, словно у нее опухоль на лбу и в челюсти. Уингфилд смеётся с совершенно честной и нисколько не взвешенной реплики Стэна. Говорят, что с человеком можно сойтись, если у вас схожее чувство юмора. Не врут, наверное. Хочет ли Стэн сходится уже другой вопрос. — Это японский овцеголовый губан. Крайне интересный вид. Гораздо умнее многих морских обитателей. С очень интересным жизненным циклом. Все мальки рождаются самками, а затем, спустя четырнадцать-пятнадцать лет своей жизни вследствие внутренней перестройки организма становятся самцами и приобретают специфические внешние атрибуты, которыми вид и знаменит. Ага. Круто. Менее страшной от своей охуенности этот губан не становится. Рыба не должна их слышать. Но выглядит так, словно мысли Стэна по поводу своего внешнего вида прочитала. Но кто знает. Может по рыбьим меркам Стэн тоже урод. Никогда нельзя исключать такую возможность. — У Вас есть степень морского биолога, док? — Не совсем. Я просто поверхностно эрудирован во многих темах. «Стэн, пойдем скорее, я хочу быть в числе первых на открытии музея морской биологии!» Такой счастливый и нетерпеливый. Заражает своим энтузиазмом по воздуху так, что даже Стэну почти хочется смотреть на глупых рыб в больших аквариумах. «У нас еще час до открытия, К͝се͝но͝. Спешить некуда». Чистые счастье и предвкушение подсвечивают глаза цвета беззвездного неба будто бы изнутри. Заставляют их сиять подобно самым необычным драгоценностям. Хотя. если подумать этот блеск немного… нездоровый. «К͝се͝но͝… сколько ты сегодня спал?» Мальчик переминается с ноги на ногу немного неловко. Но взгляда такого чистого и такого искреннего не отводит. «Не очень много… я всю ночь думал о том, как проведу этот день с тобой, Стэн. Это ведь первый раз когда я иду куда-то с моим другом. Эта перспектива… украла любой намек на сонливость». Так честно, что непрошенная нежность рождается в груди. Нежность, о которой не стоит никому говорить. Нежность, которая… «Я тоже рад пойти с тобой в этот музей, К͝се͝но͝». Ты ведь тоже, мой самый первый и, наверное, единственный дͅру̂ѓͅ». А читать лекции военным по новым видам новейшего и тончайшего химического оружия, что незаметно воздействует на разум человека изнутри, зовут любого с припиской dr. на бейджике. Конечно. Поверил. — Какая скромная оценка ваших способностей. Смешок дока в этот раз немного нервный. — О, пожалуйста, капитан, я очень объективен в отношении своих сил и знаний. Не переживайте. Стэн и не переживает. Было бы за что. Уродливой рыбине явно надоела компания людей, что больше времени уделяют друг другу, а не ей, потому, почти раздраженно исказив свою рожу, рыба уплыла восвояси. Чао. Мимо проплыла по своим важным рыбьим делам радужная стайка гуппи. Над головой, подобно расправившим крылья подводным птица пронеслись скаты. На стенде перед заходом в сам океанариум было написано, что дальше по курсу есть акулы. Уингфилд смотрит на его лицо излишне пристально. — У меня что-то с лицом, доктор Уингфилд. Заминка в лице и речи учёного слишком явная. Такая, что возникает, когда слова подбирать тяжело, чтобы не рассказать слишком много не тому. — Нет. Ничего. Вы просто… очень похожи на моего старого друга. Какая… деликатная тема, что легко может выйти на уровень, что слишком личный, чтобы быть комфортным для незнакомцев. — Он умер? — Нет. Просто очень далеко, — взгляд такой же пустой, как у рыбы подплывшей к ним. — Но одновременно так близко… достаточно протянуть руку, что коснуться. Флуоресцентные медузы добавили немного фиолетового и розового к сине-зеленому волшебно подводному освещению коридора. И сделали глубже тени на уставшем лице Уингфилда. Каждый скол, каждая неровность, каждая натянутость его мимики проступила все отчетливей. Он выглядит натянутым, словно струна что вот-вот лопнет. — Скажите, капитан Снайдер, а у вас есть друзья? Какой личный вопрос. Перед глазами мелькает… палящее, яркое солнце, что отражается в бликах до смешного больших очков мальчика, чье лицо плывет от жара. Раскаленный и сухой воздух наполняет такие чистые еще легкие. Мальчик протягивает ему руку, и кажется, говорит что-то, но… Мираж несуществующего воспоминания обрывается, едва начавшись. Обрывается подступившей к горлу тошнотой и внезапно ударившей в виски кровью. Наверное, перебрал с виски. Наверное, словил дерилий и увидел то, чего никогда не было. А медузы кружатся за спиной Уингфилда так беспечно. Легкие и воздушные. С длинными, изящными телами, что подчиняются, изгибаются согласно искусственному течению. Живущие на глубине, что людям недостижима, но в основе своей глубины не имеющие. Лишенные сердец и любой скорби, что несет их наличие. Не понимающие, что существуют в этом мире. Не обремененные бессмысленностью своего пустого существования. У Стэна есть товарищи. Сослуживцы. Подчиненные. Командующие. Люди, с которыми в отношениях прослеживается чёткая иерархичность. Но кто-то близкий, с кем не прослеживаются чёткие границы, кто-то, кто знает его как облупленного, кто-то перед кем исчезает всемогущий капитан Снайдер и появляется просто Стэнли… — Нет. — сухое, короткое и безапелляционное. Что заставляет Уингфилда замолчать и погрузиться еще глубже в его мысли. Больше не беспокоить Стэна расспросами и болтовней. Стэну что-то не хочется больше смотреть на акул, что были нарисованы на стенде.

