Секрет, что наконец-то вскрылся

Кавех ждал ответа, но Паук молчал — просто стоял на перилах, замерев, как статуя. Ветер трепал край его маски, и в свете уличного фонаря Кавех вдруг заметил то, чего не видел раньше: на боку костюма, под рёбрами, ткань была темнее, чем везде. Не от грязи. От крови. Кавех: Ты ранен, — сказал он, и это был не вопрос. — У тебя кровь. Человек-паук: Царапина, — коротко ответил Паук. — Заживёт. Кавех: Царапина так не кровоточит — Кавех перегнулся через перила, вцепившись в холодный металл. — Слушай, я, конечно, не врач, но у меня есть аптечка. И сосед-зануда, который вечно пропадает, но у него в ванной стоит какой-то армейский набор для оказания первой помощи, он меня однажды заштопал, когда я порезался о стекло. Зайди. Дай посмотреть. Аль-Хайтам покачнулся. Не от раны — от абсурдности ситуации. Кавех звал его в его же собственную квартиру, чтобы воспользоваться его же аптечкой, не зная, что он и есть тот самый сосед-зануда. Человек-паук: Не стоит. Я не могу... задерживаться. Кавех: Можешь! — Кавех почти кричал, и в его голосе звенело что-то отчаянное. — Ты каждый раз исчезаешь! Каждый раз говоришь «не стоит» и улетаешь! А я... я даже не знаю, увижу ли тебя снова. Или ты истечёшь кровью где-нибудь на крыше, и я даже не узнаю! Он замолчал, тяжело дыша. Плед сполз с плеч, но он не замечал холода. Кавех: Пожалуйста, — тише добавил — Просто... дай мне помочь. Хотя бы раз. Аль-Хайтам смотрел на него — растрёпанного, взволнованного, с этим невозможным выражением лица, в котором смешались страх и забота. Забота о нём. О Пауке. Но всё же — о нём. И он сдался. Медленно, устало перепрыгнул с перил на балкон Кавеха — свой собственный балкон был в метре, но это было бы слишком очевидно. Человек-паук: Хорошо, — сказал он тихо. — Только быстро. И без лишних вопросов. Кавех отступил в комнату, пропуская его внутрь. Сердце колотилось где-то в горле. Человек-паук стоял посреди его гостиной — той самой, где Кавех ещё сегодня утром кричал на Аль-Хайтама за незакрытый тюбик зубной пасты. Оглядывал стены с фотографиями, разбросанные чертежи, две кружки на столе (одна с отколотым краем — Аль-Хайтама, он всегда пил из неё, когда заходил). И молчал. Кавех: Я сейчас, — Кавех метнулся в коридор. — Аптечка в ванной, я быстро. Он толкнул дверь ванной и замер. Зеркало. Полотенце, которое Аль-Хайтам оставил сушиться утром. Его гель для душа. Его зубная щётка в стаканчике. Кавех сглотнул и потянулся к шкафчику с аптечкой.*Аль-Хайтам стоял посреди гостиной Кавеха и чувствовал, как кровь медленно пропитывает ткань костюма под рёбрами — тупая, ноющая боль, к которой он почти привык. Но сейчас болело не там. Болело где-то глубже, под рёбрами, слева — там, где по учебникам анатомии должно быть сердце. Он оглядел комнату. Чертежи на столе — проект нового культурного центра, Кавех показывал ему наброски две недели назад и страшно обиделся, когда Аль-Хайтам заметил ошибку в расчётах несущей стены. Кружка с отколотым краем — его кружка, он привык к ней за тот год, что они жили напротив друг друга и иногда, по странной негласной традиции, пили вместе утренний кофе. Фотография на полке — они все вместе, прошлым летом, Кавех смеётся, солнце путается в его волосах, а сам Аль-Хайтам сидит с краю, но смотрит не в камеру, а на Кавеха. Тигнари тогда сказал: «Ты бы хоть в объектив посмотрел, а то слишком очевидно». А Кавех ничего не заметил. Никогда ничего не замечал. Аль-Хайтам опустил голову. Плечи дрогнули — не от боли в боку, а от той, что не лечилась никакой аптечкой. Аль Хайтам: Ты заботишься о нём так сильно... — прошептал он, и это был даже не шёпот — выдох, почти беззвучный, впитавшийся в тишину пустой комнаты. — О Пауке. О герое. О том, кто спасает тебя и исчезает. А я... я просто тот, кто оставляет грязную посуду. Он сжал край стола пальцами в перчатке. На чёрной ткани остался слабый кровавый след. Аль-Хайтам посмотрел на него отстранённо, почти равнодушно — нужно будет вытереть, чтобы Кавех не заметил, — и тут услышал шаги в коридоре. Он выпрямился мгновенно — маска невозмутимости, плечи расправлены, голос ровный. За секунду до того, как Кавех вошёл в комнату с аптечкой в руках, Человек-паук