Границы допустимого

Дотторе никогда не стучал. Это было ниже его достоинства — или, если называть вещи своими именами, выше его понимания. Границы? Чужие? Пф. Для Доктора они существовали только как любопытный биологический феномен, достойный вскрытия. Дверь в кабинет Панталоне, разумеется, не была исключением. Он ворвался внутрь, как стихийное бедствие, — вместе с волной промозглого колючего холода, запаха озона, горелой плоти и той особенной, сухой, выжженной степи, что остаётся лишь после того, как где-то на севере догорают руины древнего города. Он принёс с собой смерть. Целую экспедицию смерти. И от него разило ею, как от свежего трупа — формальдегидом. — Ты занят? — спросил он тоном, которому было глубоко, демонстративно плевать на любой ответ. И, даже не дав себе труда дождаться реакции, шагнул вперёд, позволив тяжёлой дубовой двери с глухим, обречённым стуком захлопнуться за спиной. Панталоне не поднял головы. Даже бровью не повёл. Его длинные, бледные, идеально ухоженные пальцы выводили очередную филигранную строчку в квартальном отчёте, золотое перо с алмазным наконечником мерно поблёскивало при свете оплывших свечей. На столе царила идеальная, почти болезненная симметрия: стопки бумаг, выверенные под линейку, чернильница строго справа, пресс-папье в виде латной перчатки — слева. Ни пылинки. Ни хаоса. Никаких сюрпризов. — Был, — мягко, с той убийственной, выверенной вежливостью, от которой у подчинённых сводило зубы и немели кончики пальцев, ответил Регратор. — Но, видимо, больше нет. Дотторе хмыкнул — коротко, гортанно, больше похоже на рык крупного, уставшего, бесконечно раздражённого хищника, которого лишили законной добычи. Скинув на пол тяжёлый дорожный плащ, испещрённый копотью и химическими ожогами (шёлк, между прочим, ручной работы, но Доктору было плевать), он рухнул в кресло напротив стола. Развалился с полным, почти демонстративным пренебрежением к изящной аристократичной обивке, с наслаждением вытянув ноги и с глухим стуком водрузив грязные, в засохшей глине и пепле, сапоги прямо на угол стола — рядом с безупречно чистой папкой с грифом «Совершенно секретно». Бумаги жалобно хрустнули. Панталоне наконец поднял взгляд. Глаза — тёмные, глубокие, непроницаемые — скользнули по грязным подошвам (новая коллекция, осень, кожа ручной выделки, испорчена), по растянутой ткани безупречного когда-то камзола Доктора (пуговицы нет, рукав обожжён), по свежему шраму на шее — ещё розовому, болезненно-молодому, явно полученному дня три, а то и четыре назад. Ничего не сказал. Только чуть приподнял левую бровь — на долю миллиметра, что для любого другого было равносильно публичной порке и лишению квартальной премии. — Скучал? — с вызовом, с той особенной, звериной интонацией спросил Доктор. С наслаждением стащил маску с лица — под ней кожа оказалась мертвенно-бледной, под глазами залегли синие, почти чёрные тени, губы потрескались. Но взгляд — Архонты, этот взгляд! — горел тем болезненным, лихорадочным азартом, который Панталоне научился распознавать как состояние «бешен» или «устал до чёртиков, но доволен, как тысяча демонов, одновременно препарирующих ангела». — Скучал по тишине, — поправил Панталоне, возвращаясь к бумагам с таким видом, будто перед ним сидел не второй по силе предвестник Фатуи, а надоедливое насекомое. Перо коснулось пергамента. — Твои эксперименты, надо полагать, прошли… результативно. — Ещё как. — Дотторе потянулся, хрустнув шейными позвонками — звук получился неприятный, влажный, — и запустил пальцы в спутанные, пропахшие гарью и потом волосы. — Ты бы видел, что там происходит, Панталоне, когда снимаешь пространственные ограничения с одной из капсул. Архитектура