***

Жизнь на гражданке тянется… тянется. Перетягивает горло как петля на шее. Но только, вместо быстро сломанного позвоночника в шейном отделе, перекрывает, сжимает дыхательные пути, оставляет висеть под потолком, болтыхая бесполезно конечностями, пытаясь ослабить соскальзывающими пальцами путы жёсткой веревки на шее, как синюшная игрушка на рождественской елке, что перепутала Хэллоуин с самым светлым днем в году. Да, некрасиво. Да, страшно. Да, такой смерти и недругу не пожелаешь. Но иного описания этого состояния абсолютной затянутой безнадеги Стэну на ум не приходит. Стэну нужно движение. Нужна опасность, что разгоняет насыщенную адреналином кровь по телу. Нужна постоянная стимуляция его способностей, физических и умственных, в настолько экстремальных, что кажутся для дилетантов самоубиственными, условиях. Это не прихоть капризного ребенка, это жизненная для него необходимость. Что-то, без чего он окончательно загнется в такие скучные серые будни обыденной жизни за пределами горящих точек. Потому Стэнли ненавидит лежать на диване в своей маленькой, выданной государством квартирке-студии и от скуки и бездействия буквально плевать в потолок на двух недельном добровольно-принудительном отпуске. Какой смысл в отпуске, если после него он только больше устаёт? С каждой такой пыткой между перебросом его отряда в самые горячие точки мира, Стэн все больше понимает отца, что прикладывался к бутылке, чтобы сократить томительные часы ожидания. Но, конечно, повторять его путь не планирует. Генетика не предрасполагает. Да и прописанный государством и очень частными докторами курс лечения запрещает любые промилле в крови. Но иногда, чтобы поглядеть на свет божий, совсем не покрыться плесенью и не стать капитаном дор-блю приходится покидать свою холостятское логово. Хорошо, что нормальным людям с утра нужно на работу, и в кафе у дома позавтракать Стэн может почти в полном одиночестве. Даже стреляющая в его сторону слишком ярко для такой жары накрашенная официантка не отбивает аппетит. При многократном повторении шутка приедается и перестаёт быть смешной. Начинает вызывать одно раздражение. Даже если повторяется всего дважды. У Стэна терпимости хватает на такие шутки. Не хватает. Он что, терпила? — Вы меня преследуете, доктор Уингфилд? Прочности нервов этого человека можно только позавидовать. И на грани порочного бесстыдству. Любого чуть более вспыльчивого человека подобное бы разозлило. Любого, чуть более адекватного заставило бы насторожиться, достать средства самообороны, или, хотя бы, держать палец на быстром вызове. Стэн почти позабавлен. — Да. — Следует незамедлительно чистосердечное признание. Все, гасите свет и доставайте наручники. Преступнику поехать на состав преступления. —Я присяду? Спрашивать разрешение уже после исполнения просьбы. Но так органично, отточено. Явно не в первый раз репетировано. Картина до нелепости… одомашненная. Будто два друга после нелегкой долгой разлуки наконец собрались вместе в по-домашнему уютном семейном кафе. Атмосфера единственной забегаловки из небольшого городишки присутствует, добавляет определённого шарма. Официантка в нелепо короткой юбчонке возвращается, приносит меню внезапной компании Стэнли, два стакана и кувшин с холодной водой, но Уингфилд отмахивается, не читая заказывает двойной шот эспрессо. Смотрит только на Стэнли, улыбается задумчиво, но глаза острые достаточно, чтобы кого-то порезать. Как жаль. Стэн предпочитает огнестрел. Чтобы рвать кожу и мышцы, дробить хрупкие перед сталью кости. — Скажите, мистер Снайдер, если бы вам нужно было внедрить нечто незаметно и действенно влияющее на человека, его суть, ядро личности, внутреннюю базу данных, какой бы способ вы избрали? Надо же. Второй диалог а такие каверзные вопросы, за которые можно лишиться не только карьеры — головы. — Мне не положено думать о подобном. «Я не думал», было бы честнее. Но и первое не ложь. Стэну многое не положено. И, как хороший солдат, он следует предписаниям руководства. В восьми из десяти случаев. Улыбка Уингфилда горькая, отражается остро в заказанном им чёрном кофе, в который он не добавил ни сахара, ни сливок. Издевательство над вкусовыми рецепторами. Как можно такое добровольно пить? А Уингфилд мычит задумчиво, отпивает по виду дёготь, а не кофе, даже не поморщившись, принимает ответ Стэнли за данность. Явно не удивлённый отсутствием ответа. Но не заинтересованность Стэнли в диалоге не останавливает его от задавания других, пускай и менее каверзных, вопросов. — Капитан Снайдер, как вы думаете, что во вселенной обречено на самое одинокое существование. Какой странный вопрос. Но, кажется, он где-то его уже слышал. В ушах звенит собственный детский голосок. Искаженный, но… узнаваемый. Собственный все же. Странно было бы не узнать собственный голос, пускай и проигрываемый на старой кассетной плёнке в реверсе. «К͝се͝но͝ как ты думаешь, чему во вселенной больше всего одиноко?» Мальчик отрывается от настройки чего-то очень опасного, но очень интересного. Улыбается, сияя словно начищенный четвертак. «Какой интересный вопрос, мой дорогой друг Стэн! — Странный этот мальчик. Кто вообще так длинно обращается к собеседнику. К͝се͝но͝. К͝се͝но͝ так до нелепого длинно и ужасно очаровательно обращается к собеседнику. К своему первому другу. Это взаимно К͝се͝но͝ тоже… его первый друг. И его единственный… друг.