снова был собран и спокоен. Никто бы не догадался, что минуту назад он признался тишине в том, в чём боялся признаться самому себе. Кавех вернулся в гостиную с объёмной аптечкой в руках — той самой, армейской, которую он стащил из ванной Аль-Хайтама пару месяцев назад после того злополучного пореза и забыл вернуть. Он поставил её на стол и жестом указал Пауку на диван. Кавех: Садись. И даже не спорь. Человек-паук помедлил секунду, потом опустился на край дивана — осторожно, словно боялся что-то испачкать. Кавех включил торшер, придвинул стул и сел напротив. В ярком свете кровь на боку костюма была видна отчётливее — тёмное пятно, расползающееся по красно-зелёной ткани. Кавех: Подними, — скомандовал он, доставая антисептик и бинты. — Костюм. Или он снимается как-то? Я не знаю, как эта твоя... паучья мода работает. Человек-паук: Снизу есть застёжка, — тихо ответил Паук. — Но я сам. Кавех: Ты еле стоишь на ногах. Сам он... Давай, я хотя бы посмотрю. Белые линзы маски смотрели на него долго — слишком долго. Потом Паук опустил голову и расстегнул скрытую молнию на боку. Ткань разошлась, открывая участок кожи под рёбрами — и глубокую, хоть и не опасную для жизни рану. Резаная, не колотая — видимо, осколком при взрыве. Кавех побледнел, но рука не дрогнула. Он смочил ватный диск антисептиком и начал осторожно обрабатывать края раны. Его пальцы коснулись горячей, влажной от пота и крови кожи — и Паук едва заметно вздрогнул. Не от боли. От прикосновения. Кавех: Прости, — он забормотал. — Я стараюсь аккуратно. Человек-паук: Ничего. Продолжай. Он работал молча — сосредоточенно, прикусив губу. В комнате было тихо, только тикали часы на стене да где-то вдалеке затихали последние сирены. Кавех наложил повязку, закрепил пластырем, и его пальцы задержались на коже чуть дольше, чем требовалось. Кавех: Готово, — сказал он, но руки не убрал. — Слушай... я знаю, ты сказал «без лишних вопросов». Но я должен спросить. Почему? Почему ты здесь? Почему ты проверяешь мои окна? Почему ты считаешь, сколько раз меня спасаешь? Почему ты вообще... со мной возишься? Я ведь просто... обычный архитектор. Я даже не особо хороший человек, если честно. Я кричу на людей, я вечно опаздываю, я невыносим в быту — спроси моего соседа, он подтвердит. Почему я? Аль-Хайтам под маской закрыл глаза. Потому что ты — это ты. Потому что ты кричишь на меня, но волнуешься, когда меня нет. Потому что ты пьёшь мой кофе и морщишься, но делаешь глоток. Потому что ты пошёл в горящий дом спасать пожилую женщину, а потом сидишь тут и обрабатываешь рану человеку, которого даже не знаешь в лицо. Потому что я люблю тебя. Давно. И безнадёжно. Человек-паук: Потому что ты важен, — сказал он наконец. — Для этого города. Для людей вокруг тебя. Ты даже не представляешь, насколько. Кавех поднял на него глаза — растерянные, блестящие в свете торшера. Кавех: Это... звучит как что-то личное. Человек-паук: Возможно. Кавех: Ты... ты не хочешь снять маску? Паук покачал головой — медленно, почти с сожалением. Человек-паук: Нет. Не сегодня. Я не готов. Кавех кивнул — странно, но он понял. Или ему казалось, что понял. Он встал, собрал аптечку, помедлил у стола. Кавех: Тогда... когда будешь готов. Я никуда не денусь. Я живу здесь. слабая улыбка И мой сосед, кстати, тоже никуда не денется, так что если захочешь заглянуть ещё — у него отличная аптечка, а у меня есть чай. Травяной. Тигнари приносит. – Кавех поздно сообразил что вряд ли Человек-паук знает его друзей, но тот вопроса по этому поводу не задал. Аль-Хайтам встал — осторожно, проверяя, держит ли бок. Кровь больше не текла. Он посмотрел на Кавеха — такого домашнего, в мятом пледе, с сажей на щеке, которую так и не смыл, — и почувствовал, как где-то внутри что-то надломилось и начало медленно, неостановимо таять. Человек-паук: Спасибо, — сказал он. — За всё. И вышел на балкон. Кавех не пошёл за ним — просто стоял в дверях и смотрел, как красно-зелёный силуэт взмывает в ночное небо, оставляя за собой серебристую нить паутины. И когда Паук скрылся из виду, Кавех тихо, самому себе, сказал: Кавех: Почему у тебя такой знакомый голос?.. – Утро следующего дня встретило Кавеха тупой болью в висках и