древних — это песня. Кровавая, диссонирующая, безумная, но гениальная песня. Они строили не дома. Они строили ловушки для богов. — Предпочту не видеть. — Регратор аккуратно, с почти ювелирной точностью поставил точку в конце абзаца. — У меня, знаешь ли, другое предназначение. Бумажки. Циферки. Контракты. Скукотища, как ты изволил выразиться. Смертная тоска. В голосе Панталоне не было ни капли обиды — только холодная, отточенная годами насмешка. Он отложил перо. Медленно, подчёркнуто спокойно, и наконец позволил себе посмотреть на собеседника в упор. Взгляд скользнул по запёкшейся крови под ногтями Дотторе — человеческой? нечеловеческой? неважно, одинаково липкой, — по неестественному, болезненному излому левого мизинца, который Доктор, похоже, даже не считал нужным вправлять. — Управление финансами и разведкой, — терпеливо, как ребёнку, который никак не усвоит таблицу умножения, напомнил Панталоне, — позволяет нам содержать твои «экспедиции», дорогой коллега. Или ты забыл, сколько моры высасывает твоя тяга к прекрасному в год? Сколько тканей, металлов, живых тел? Без моего тыла, без моих поставок, без моих… скажем так, творческих бухгалтерских отчётов, ты бы до сих пор препарировал полевых мышей в сыром подвале. Дотторе не обиделся. Вместо этого его рот медленно, с явным удовольствием, растянулся в улыбке — острой, как лезвие только что наточенного скальпеля. Он вдруг резко, одним неуловимым движением наклонился вперёд, опираясь локтями на столешницу, и с весёлым, ничем не прикрытым грохотом снёс на пол целую, выверенную до миллиметра башню из донесений и контрактов. Пергаменты разлетелись белоснежным веером, золотая печать покатилась под стол, звякнув о ножку. Чья-то подпись, только что имевшая юридическую силу, теперь жалко мялась под сапогом. Панталоне вздохнул. Тяжело. Глубоко. Со вкусом вековой, вселенской, ничем не истребимой усталости. — Ты ненавидишь, когда я так делаю, — почти ласково, с той притворной, болезненной заботой, от которой мурашки идут по коже, произнёс Дотторе. Он не отводил взгляда. Смотрел прямо в тёмные, бездонные глаза напротив, буравил, пытался заглянуть за ширму вежливости. В его взгляде не было и тени раскаяния. Один сплошной вызов. И странная, почти детская, отчаянная потребность в реакции. Любой. Хоть в ударе. — Беспорядок. Грязь. Нарушение твоих священных, незыблемых ритуалов. А я пришёл. Специально, Панталоне. Даже не умылся. — Какое изящное проявление привязанности, — сухо, чеканно, каждое слово — как пощёчина, отчеканил Делец. В его голосе, однако, не было настоящего холода — только привычная, отточенная ирония, за которой, как за тонким, но прочным стеклом, можно было разглядеть нечто гораздо более тёплое. И усталое. — Ты похож на пса, который притащил дохлую крысу в дом и теперь ждёт похвалы. Виляя хвостом. В прямом смысле? Смотрю, у тебя и протез нового образца. Бедренный сустав? Дорогая игрушка. — Ну так похвали. — Дотторе даже не моргнул. Он продолжал смотреть в упор, не отпуская, не давая спрятаться. В его взгляде, обычно пустом и холодном, как арктическая ночь, вдруг проступило что-то почти человеческое. Жажда. Не научная. Другая. — Я старался, Панталоне. Привёз тебе образцы. Вон в том мешке, у двери. Или ты предпочитаешь отчёты? Отчёты скучные. Сухие. Бездушные. А я хотел доставить удовольствие. Живое. Трепещущее. Повисла долгая, тягучая, почти осязаемая тишина. Камин мягко потрескивал, отбрасывая пляшущие, золотисто-алые тени на шёлковые обои. Где-то за тройными стёклами готических окон Замка Фатуи шёл снег — первый в этом сезоне, крупный, влажный, медлительный, как сон. В этой тишине можно было расслышать, как бьётся сердце