— Учитывая статистические данные, можно утверждать, что самым одиноким объектом во вселенной является…». От боли перед глазами начинают пульсировать белые точки. Блистер с таблетками в нагрудном кармане горит, обжигает сквозь слой не рабочей формы. Хочется потянутся к нему, вывалить на руку из блистера пару спасительных кругляшков таблеток, что убирают непонятные, лезущие в голову назойливыми тараканами образы, которых в жизни Стэна никогда не было, и боль, что следует за ними по пятам. Но Стэн давит этот порыв. Не перед свидетелями. Почему-то перед Уингфилдом пить таблетки кажется неправильным. Потерпит. Дышит только глубоко, сбито. Впивается ногтями в колено сквозь ткань джинсов. Боль в другом месте должна отрезвлять. Сменить вектор ощущения. Но голова раскалывается гораздо сильнее, чем можно пытаться подавить. Черт. Блять. Почему так хуево. Ему задали вопрос. Нужно ответить. Кому нужно? Почему ты ещё не послал этот раздражитель в пешее эротическое, Снайдер? Почему ты почти рад тому, что он нашёл тебя? Человек, которого ты не знаешь. Ты обычно не пускаешь незнакомцев так близко, не позволяешь задавать им тебе вопросы, не тратишь время и силы на людей за пределами работы. Так почему? Почему… Это ощущение свободного падения, что накатывает на вершине русской горки. Вагончик медленно поднимается и, бум. Резкий ветер бьет в лицо. Выбивает воздух из лёгких. Стягивает кожу резким перепадом. В ушах раздается восторженный крик. Этот крик смешивается со смутно знакомым, но таким далёким голосом. Далёкий голос накладывается на тот, что раздается прямо перед ним. Смешивается черной и белой краской во что-то единое и серое. Во что-то, что в чужих глазах так настойчиво сверкает. — Мистер Снайдер, — Уингфилд почти наклонился над столом, с болезненный внимательностью всматриваясь в побледневшее лицо Стэна. Словно выискивает что-то. Вопрос, что? И почему именно на лице Стэна. Почему прицепился к нему на вечере после собрания, почему и как нашел его за пределами почти рабочей обстановки? Почему Стэна в первую очередь волнуют чужие мотивы? — Вы меня слушаете? Слушает, слушает. Да так, что голову по ощущениям избили церковным колоколом. Вспомнить бы, что за вопрос ему задали. — Чёрные дыры. Кажется впервые Уингфилд улыбается так, что глаза сияют подобно ночному небу. Бархатный голос теплеет, опускаясь на пару тонов, и по спине Стэна бегут мурашки, а сердце болезненно сжимается в грудной клетке. — Элегантный ответ. Стэн залпом осушает стакан с водой. Стекло скользкое от холодного конденсата, почти выскальзывает из задеревеневших пальцев. Избавиться от растущей головной боли вода не помогает. Чашка Уингфилда тоже пуста. На дне остался буквально один глоток самого горького и противного, что ни один ненормальный человек допивать не захочет. Уингфилд не исключение. — Спасибо вам за занимательную беседу, капитан. — Ну надо же. Уходит не по-английски. Попрощавшись. — Надеюсь вновь на скорую встречу. Тихое звенит дверной колокольчик, оповещая об уходе немногочисленного клиента. С уходом Уингфилда дышать становится чуть легче, но воздух отчего-то кажется разряженным, будто Стэн застрял на верхушке Эвереста без экипировки, в полном одиночестве в придачу. Необходимый для жизни и существования воздух от того такой тяжелый, распирает изнутри хрупкие лозы альвеол, заставляет дышать прерывисто и часто. От гипервентиляции кружится голова и обостряется восприятие. До болезненной ауры. До светобоязни и крови из носа. До быстро закинутых в рот таблеток, что прожигали дыру в нагрудном кармане весь диалог с Уингфилдом. Полезный лайфхак, которому его научил давным-давно кто-то, кого Стэн уже не помнит — не запивать целые таблетки водой — прожевать до состояния порошка, чтобы лекарство быстрее всосалось в желудке или двенадцатиперстной кишке. Не всегда используемый — лекарства на вкус почти все отвратительно горькие, но в ситуации, когда от головной боли хочется сползти под стол, в спасительный тенек, очень даже пригодный. Но вместо того, чтобы позориться детским поведением, Стэнли просто голову назад запрокидывает, прячет верхнюю часть лица, глаза самое важное, и немного нос, в изгибе локтя. Это немного помогает затушить свет. Не сильно. Но бедные не выбирают. Бедные ждут, когда лекарство подействует, глотая собственную кровь, что стекает по пищеводу сразу вниз сразу из носоглотки. А внутри что-то непривычно закипает. Да что с его телом не так?! Почему оно начало разваливаться после, после. А что… Собственно случилось?.. Обеспокоенное «вам плохо» от официантки, что наконец принесла его завтрак, над ухом звучит слишком громко для него. Эхом ужасно высокого девичьего голоска залетает в одно ухо и будто бы играет в пинг-понг в его бедной черепушке. Охуенное ощущение. Одиннадцать из десяти. Стэнли рекомендует. Нет, блядь. Стэнли как огурчик. Как огурчик застрявший в чей-то жопе. Извините, упал. Случайно получилось. Помогите достать, по-братски. Кровь растекшаяся по носогубной складке последнее что его заботит. Блистер таблеток без надписей, подписей и сроков годности в теплом утреннем солнце сверкает невинным покрашенным в металл пластиком. Ничего особенного. Просто, кажется, таблетки давят его воспоминания.