странным ощущением, будто всё произошедшее было сном. Но нет — на журнальном столике всё ещё стояла открытая аптечка, на диване остался слабый запах антисептика, а на подоконнике... Кавех подошёл ближе. На подоконнике лежала записка, прижатая камешком. Почерк — незнакомый, твёрдый, но с каким-то сдержанным изяществом: «Спасибо за помощь. Рана в порядке. Не лезь больше в пожары.» Кавех перечитал трижды. Потом четвёртый раз. Потом глупо улыбнулся и спрятал записку в ящик стола. – Вечером собрались у Тигнари — он пригласил всех на «восстановительный ужин» после вчерашних событий. Лабораторию, конечно, запер, оставив только жилую часть квартиры: уютную гостиную с книгами, растениями и клеткой с каким-то экзотическим зверьком, которого он выходил месяц назад. Аль-Хайтам пришёл последним. Молча кивнул, сел в дальний угол дивана, положил на колени книгу и демонстративно в неё уткнулся. Даже не снял перчатки, хотя дома у Тигнари было тепло. Кавех: (шёпотом, наклоняясь к Каллеи) Он что, вообще не спал? Выглядит ещё хуже обычного. Каллеи: (тоже шёпотом) Тише. Может, у него просто настроение такое. Сайно: (невозмутимо) У него всегда настроение такое. Тигнари, раскладывавший закуски, бросил на Аль-Хайтама быстрый профессиональный взгляд — отметил и бледность, и то, как он чуть заметно щадил правый бок, и то, как пальцы левой руки сжимали корешок книги слишком сильно. Но комментировать не стал. Только пододвинул к нему чашку с травяным чаем — противовоспалительный сбор, Аль-Хайтам узнал запах — и молча вернулся в свои мысли. Кавех: (громко, пытаясь растормошить компанию) Ну что, в карты? Сайно, только без трёхчасовых инструкций, умоляю. Сайно: У меня есть колода с двухминутными правилами. Но это для начинающих. Кавех: Вот и отлично, начинаем с меня! Вечер тянулся лениво. Сайно выиграл четыре партии подряд. Каллеи смеялась, Кавех возмущался и обвинял всех в шулерстве. Тигнари поддерживал беседу. Аль-Хайтам молчал — даже больше обычного. Отвечал односложно, не поднимал глаз от книги, и пару раз Тигнари заметил, как он едва заметно морщится, поворачиваясь на правый бок. В один из моментов Кавех потянулся за солонкой и случайно задел плечо Аль-Хайтама. Тот дёрнулся — резче, чем следовало. Кавех: (растерянно) Эй... ты чего? Я просто соль взять хотел. Аль-Хайтам: (сухо) Ничего. Бери. И снова уткнулся в книгу. Кавех нахмурился, но промолчал. Что-то было не так — он чувствовал это кожей, но не мог понять, что именно. После ужина, когда все начали расходиться, Кавех задержался в прихожей, поправляя шнурки. Аль-Хайтам уже спускался по лестнице. Тигнари тронул Кавеха за плечо. Тигнари: (тихо) Ты вчера... после того, как Паук тебя спас.... Всё нормально? Кавех: (пожимает плечами, но глаза выдают) Нормально. А что? Тигнари: (внимательно) Просто спросил. Ты выглядишь... задумчивым. Кавех: Тигнари, а ты знаешь, кто он? Ну, Человек-паук? Ты же... ты же наукой занимаешься, может, ты с ним как-то связан? Тигнари поправил очки. Пауза была на долю секунды длиннее, чем нужно. Тигнари: С чего ты взял? Кавех: Не знаю. Просто... есть у меня одна мысль. он мотнул головой, отбрасывая её Ладно, забей. Спокойной ночи. – Три ночи спустя Кавех снова не спал. Сидел на балконе, закутавшись в плед, смотрел на звёзды — вернее, на то, что от них осталось в засвеченном городском небе. И ждал. Сам не зная, чего. А потом лёгкий шорох — и серо-зелёный силуэт опустился на перила напротив. На этот раз — на балкон Аль-Хайтама. Кавех: (почти радостно) Ты пришёл. Человек-паук: Я проверял периметр...Ты не спишь.. Кавех: Я ждал. – просто, без кокетства – Глупо, да? Паук помедлил, потом одним лёгким движением перепрыгнул на его балкон. Приземлился почти бесшумно — только плед колыхнулся от движения воздуха. Человек-паук: Как рука? Ты ударился вчера, когда упал. Кавех: (усмехается) Ты помнишь даже такие мелочи? – показывает запястье – Всё в порядке, синяк только. Слушай... а давай ты не будешь сегодня убегать? Хотя бы на десять минут. У меня есть чай. И печенье. И... я просто хочу поговорить. С тобой. Не о чём-то важном. Просто. Белые линзы смотрели на него. Долго. Испытующе. А потом Паук кивнул — едва заметно, но Кавех увидел. Так начались