Панталоне. Ровно. Слишком ровно. Панталоне медленно, с той текучей, хищной, почти пугающей грацией, которая делала его не просто банкиром, а одним из опаснейших людей в организации, поднялся. Обогнул стол — белоснежный сюртук ни разу не задел грязные сапоги Дотторе, хотя зазор был в пару миллиметров, и это было искусством. Подошёл вплотную. Остановился так близко, что пришлось чуть запрокинуть голову — Доктор был выше, шире в плечах, и сейчас этим пользовался нагло, бесстыдно, даже не думая отстраняться. Кончиками пальцев — осторожно, словно проверяя опасный, непредсказуемый детонатор, — Панталоне провёл по скуле Доктора. Чуть выше того самого свежего шрама, что тянулся от уха к подбородку, пересекая яремную вену. Прикосновение было на грани допустимого. Почти нежное. Почему-то ласковое. И от этого становилось по-настоящему жутковато. — Хорошо, — негромко, так тихо, что слова едва можно было расслышать за треском камина и падающим снегом, сказал Панталоне. — Одного эксперимента ради. Ты вернулся живым. И в этой короткой, почти ничего не значащей фразе прозвучало столько всего, что не вместилось бы и в трёхтомный отчёт о финансировании: и усталость от долгих, бесконечных недель ожидания, и глухая, беспомощная злость на его безрассудство, и отчаянное, намертво спрятанное на самом донышке души облегчение, от которого хотелось выть. Дотторе замер. Превратился в статую. Это было то самое — та секунда, когда его безумная, хаотичная, неконтролируемая энергия вдруг собирается в единую, болезненно-острую точку. И вместо привычного укуса, вместо ожидаемой колкости — тишина. Пауза. Он смотрел на пальцы Панталоне у своего лица с выражением, которое сложно было назвать иначе, чем «растерянный, почти испуганный восторг». — У меня там лапа начала отваливаться, — сообщил он наконец деловито, даже буднично, хотя голос сел на полтона ниже и в горле пересохло. — На второй неделе. Гниение пошло по шву, заражение крови, температура под сорок. Пришлось новую ставить прямо в полевых условиях, под местным. Не такую чувствительную, как хотелось бы. Нервные пучки не успели срастись, пальцы пока не чувствую. — Значит, ты теперь ещё более безжалостен к себе, — улыбнулся Панталоне. Холодной, идеальной, безупречной улыбкой, от которой у подчинённых подкашивались колени и немели пальцы, когда они подписывали контракты на заведомо невыгодных условиях. Но в глазах — ни капли холода. В глазах — тьма и тепло одновременно. А у Дотторе — почему-то чуть теплело в груди, разливаясь откуда-то из-за рёбер. — Иди мойся, Дотторе. Сию же секунду. Иначе я вычту стоимость чистки ковра из твоего несуществующего жалованья. И прибавлю к этому моральный ущерб. За испорченные нервы. За седину. За то, что я заказал этот ковёр в Сумеру три месяца назад. — У меня нет жалованья, Регратор, — хмыкнул Доктор, но не отстранился. — Я — это статья расходов. Твоя любимая статья, если мне не изменяет память. Самая затратная. Самая бессмысленная. Самая… увлекательная. — Вот именно. Поэтому имей совесть не превращать мою штаб-квартиру в филиал своих лабораторий. У меня тут люди работают, между прочим. И они уже биться в страхе начинают, когда слышат твоё имя. — Им должно быть страшно, — поправил Дотторе. — Иначе они расслабятся. А расслабленные подчинённые — это бракованный материал. Я учу их выживать. Дотторе рассмеялся — резко, гортанно, почти пугающе для непосвящённого, с нотками настоящего, искреннего веселья. Но Панталоне привык. Он знал, что этот смех означает: «Я услышал. Я понял. И мне до чёртиков нравится, что ты меня отчитываешь, как нашкодившего, но любимого щенка». Доктор поднялся одним плавным, кошачьим, текучим движением — без единого лишнего