***

Нет, блять. Бред сумасшедшего. Как таблетки могут подавлять? Стирать? Изменять? Его воспоминания? Зачем это вообще нужно?.. Но эта мысль с тех пор, как мелькнула в голове, покоя ему не дает. Разъедает мозг подобно дождевому червю, что без конца роет землю. Стэн точно с кем-то разговаривал. Этот диалог вызвал ужасную мигренозную реакцию с ебейшей аурой в его черепушке, из-за чего он закинулся парой таблеток. А дальше. Воссоздать ни слова из диалога не выходит. Даже лица человека, с которым была беседа Стэн вспомнить не может, а у Стэна на лица память отменная. Лица, что он хоть раз увидел, он не забывает. Издержки профессионального опыта. Так что так не бывает. Не может быть, чтобы лицо человека просто исчезло, растворилось в чертогах разума, как туман по утру. Любая попытка напрячь извилины отзывается стреляющей болью в лобной области, будто кто-то упорно забивает в кости и мягкий мозг за ними гвозди. Прав был человек, что изрек мудрую фразу — горе от ума. Права была верхушка, когда говорила, что солдату думать не стоит, чтобы глупый солдатский мозг не перегрелся после долгого застоя, когда шестеренки, сто лет уже покрытые пылью и паутиной, наконец зашевелились. Стэну думать, так много, о том, о чем нужно молчать, засунув язык в жопу, излишне вредно и не продуктивно. Если искать плюсы — хорошо хоть во время отпуска на него нашло это… озарение. Стены арендной квартирки студии никогда еще так сильно не казались давящей на голову бетонной коробкой. На журнальном столике перед диваном лежат белые маленькие коробочки. На коробочках, как это обычно бывает с БАДами или лекарственными препаратами, нет надписей, не обозначено действующее вещество, дозировка в миллиграммах, да хотя бы количество таблеточек в упаковочке. Большой и страшной бумажки с инструкцией по препарату, показаниям и противопоказаниям, побочками и прочим невероятно важным текстом внутри также не имеется. Ничего. Почти стерильно белый упаковки сильно режет глаза. Единственный отличительный знак — размашистый «Х», будто причудливая подпись на белом, глянцевом картоне. В упаковке ровно шесть блистеров по десять таблеток каждый, итого шестьдесят. Индивидуальная дозировка, подобранная для Стэна составляет по одной таблетке утром и вечером, не зависимо от приёма пищи, но при обострении симптомов резкой головной боли, мигренозной ауры, свето- и звукобоязни и т.д., и т.п., рекомендовано принимать от одной до трех таблеток в зависимости от степени купирования симптомов, по одной таблетке каждые пятнадцать минут. Больше не желательно, поскольку усиливается риск проявления побочных действий и увеличивается процент выработки зависимости к компонентам препарата, снижается чувствительность рецепторов к нему. Максимум, который можно пропустить, составляет всего один день. Отменять приём лекарства самостоятельно также строжайше запрещено, при возникновении нежелательных реакций и индивидуальных непереносимостей проконсультируйтесь с лечащим врачом. Все это было сказано лично каждому, кто получил неброскую коробочку с таблетками на руки уставшим повторять все одно и тоже сто раз по кругу доктором, который и отдал каждому лично в руки первые две упаковки на месяц грядущий. Одна упаковка на месяц. Вторая на непредвиденные обострения. Медицинская тайна, хуле. Конфиденциальность. Стэн съел уже очень много таких таблеточек. Выдавать их кажется начали год и семь месяцев назад. Итого девятнадцать упаковок ежемесячно плюс две упаковки на руки в свободный доступ. Тысяча двести шестьдесят таблеток, плюс семнадцать, что были съедены за отпуск. Тысяча двести семьдесят семь таблеток суммарно. Охуенно большое число если так подумать. И, возможно, еще больше. Если не исключать вероятность, что Стэнли забыл о том, что принимать этот препарат начал еще раньше. Все эти размышления усиливают общую хуевость его состояния. Все эти размышления ни к чему не ведут. Ну забыл и забыл, что бубнеть то? Это может быть эксперимент, на который Стэнли согласился добровольно и его кривая подпись красуется где-то в очень важных и очень засекреченных документах. Может быть исследование, которое должно проходить неизвестно для всех испытуемых в рамках определённой программы. Может быть новым способом контроля военных. Может быть. Что угодно может быть правильным ответом. В той же степени, в которой Стэн может заблуждаться со своими гипотезами. Лицо в фольгированном пластике отражается нечетко. Такие же нечеткие его мысли об этом. О том, что нужно делать дальше. И нужно ли что-то делать в принципе. Стэн должен быть хорошим солдатом. Должен откинуть свои сомнения и переживания, закинуться тремя кругляшками, оставшимися в ограде из фольгированного слоя, что сотрут