их «случайные» встречи. Раз в несколько ночей, когда город затихал, серо-зелёный силуэт появлялся на балконе, и Кавех, словно чувствуя, уже ждал с двумя кружками чая. Они говорили — сначала осторожно, потом всё свободнее. Кавех рассказывал о проектах, о заказчиках, о том, как его бесит собственный сосед. Паук слушал, иногда вставлял короткие, неожиданно точные замечания, и Кавех ловил себя на мысли, что этот странный герой понимает его с полуслова. Слишком хорошо понимает. А днём Аль-Хайтам становился всё более замкнутым. На общих встречах он почти не разговаривал, ограничиваясь кивками и односложными ответами. Отводил взгляд, когда Кавех к нему обращался. Уходил раньше всех. Тигнари видел это — и молчал, понимая, что происходит. Каллеи и Сайно переглядывались с беспокойством. А Кавех... Кавех злился. Потому что днём сосед-зануда игнорировал его, а ночью — ночью герой в маске сидел на его балконе и слушал каждое слово так, будто оно было самым важным в мире. И ни один из них не знал, что это один и тот же человек. Прошла неделя. Ноябрь вступил в свои права — город мёрз под серым небом, и вечера становились всё длиннее. «Случайные» встречи на балконе превратились в почти ритуал: раз в два-три дня, ближе к полуночи, Кавех выходил с двумя кружками травяного чая, и зелёный силуэт появлялся из темноты. Они говорили. Иногда по часу, иногда дольше — пока Кавех не начинал зевать, а Паук не говорил своим сдержанным, модулированным голосом: «Тебе пора спать». Днём Аль-Хайтам почти не выходил из своей квартиры. На совместные посиделки у Тигнари приходил через раз, а когда приходил — сидел в углу, уткнувшись в книгу или телефон. Кавех пытался его задеть, вывести на эмоции — и нарывался на стену ледяного молчания. Это бесило. Выматывало. И почему-то — ранило. Кавех: Да что с ним такое?! — взорвался Кавех в пятницу, когда они с Тигнари и Каллеи сидели в кафе без Аль-Хайтама. — Он вообще из дома выходит? Я его не видел три дня. Три! А живём мы через стенку! Каллеи: осторожно Может, он занят? У него же эта... работа. Кавех: Какая работа?! Вы все знаете, а я нет! он хлопнул ладонью по столу, заставив чашки звякнуть Я для него — пустое место. Сосед-неудачник, который вечно опаздывает и кричит. А он для меня...– он осёкся, поняв, что сказал лишнее Тигнари: (тихо) Он для тебя — что? Кавех долго молчал, глядя в свою чашку. Потом нехотя выдавил: Кавех: Ничего. Просто... раньше он хотя бы спорил со мной. А теперь — тишина. Будто меня не существует. Это... неприятно. Ладно, проехали. Тигнари промолчал. Но вечером того же дня, когда Аль-Хайтам в очередной раз не пришёл на совместный ужин, он набрал ему сообщение: «Кавех спрашивает, почему ты его игнорируешь. Дословно: "будто меня не существует". Подумай над этим, пока сидишь в своей берлоге». Ответ пришёл через час: «Я не игнорирую. Я защищаю». Тигнари перечитал трижды, вздохнул и отложил телефон. С этими двумя было сложнее, чем с любой научной загадкой. В ту же ночь Человек-паук снова появился на балконе. Кавех ждал — без чая на этот раз, просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на город. Человек-паук: Ты сегодня без печенья, — заметил Паук, приземляясь на перила. Кавех: Ты сегодня поздно, — ответил Кавех. — Я думал, уже не придёшь. Человек-паук: Патруль затянулся.. Всё в порядке? Кавех: Нет, — Кавех резко повернулся к нему, и в свете фонаря его глаза блестели — не от слёз, от злости. — Меня бесит один человек. Мой сосед. Он ведёт себя так, будто я пустое место. Раньше мы хотя бы ссорились, а теперь он вообще... исчез. Я его не вижу. Не слышу. Как будто он решил вычеркнуть меня из своей жизни. Паук молчал. Очень долго. Потом тихо спросил: Человек-паук: Тебе... не всё равно? Кавех: Нет! — Кавех почти крикнул, но осёкся, понизил голос. — Не всё равно, понимаешь? Я не знаю, почему. Он невыносимый. Он высокомерный. Он считает себя умнее всех. Он критикует мои чертежи и пьёт мой кофе, и... и когда его нет рядом, мне почему-то плохо. Я схожу с ума? Под маской Аль-Хайтам закрыл глаза. Ты не сходишь с ума. Ты просто не знаешь, что я здесь. Что я рядом. Что я слушаю тебя каждую ночь и не могу сказать правду, потому что боюсь потерять даже