это ненужное, и быть послушным звеном в той системе, куда он подался. Если забыл значит не важно, верно? В его жизни ведь не было ничего такого, что стоило бы помнить, верно, иначе бы он этого не забыл? Верно. Стэн должен следовать немому приказу от вышестоящих. Если должен забыть что-то, то не должен хотеть вспомнить, значит таков его долг. Значит, он должен подчиняться. Значит, он. Хочет узнать, что именно у него забрали. Какую часть воспоминаний. Было ли это что-то незначительное, что не стоит никаких усилий запоминать в принципе, или что-то немаловажное, что-то драгоценное и заслуживающее место в карте памяти его головного компьютера. Да, может быть те воспоминания были неважны. Но они принадлежали Стэну. Забирать их, красть их попросту… Излишнее любопытство всегда было его слабостью. Но, ведь именно благодаря своему любопытству он встретил. К͝се͝но. В ушах писк раздается оглушающий. Рябит белыми мушками перед глазами в такт отвратительному ультразвуку. Жидкое тепло стекает по носогубной складке, пачкает губы, красное и размытое падает вниз, пачкает ткань домашних треников. Стэн задыхается. Что-то собирается от диафрагмы, скребется по внутренней стороне рёбер, поднимается вверх, заменяя собой пространство легких, будто бы протыкает альвеолы, проникает в гортань, распирает ее изнутри, мешая сделать хотя бы один несчастный вдох. Непривычная, нехарактерная ему паника нарастает в том же месте, где что-то мешает дышать. Сильная. Невыносимая. Так ощущается умирание. Пальцы сами почти без контроля мозга сжимаются на блистере. Давят почти на маленькие таблетки, чтобы высвободить их из упаковки, и… Кто-то вырывает из его слабых, дрожащих пальцев блистер. Кто-то, кого здесь быть не должно. Над ухом раздается тяжелый вздох. Запах чего-то холодного и стерильного, будто лимон и хлорка, смешивается с металлом в собственном носу, создавая непередаваемый аромат, что невыносимо раздражает его обостренные до максимума все рецепторы. Голос одновременно знакомый и нет. Родной и ужасно далёкий, стертый, покрытый толстым слоем пыли. Резонирующий с тем, что панически боится умирать. — У тебя всегда были проблемы с зависимостями, Стэн. Ты разве не знал, если решил бросать, то срываться нельзя. Даже на последнюю. Даже если очень ломит. Блять, почему, как Стэн не заметил чужое присутствие в своей квартире. Не услышал как щёлкает замок, пропустил момент, как подкрались сзади. Это может стоить ему и его людям жизни. Стэн не уверен, что в таком состоянии сможет дать отпор. Мысль о собственной беспомощности… Поворот головы за спину вызывает дичайшее головокружение. Силуэт мужчины, стройный и высокий, расплывается, двоится в глазах от такого простого действия, никак не может собраться в одно целое. Холодная рука касается его лица. Гладит щеку, треплет за ухом, как нерадивого щенка. Почему-то оно кажется. знакомой. И жест, и рука. Стэн должен попытаться сломать взломщику руку. Должен скрутить его, дать хоть какой-то отпор, позвонить в 911, чтобы его забрали люди в форме за незаконное проникновение в частную собственность. Должен. — Не переживай, — такими темпами, не переживет. — как и всегда, я позабочусь о тебе. Обещаю. Не должен хотеть довериться всем своим нелепым существом этому теплому, низкому голосу. Не должен щекой прижиматься к холодной, узкой ладони, что на разгоряченной коже ощущается так живительно прохладно. Так не хочется, чтобы контакт заканчивался. Мужчина над ним мягко смеётся. Этот звук вызывает в груди Стэнли реакцию, природа которой совершенно не логична. — О, Стэн, чтобы ты без меня делал, — голос такой мягкий, воркующий почти. Заставляет сердце за грудиной биться так сильно, что плохо. Но мужчина, чье лицо продолжает плыть перед глазами, убирает руку с его лица. Обходит диван, и его шаги, тихие, почти крадущиеся, в голове Стэна раздаются подобно грому. Худая рука толкает его в грудь, заставляет опустится лопатками на жесткую поверхность дивана. Стэн пытается вцепится в нее своими пальцами, оттолкнуть или притянуть ближе. Но в руках силы нет. Так же, как в ногах нет правды, и попытки встать оборачиваются ничем. Пальцы бесполезно соскальзывают с ткани, током электрическим отдаются, когда случайно соприкасаются с чужой кожей. В спутанности его разума, командный голос раздается предельно четко. Силуэт нависает над ним, отбрасывая на лицо такую приятную тень. — Стэн, не мешайся. Что-то сжимается на трицепсе, сдавливает, стягивает кожу и мышцы. Что-то холодное и мокрое проходится по локтевой ямке. Пальцы касаются внешней стороны ладони. — Стэн, поработай кулачком. Мозг не успевает обработать команду, как тело стремится ее исполнить. Без его на то согласия, кулак сжимается и разжимается сам, наполняя вены кровью. — Умница. Что-то острое и холодное протыкает его локоть. То, что обычно он легко переносит в этот раз невыносимо больно, и тело дёргается, пытается сбежать от источника этой острой боли. Его попытка побега раздражает мужчину над ним. Рука, что до этого приятно хладила кожу вдруг впивается в плечо клещами. Голос раздается будто под слоем воды. Звук — единственное и последнее на чем Стэн может сосредоточиться. Все остальное. слишком больно. Слишком ярко. Слишком остро. Блять, почему так хуево… — Я ведь сказал тебе не рыпаться! — рычит человек над ним и. резко становится еще и громко. Пальцы впиваются глубже. Кажется заостренными ногтями рвут тонкую футболку, за ней скрытую кожу, мышцы, пока не проникают медвежьим капканом прямо в кости, до нежного и кроветворящего костного мозга. Больно. Все больно. Дышать, лежать, чувствовать как что-то холодное медленно проникает вену, распирает сосуд изнутри, отчего он будто вот-вот лопнет, чувствовать крепкую хватку на плече, оставаться в чёртовом сознании. — Стэн, успокойся! Бесполезными телодвижениями ты только проткнешь себе вены! Слишком много. Всего. Оставаться в состоянии бодрствования больше не получается. Мужчина судорожно зовет его по имени так фамильярно. Пытается тормошить его бескостную тушу, но… Это не помогает. И с ощущением того, что голова вот-вот взорвётся… Стэнли проваливается в холодную, тихую бездну.

***

Сознание ощущается. странно. Дрейфует, подобно одинокой лодчонке в бушующем шторме Тихого океана. Мотается из стороны в сторону в полной темноте, с редкими проблесками просветления в виде редких, ярких и громких вспышек молнии. Промежуточное состояние между сном и реальностью. Ощущается как происходящее не с ним. Будто он наблюдатель за этим чем-то со стороны. Будто сознание, душа, что угодно отдалилось от тела, застыло невидимым безмолвным призраком над своей слабой, полубессознательной тушкой. Но компонент реальности, возвращение в собственное тело, добавляет невыносимая, распространяющаяся по всему телу ломка. Иногда, он спит будто бы днями. Иногда, просыпается на считанные минуты. Мужчина всегда рядом в эти мучительные мгновение бодрствования. Иногда, мужчина что-то говорит, когда меняет капельницы, или вытирает холодный пот с тела Стэнли. Это что-то. слишком сложное для ничего не соображающего Стэна. Сложно сконцентрироваться на чужих словах, когда каждую мышцу, каждый сустав в теле выкручивает до белых пятен перед глазами, до желания вырвать себе конечности, чтобы избавиться от этого Когда само тело дрожит так сильно, что Стэн почти падает со слишком узкого для взрослого мужчины дивана. — Тебе должно быть интересно, чем тебя столько травили, — в булькающих звуках, что издал Стэн, «нет» либо не услышали, либо уверенно проигнорировали. — На самом деле, это интересная разработка, со сложным действующим веществом на лимбическую систему, что отвечает за эмоции, гиппокамп, что непосредственно отвечает за процессы перевода кратковременной памяти в долговременную, и миндалевидное тело, что придает памяти эмоциональную окраску. И как ты можешь понять, препарат действует параллельно на две тонко взаимосвязанные системы — на эмоции и на память. Ты знаешь как два этих психических процесса связаны? Оба процесса крайне динамичны. И в памяти лучше откладывается то, что ярко эмоционально окрашено. Или наоборот. Что-то слишком яркое, слишком непосильное для хрупкой и очень адаптивной человеческой психики, вытесняется из памяти, как ненужный мусор. У Стэна глаза наконец фокусируются. Но думать до сих больно. Этот голос… А мужчина вальсирует по его квартире так естественно, чтобы поставить капельницу на штатив, подсоединить ее к катетеру. Вероятно уже выучил все, что можно об этом небольшом помещении. Свет раздражает. Попытка приподняться на локтях вызывает дичайший приступ тошноты. Стэн выбирает… не бороться. В таком состоянии, если бы его хотели убить, он был бы уже мертв. А этот человек… помогает ему видимо. Странным образом. Думать до сих пор больно. О чужих мыслях, планах и мотивах тем более. С собой бы разобраться. — Что же до препарата, то он подавляет сознательную часть мозга, обрабатывающую информацию. И заглушает эмоциональный фон. Все так же в тандеме. Таким образом, испытуемые забывает то, что вызывало в них наиболее ярко окрашенную реакцию. Собственные эмоции и чувства даже. Места, действия, людей, собственную жизнь. Становятся тихими, послушными марионетками, чья жизнь потеряла краски, от того ими так удобно и просто управлять. Звучит знакомо, верно? — кто Стэн такой, чтобы думать и судить. — Но как бы я ненавидел это признавать, в бессознательном что-то остается. Что-то, что я хочу попробовать