это. Человек-паук: Ты не сходишь с ума, — произнёс он наконец. — Возможно... твой сосед тоже не знает, как себя вести. Возможно, он тоже боится. Кавех: Чего? — Кавех горько усмехнулся. — Меня? Я же не кусаюсь. Ну, почти. Человек-паук: Боится того, что ты для него значишь. Повисла тишина. Ветер трепал край пледа на плечах Кавеха. Где-то вдалеке проехала одинокая машина. Кавех смотрел на Паука — на белые линзы, за которыми не было видно глаз, на сжатые в линию губы маски, на кровоподтёк на скуле, который не могла скрыть даже ткань. Кавех: Откуда ты знаешь? — спросил он шёпотом. — Ты... ты знаешь Аль-Хайтама? Паук выпрямился. Слишком резко. Слишком быстро. Человек-паук: Мне пора. Патруль. Кавех: Подожди! — Кавех схватил его за запястье — впервые за всё время их встреч. Паук замер. — Ты каждый раз уходишь, когда я спрашиваю что-то важное. Почему? Что ты скрываешь? Рука Кавеха была тёплой. Живой. И Аль-Хайтам чувствовал это прикосновение каждой клеткой своего измученного тела. Человек-паук: То, что не готов показать, — ответил он тихо. — Отпусти. Пожалуйста. Кавех отпустил. Паук взмыл в воздух и исчез в ночном небе. А Кавех остался стоять на балконе с колотящимся сердцем и одним-единственным вопросом, который теперь не давал ему покоя: Почему, когда я держал тебя за руку, мне показалось, что я чувствую шрам на запястье — такой же, как у Аль-Хайтама? Кавех не спал до рассвета. Сидел на кухне, крутил в пальцах остывшую кружку — ту самую, с отколотым краем, из которой всегда пил Аль-Хайтам, — и думал. Мысли путались, наскакивали друг на друга, рассыпались и собирались снова. Шрам на запястье. Два месяца назад. Он вспомнил тот вечер в деталях — потому что такие вещи не забываются. Аль-Хайтам мыл посуду. Кавех, как обычно, ворвался на кухню с очередной гневной тирадой про какого-то заказчика, размахивал руками и случайно задел сушилку. Кружка — та самая, любимая кружка Аль-Хайтама с дурацкой надписью «Я не спорю, я просто объясняю, почему я прав» — полетела на пол. Аль-Хайтам попытался её поймать. Чисто рефлекторно. Кружка разбилась о край столешницы, и осколок вошёл глубоко в запястье — с внутренней стороны, там, где кожа тонкая, а вены близко. Крови было много. Кавех тогда чуть не поседел от ужаса. Он тащил Аль-Хайтама в ванную, кричал что-то про скорую, а тот — невозмутимо, даже в тот момент — сказал: «Не кричи. Это не артерия. Просто зашей, у тебя руки не дрожат». И Кавех зашил. Своими руками, той самой армейской аптечкой, с изолентой вместо жгута и молитвой про себя, чтобы получилось ровно. Получилось. Шрам остался — тонкий, чуть неровный, потому что Кавех не был хирургом, а Аль-Хайтам отказался ехать в больницу. «Незачем. Ты справишься». Кавех помнил каждую секунду того вечера. Помнил, как дрожали пальцы, когда он делал первый стежок. Помнил, как Аль-Хайтам смотрел на него — спокойно, без тени страха или упрёка. Помнил, как потом они сидели на полу в ванной среди окровавленных салфеток, и Кавеха трясло, а Аль-Хайтам сказал: «Хорошая работа. Может, тебе в медицину?» И Кавех истерически рассмеялся, а потом чуть не заплакал от облегчения. Тот шрам ни с чем нельзя было спутать. Он был уникальным — чуть изогнутый, как полумесяц. Кавех знал его на ощупь, потому что потом, когда менял повязки, касался его десятки раз. И сегодня, когда он схватил Паука за запястье... Кавех: Нет, — прошептал Кавех в пустую кухню. — Этого не может быть. Это совпадение. Просто совпадение. У многих людей есть шрамы на запястьях. Но внутренний голос, холодный и безжалостный, нашёптывал другое. У многих людей есть шрамы именно такой формы? На том же месте? На той же руке? У человека, который знает, где ты живёшь, который приходит именно к твоему балкону, который говорит с тобой так, будто знает тебя всю жизнь? Кавех встал, подошёл к окну. Над городом занимался серый, пасмурный рассвет. Он посмотрел на балкон напротив — тот самый, с которого Паук прыгнул к нему в первый раз. Балкон Аль-Хайтама. Кавех: Ты идиот, Кавех, — сказал он себе. — Ты просто напридумывал. Спи. Но когда он лёг в кровать, сон не шёл. Перед глазами стояли две картинки: Аль-Хайтам, спокойный и бледный, протягивает ему окровавленное запястье — «Просто