поднять на поверхность. Зрение снова начинает плыть. Уютные объятья бессознания снова накрывают разум Стэна. Но почему-то, полностью отключится не получает. Нет. К͝се͝но͝ еще недоговорил. Что-то мягкое и тёплое касается виска, холодного от проступившего пота, где сильно бьётся венка. Холодные пальцы поправляют растрепавшуюся чёлку, заправляют светлые пряди за ухо. Голос раздается так далеко, и так близко. — Если убрать подавитель, если вернуть сильный стимул. Возможно ли восстановить то, что потеряно? И потеряно безвозвратно ли? Ничто не исчезает бесследно. Нужно только глубже копать. Стэн. ты же можешь помочь мне с этой гипотезой? До того, как сознание окончательно гаснет, ответ с сухих губ срывает сам. — Да… я… могу. Почему-то кажется, что К͝се͝но͝ наконец улыбается искренне. Совсем как в детстве. Стэнли любит его улыбку. Иногда он возвращается в свое тело в середине чего-то неприятного. Например, когда его рвет кислотой, потому что когда он крайний раз ел вопрос с тремя звёздочками. Хотя нет… зрение фокусируется достаточно, чтобы увидеть остатки полупереваренной пищи. Видимо этот мужчина кормил его, пока Стэн валялся в отключке. И, похоже, переодел. Одежда на нем сухая и чистая, что не укладывается с тем, сколько слоев пота сошло со Стэна. Он. действительно заботится. Выхаживает. Сейчас вот. Повернул его голову на бок, наклонил ее над тазиком, и придерживает, чтобы Стэн не упал в собственную рвоту, и не захлебнулся ей же. Гладит по голове рассеянно, слишком погруженный в свои мысли. Краем глаза Стэнли замечает насколько задумчивые, направленные в никуда две черные дыры глаз, в которых грань между зрачками и радужкой стерта. У него. красивые глаза. Как. два чёрных бриллианта, что свет преломляют так, как сами того пожелают. Неясно только, разговаривает он сам с собой, или заметил, что Стэн очнулся. Телу… немного легче. Нет ощущения больше, что его переехали асфальтоукладчиком и оставили вмонтированным под холодным и твёрдым слоем пытаться бесполезно выбраться самому. Волосы у лица все еще липнут к коже. Но затылке сухие, и он кажется заворожен их текстурой. Странно. Волосы есть волосы. Что в них такого интересного. — Тебя засунули в стерильную, подконтрольную среду. Отняли самое важное. Самое ценное. Меня. Второе ядро твоего существования. Но и. отняли тебя у меня. Второе ядро моей личности. И это непростительно. Бесит потому что это не твоих рук дело? Ты лицемер. Это ведь на все сто процентов твоя работа. — Знаешь, как это бывает — за хуевыми последствиями стояли благие намерения. Изначально, в своей задумке это лекарство было направлено на лечение посттравматического стрессового расстройства. Должно было избавлять от страха и ужаса, что тебе преследовали, и которых ты не хотел мне говорить. Должно было убирать твои Вьетнамские флэшбеки. Но. все получилось не так, как хочется. Лекарство сработало. Но действовало не избирательно. Подавляло не только тягостные, гнетущие воспоминания и чувства. Оно подавляло все. Счастье, радость, грусть, тоску, страх, гнев, восхищение, отвращение. Ты знаешь как это невыносимо? Видеть тебя. Подходить к тебе. Разговаривать с тобой. И понимать что ты не помнишь меня. Не помнишь нас, нашу историю, все, что повязало нас, сформировало то, какими мы стали. Рука покидает его голову. Стэн с трудом переворачивается с бока на спину, чтобы взглянуть в лицо К͝се͝но͝. От количества невыносимой тоски в его глазах, на Стэна самого накатывает. Хочется коснуться, утешить его. Но ему не дают такой возможности. Шприц входит в катетер, и в его кровоток снова попадает неизвестный Стэнли химический состав. Ладно. Если это он, то боятся нечего. Стэнли ему доверяет всем своим естеством. — Отдыхай, Стэн, — снова рука, что пахнет острой, кислой стерильностью касается его лица. Снова он жмется к ней из последних сил. — Препарату еще долго выводится. Так что спи. Хорошо, К͝се͝но͝ В следующий раз он просыпается от того, что тело колотится. Гравитация ощущается слишком сильно, выламывая, кажется, прямо костный мозг. Ткань липнет к холодному телу, по которому приливами и отливами проходится озноб. А внизу живота сжимается тугим узлом что-то похожее на страх и напряжение. Но вместе с тем… спокойствие. Он рядом. Не дает упасть. Смотрит все с той же тоской, что отзывается в каждой зудящей клеточке тела Стэнли. — Я могу понять причины ограничения контакта с сильными раздражителями. — Такие приятно прохладные пальцы поправляют единственную лезущую в глаза прядь, хотят заправить ее за ухо, но замирают у виска, зажимают бешено колотящуюся венку. Успокаивают, гладят. — Что-то сильное, знакомое, но позабытое вызывает диссонанс глубоко внутри. Где-то, где ты не помнишь. Но там, где