зашей». И Человек-паук, замерший на перилах балкона, когда Кавех схватил его за руку — там, где под тканью костюма угадывался тонкий изогнутый шрам. Днём они столкнулись в подъезде. Впервые за неделю. Аль-Хайтам спускался по лестнице с неизменной книгой, Кавех поднимался с пакетом продуктов. Оба замерли на площадке между этажами. Кавех: Привет, — сказал Кавех. — Ты живой, оказывается. Аль Хайтам: Живой, — ровно ответил Аль-Хайтам. Кавех: Рука как? — спросил он и сам не понял, почему спросил именно это. — Ну... шрам. Не болит? Взгляд Аль-Хайтама на долю секунды метнулся к запястью — левая рука, та самая, скрытая перчаткой. Аль Хайтам: Всё в порядке. Зажило. Кавех: Можно посмотреть? Пауза. Слишком долгая для такого простого вопроса. Аль Хайтам: Зачем? Кавех: Просто, — Кавех пожал плечами, стараясь выглядеть беспечно. — Я же его зашивал. Имею право проверить свою работу. Я, может, втайне мечтаю стать хирургом. Ты же сам сказал тогда — «может, тебе в медицину». Аль-Хайтам смотрел на него — долго, изучающе, — и Кавеху показалось, что в этих вечно холодных глазах мелькнуло что-то похожее на панику. Но только показалось. Аль Хайтам: В другой раз, — сказал Аль-Хайтам и шагнул мимо. — Я опаздываю. И ушёл. А Кавех остался стоять на лестнице с пакетом продуктов и колотящимся сердцем. Он не показал. Он никогда не отказывался показать раньше. А теперь — отказался. Почему? Вечером Кавех не пошёл на балкон. Впервые. Вместо этого он сидел за столом и рисовал — нервно, машинально, — и на листе бумаги под его рукой рождался не архитектурный проект, а два силуэта: один в пальто с книгой, второй в зелёном костюме. А между ними — знак равенства. И три вопросительных знака. Он не хотел верить. Но мозг архитектора, привыкший складывать разрозненные детали в единую конструкцию, уже вёл свои расчёты. И результат этих расчётов Кавеху не нравился. Вернее, нравился слишком сильно — и это пугало больше всего. Неделя тянулась медленно и мучительно. Кавех перестал выходить на балкон по ночам — боялся. Боялся, что снова схватит Паука за руку и нащупает шрам. Боялся, что не нащупает — и тогда его теория рассыплется. Боялся, что нащупает — и тогда придётся что-то с этим делать. Говорить. Признавать. Смотреть в глаза Аль-Хайтаму и понимать, что все эти ночные разговоры, всё это «ты важен» и «возможно, он боится» — это был он. Всё это время — он. Аль-Хайтам, со своей стороны, заметил отсутствие Кавеха на балконе в первую же ночь. Во вторую — забеспокоился. В третью — пришёл к Тигнари в лабораторию без предупреждения, чего не делал почти никогда. Аль-Хайтам: (с порога) Он больше не выходит. Тигнари: (отрываясь от микроскопа) Кто? Кавех? На балкон? – вздыхает, снимает перчатки – Я знаю. Он сам мне сказал. Аль-Хайтам: (напрягаясь) Что сказал? Тигнари: Что перестал спать по ночам. Что много думает. Что ему кажется — цитирую — «будто кто-то, кого я знаю, врёт мне в лицо, и я не могу понять, кто именно». Он не сказал «ты». Но он почти у цели, Хайтам. Я предупреждал. Аль-Хайтам опустился на стул — впервые на памяти Тигнари он выглядел не просто уставшим, а разбитым. Закрыл лицо рукой в перчатке. Аль-Хайтам: Я не могу ему сказать. Тигнари: Почему? Дай мне честный ответ. Не про «он меня ненавидит». Настоящую причину. Долгая, тяжёлая пауза. Где-то в углу пискнул датчик, но Тигнари проигнорировал его. Аль-Хайтам: (глухо) Потому что, если я скажу, он посмотрит на меня — и не увидит героя. Он увидит меня. Того, кто критикует его чертежи. Того, кто молчит, когда нужно говорить. Того, кто не умеет... осекается ...не умеет быть нужным. Паук нужен ему. Аль-Хайтам — нет. Тигнари: (снимает очки, трёт переносицу) Знаешь, что самое ироничное? Ты единственный, кто этого не видит. Со стороны всё очевидно. Он сохнет по тебе — по тебе, не по Пауку — уже который год. А Паук для него — просто... фантазия. Отдушина. Потому что ты не даёшь ему шанса полюбить тебя настоящего. Аль-Хайтам поднял голову. Посмотрел на Тигнари долгим, пустым взглядом. Аль-Хайтам: Ты действительно в это веришь? Тигнари: Я учёный, Хайтам. Я верю в данные. А данные говорят: Кавех спрашивает о тебе каждый раз, когда тебя нет. Кавех хранит твою кружку с отколотым