остались крохотные следы того позабытого. Хрупкий мирок отреченности, алексетимии рассыпается, стоит встретить знакомое лицо? Или если привязанности не хватает, обратного эффекта так и не наступит? Нет-нет, память ведь никуда не исчезает… храниться прямо вот здесь, — он постукивает указательным пальцем по черепушке Стэна, и от этого простого действа в ушах звенит невыносимо. — Просто нужно достать ее обратно. Любой ценой. Никогда еще так сильно звуки и пространство не искажались. Его тошнит от чужого голоса. От света. От собственного головокружительного сердцебиения. Возможно, ему только кажется, что раздраженная и обессиленная фраза таки сорвалась с губ. — Замолчи уже. — Собственный обессиленный голос так громко режет по ушам, перебивает звон в них. Возможно у Стэна окончательно протекла крыша. Но рука, которой он не может, да и не хочет, да и не нужно, дать отпор закрывает ему веки. Собственная может только бесполезно цепляться за тонкое предплечье, которое обычно сломалось бы веточкой надави он сильнее. Горячие губы прижимаются к взмокшему виску, ловят холодные капельки пота. Так близко. Свежий и резкий запах лимона и хлорки заменяет весь кислород в легких, и. дышать хочется только им. Только он дарит спокойствие. Только он забирает весь ужас. Странность Стэнли даже в таком нестабильном состоянии подметить может. Почему рваный вздох над ухом так похож на всхлип? — Период полувыведение из организма лекарства долгий. Ты годами принимал его, так что развиться успела и психическая, и физическая зависимости. Но ты на финишной черте. Перед полным выведением симптомы обостряются. Поэтому тебе сейчас должно быть так плохо. Холодная рука задирает футболку, проводит по линии живота. Горячо. Знающе. Голодно. Словно обладатель ее умрёт если, оторвет руку от его живота. — Я знаю, что ты сможешь вытерпеть абстиненцию, верно Стэн? Да, смогу. — То, что я хочу ужасно не правильно с точки зрения общей морали. Но, я знаю, что как только все закончится, ты простишь меня, Стэн. Я больше терпеть не могу. Разве это. вообще вопрос?.. Прикосновение смещается ниже. Ласково, деликатно. И так, так целенаправленно. — А если и не вспомнишь о нас, то забудешь то, что вывело из душевного равновесия. Такой вот парадокс. Две прекрасные черные бездны размыты из-за ненужной влаги. Горячие, прозрачные капли стекают по острому, осунувшемуся лицу, разбиваются на более мелкие капельки на коже Стэн. Почти обжигают. Хочется протянуть руку, коснуться его лица, успокоить, утешить. Вытереть его слезы. Потому что, когда плачет он, Стэнли тоже хочется плакать. Но ему этого не дают. Горячие руки сжимаются на нем, сжимают их вместе. Двигаются больно, отчаянно и так правильно. Так знакомо. Явно не в первый раз. Вес чужого тела на его бедрах… совершенно не тяготит. Отнюдь. В этой навязанной близости на тонкой грани чего-то неописуемого, Стэнли ощущает себя так на своем месте. — Знаешь, что самое первое и глубокое, что испытывает человек? — Рука скользит слишком сухо. Это не нравится ему, потому он отстраняется на несколько секунд, чтобы плюнуть на руку, и снова сжать. — Прикосновение. Касание, что отпечатывается в сенсорной памяти с первого объятья матери. Остается с человеком навсегда. Заставляет тянутся к другим таким же жадным до тактильного контакта людям. Тяга к прикосновению к кому-то важному, значимому и безопасному отпечатывается в коже, в памяти навсегда, ее стереть значит противоречить коллективной природе лысых приматов, что тысячелетиями искали группу чтобы жить и чувствовать себя полноценными. Губы касаются шеи, где сонная артерия бьётся синхронно сердцу. Синхронно его сердцу. Считаю. Сравнивают. Удовлетворяются полученным эффектом. — Не сосчитать сколько моих прикосновений запомнило твоё тело. Столько же, сколько мое запомнило твоих. Звезды рождаются и умирают в чужих, подобных застойной вселенной глазах. Рождаются и умирают под крепко зажмуренными веками Стэнли. Для этого требуется всего лишь одна короткая вечность. И такие знакомые и родные руки.

***

При следующем пробуждении. ничего не болит и не ломит. Только во рту сухо ужасно, но стакан воды на журнальном столике решает эту проблему. Он сидит в соседнем кресле. На коленях книга, явно не из личной библиотеки Стэна. Хотя бы потому что книг в этой квартире нет. — Доброе утро, Стэн. Мёртвые звезды воскреснуть не могут. Интересно, как давно они погасли. Как долго, Стэна не было рядом, чтобы помочь. Но короткая искра чего-то, может ожидания, может надежды все равно так нетерпеливо прорывается наружу. Возжигает новые. Кажется, он вспомнил что значит дышать. — Утро. — Голос хриплый, надломленный, Снайдер почти сам себя не узнает. Но, кое-что сказать… — Ксено.