краем. Кавех зашил тебе руку и потом не спал всю ночь. Кавех перестал выходить на балкон, потому что боится узнать правду — и боится, что правда окажется не тем, чего он хочет. – надевает очки – Сопоставь факты. Ты же любишь сопоставлять факты. – В тот же вечер Кавех сидел у себя в гостиной, уставившись в одну точку. На столе перед ним лежал листок с рисунком — два силуэта и знак равенства. Рядом — записка, которую Паук оставил на подоконнике неделю назад. И старая квитанция из больницы, которую Кавех вытащил из мусорного ведра Аль-Хайтама два месяца назад (да, он порылся в мусоре, и да, ему было стыдно — но не настолько, чтобы не проверить). В графе «пациент» значилось: «Аль-Хайтам. Резаная рана запястья. Наложены швы. Рекомендовано наблюдение». Адрес. Его адрес. Дата — тот самый вечер. Три факта. Три доказательства. Архитектор в нём складывал их, как блоки несущей конструкции, и конструкция получалась неумолимо прочной. Кавех: Это он, — прошептал Кавех в пустоту. — Это всё время был он. Тук. Кавех вздрогнул и поднял голову. Звук донёсся с балкона. Он обернулся — и сердце пропустило удар. За стеклом, в темноте ноябрьской ночи, висел Человек-паук. Вниз головой. На паутине, протянутой откуда-то с крыши, покачиваясь в такт ветру. Белые линзы маски смотрели прямо на него, и в этом перевёрнутом взгляде было что-то до боли знакомое. Кавех медленно, словно во сне, поднялся из-за стола. Подошёл к балконной двери. Открыл. Кавех: Ты... — выдохнул он. — Ты висишь вниз головой. Человек-паук: Заметил, — сухо отозвался Паук. — Ты не выходил три ночи подряд. Я решил проверить. Кавех: И поэтому висишь вниз головой у моего окна? Как... как летучая мышь? Человек-паук: Я подумал, что это привлечёт твоё внимание. Кавех нервно рассмеялся и вышел на балкон. Ноябрьский холод обжёг щёки. Паук висел совсем близко — на расстоянии вытянутой руки. Его лицо — маска — было прямо напротив лица Кавеха. Кавех: Ты привлёк, — сказал Кавех тихо. — Ты... ты не представляешь, насколько привлёк. Повисла пауза. Ветер качнул паутину, и Паук чуть приблизился. Кавех смотрел на него снизу вверх — на перевёрнутые белые линзы, на плотно сжатые губы маски, на каждый шов костюма. Три факта. Три доказательства. Конструкция, которую он выстроил у себя в голове, стояла прочно. И сейчас, глядя на того, кто висел перед ним, Кавех больше не мог притворяться, что не знает. Кавех: Я знаю, — прошептал он. — Я знаю, кто ты. Паук замер. Кавех протянул руку — медленно, давая время отстраниться, — и коснулся его щеки сквозь маску. Ткань была прохладной, но под ней угадывалось тепло. Кавех: Я догадался не сразу, — продолжал Кавех, и его голос дрожал. — Но я же архитектор. Я умею складывать детали. И все они указывают на одного человека. На того, кто живёт через стенку, на того, кто пьёт из кружки с отколотым краем, на того, кто сказал мне «просто зашей, у тебя руки не дрожат». Он провёл большим пальцем по краю маски — там, где ткань прилегала к коже. Кавех: Это ты, Аль-Хайтам. Паук молчал. Долго. А потом поднял руки — те самые, в зелëно-чёрных перчатках, — и медленно стянул маску. Под ней оказался Аль-Хайтам. Его серые глаза — без линз, без модулятора, настоящие — смотрели на Кавеха с выражением, которого тот никогда раньше не видел. Страх. Надежда. И что-то ещё, глубокое, запрятанное, что он прятал годами. Аль-Хайтам: И что теперь? — спросил Аль-Хайтам тихо, всё ещё вися вниз головой, и от этого вопрос прозвучал почти комично — если бы не дрожь в голосе. Кавех смотрел на него. На растрёпанные тёмные волосы, на уставшие глаза, на тонкую линию губ. Это был он — тот самый невыносимый сосед, который критиковал его чертежи. И тот самый герой, который спасал его пять раз. Один человек. Всё это время — один человек. Кавех: А теперь... — Кавех взял его лицо в свои ладони — осторожно, словно боялся, что тот исчезнет. — А теперь ты меня поцелуешь. Потому что я устал ждать. Аль-Хайтам смотрел на него ещё секунду — недоверчиво, жадно, — а потом сократил расстояние. Их губы встретились где-то на полпути: его — холодные от ночного воздуха, Кавеха — горячие, нетерпеливые. Он целовал вниз головой, и это было неудобно, и паутина скрипела под весом, и Кавех чуть не потерял равновесие, но Аль-Хайтам придержал его за плечо — крепко, надёжно, как держал всегда. Как держал все эти пять раз. Где-то внизу шумел ночной город. Где-то вдалеке выли сирены. Но здесь, на балконе, время остановилось. Их губы встретились — сначала неловко, почти невесомо, словно оба не верили, что это происходит на самом деле. Кавех чувствовал холод ночного воздуха на своих щеках и тепло дыхания Аль-Хайтама — такое знакомое, такое родное, что у него перехватило горло. Он целовал его, стоя на цыпочках, вцепившись пальцами в плечи серо-зелёного костюма, а Аль-Хайтам всё ещё висел вниз головой, и паутина тихо поскрипывала над ними. Это было неудобно. Неловко. Идеально. Кавех первым углубил поцелуй — отчаянно, жадно, словно пытался наверстать все те годы, что они потратили на ссоры и молчание. Аль-Хайтам ответил сдержанно, но его пальцы, сжимавшие плечо Кавеха, дрожали. Человек-паук, герой города, тот, кто ловил падающие вертолёты и выдерживал взрывы, — дрожал от прикосновения архитектора, который даже не мог ровно повесить полку. Кавех: Подожди, — выдохнул Кавех, отрываясь. — Так не пойдёт. Ты сейчас упадёшь. Или я упаду. Или мы оба. Аль-Хайтам: Я не падаю, — хрипло ответил Аль-Хайтам. — Я же Человек-паук. Кавех: О, прости, забыл, что ты у нас супергерой! — Кавех нервно рассмеялся, и смех перешёл во что-то похожее на всхлип. — Спускайся. Пожалуйста. Я хочу... нормально. Не вниз головой. Аль-Хайтам ловко перевернулся в воздухе, приземлился на перила балкона и спрыгнул на пол — все три движения заняли секунду. Теперь они стояли лицом к лицу, и без маски, без модулятора, это было совсем по-другому. Страшно. Настоящее. Кавех смотрел на него — на уставшие серые глаза, на бледную кожу, на припухшие от поцелуя губы. На шрам на левом запястье — тот самый, который он зашивал собственными руками. Кавех: Ты, — прошептал он снова, будто пробуя это слово на вкус. — Всё это время. Ты слушал мои жалобы. Ты пил мой чай. Ты говорил мне, что я важен. А днём делал вид, что я пустое место. Аль-Хайтам: Я не делал вид, — тихо ответил Аль-Хайтам. — Я пытался защитить тебя. Кавех: От чего?! Аль-Хайтам: От себя. Кавех схватил его за грудки — костюм под пальцами был гладким и прохладным — и притянул ближе. Теперь их лица были в нескольких сантиметрах. Кавех: Знаешь, что самое обидное? — прошептал Кавех. — Я ведь и правда думал, что нравлюсь Человеку-пауку. Радовался как дурак, сам не зря почему, ведь самого паука я никогда и не любил. А про тебя думал... что ты меня терпишь только потому, что мы соседи. Что я для тебя — шум, грязь, вечно просроченные счета. А ты... Он осёкся. Потому что Аль-Хайтам вдруг опустил взгляд — не как герой, не как гений, а как обычный человек, который устал носить маску. Обе маски. Аль-Хайтам: Я не понимаю, — сказал он глухо, и его голос был тише обычного — без привычной холодной уверенности. — Разве между ненавистью к одному и любовью к другому ты можешь выбрать любовь к обоим? Кавех замер. Потом — медленно, неверяще — рассмеялся. Не зло. Не горько. А так, как смеются люди, которые только что нашли ответ на задачу, мучившую их годами. Кавех: Ты идиот, — сказал он с нежностью, которую даже не пытался скрыть. — Ты гениальный, невыносимый, самовлюблённый идиот. Я никогда тебя не ненавидел. Ни на секунду. Я злился на тебя, потому что ты был рядом, но не со мной. Понимаешь? Ты был рядом — и одновременно далеко. Недосягаемый. Как... как ты сейчас, когда висишь на своей паутине и смотришь на меня сверху вниз. Я не Паука полюбил. Я полюбил того, кто спасает меня. А это всегда был ты. Всегда. Даже без костюма.. Он отпустил его костюм и вместо этого обхватил ладонями лицо Аль-Хайтама — горячими, чуть шершавыми от карандаша пальцами. Кавех: Так что да, — прошептал Кавех ему в губы. — Я выбираю обоих. Потому что это один человек. Мой невыносимый сосед. Мой герой. Мой. И поцеловал снова — на этот раз медленно, твёрдо, никуда не торопясь. Аль-Хайтам ответил сразу — без колебаний, без страха. Его руки обвили талию Кавеха, притянули ближе, и паутина на запястье слабо светилась в темноте. Где-то внизу шумел ночной город. Но здесь, на балконе, двое наконец-то перестали убегать.