звука. В два шага сократил расстояние, опёрся рукой о спинку кресла позади Регратора, навис — огромный, пахнущий гарью, смертью, озоновой свежестью и чем-то остро-химическим, от чего щипало в носу и слезились глаза. Не прикасаясь. Но дыша в волосы — горячо, прерывисто. — Я не уйду, — сказал тихо. Почти угрожающе. Почти нежно. — Я и не гоню, — так же тихо, даже устало, с какой-то непривычной, выбивающейся из образа мягкостью ответил Панталоне. Он не отстранился. И это было красноречивее любых слов, любых контрактов, любых подписанных кровью обязательств. — Но если ты оставишь хотя бы одно масляное пятно на моих квартальных отчётах — клянусь Царицей, Дотторе, я лично пристрою тебя в какую-нибудь экспедицию в Бездну без финансирования и без права на эвакуацию. Проверим, как долго ты протянешь без моих денег. Без моих… каналов снабжения. — О, угрозы. — Дотторе прищурился, сощурился, как сытый, но всё ещё опасный хищник. В его глазах, обычно пустых и холодных, как ледяные пустоши Шнежной, вдруг промелькнуло что-то почти человеческое. Тёплое. Живое. Даже уязвимое, если знать, куда смотреть. — Ты знаешь, что я на них ведусь, Панталоне. Каждый раз. Ты мог бы просто сказать: «Я рад, что ты не сдох». Но вместо этого ты придумываешь изощрённые финансовые санкции. Это… это очень ты, Панталоне. До мурашек предсказуемо. — Благодарю за тонкое наблюдение, — выдохнул Панталоне. Почти ему в губы. Они стояли так несколько долгих, бесконечных секунд — никто не шевелился, никто, кажется, не дышал. Ближе, чем позволяла бы дистанция смертельных врагов. Дальше, чем дистанция любовников, которые уже десять лет не могут признаться самим себе в том, что между ними происходит. В камине с глухим стуком упало полено, высекло сноп золотых искр, взметнувших к потолку. В отсветах пламени их лица казались древними, изломанными масками — и такими уязвимыми одновременно. — С возвращением, — сказал наконец Панталоне и первым разорвал зрительный контакт. Это стоило ему видимого усилия. Он вернулся к столу, опустился в кресло с той изящной, текучей грацией, которая была врождённой, а не наигранной — кровь аристократа, ничего не поделаешь. Поправил манжету. Взял перо. Но уголки его губ чуть дрогнули — настолько незаметно, что заметил бы только тот, кто смотрел специально. Тот, кто всё ещё стоял за спиной, тяжело дышал и не уходил. — Не подыхай в следующий раз, — добавил Регратор, почти равнодушно, роняя слова в пергамент, но в голосе вдруг прорезалась сталь. Холодная, режущая, безжалостная сталь. — Долги отдавать за тебя некому. А у тебя их, между прочим, на три жизни вперёд. И на четыре перерождения. — Взаимно, — хмыкнул Дотторе, но в хмыке не было насмешки. Только что-то горькое и сладкое одновременно. — Твои активы. Твоё сердце. И всё такое. Он развернулся резко, по-военному, подхватил с пола плащ — грязный, мокрый, пропахший гарью. У двери задержался, обернулся — и, прежде чем выйти, всё-таки стащил со стола одно печенье с хрустального подноса, к которому Панталоне ещё даже не притронулся. Надкусил тут же, на пороге, с хрустом, прозвучавшим в идеальной тишине почти неприлично громко. Крошки посыпались на пол. — Печенье посредственное, — бросил через плечо, жуя. — В следующий раз заказывай у того кондитера с Юга. У него лучше получается. Дверь закрылась. Тяжело. Глухо. Обречённо. Шаги зазвучали по каменному коридору — удаляясь, но не торопясь. Раз-два-три-четыре… Панталоне знал, что Доктор дойдёт до поворота, остановится, постоит несколько секунд, глядя в стену, а потом пойдёт дальше. Так было всегда. На несколько секунд в кабинете стало почти пусто. Остались только запах гари, горелой плоти и озона, смятые бумаги на полу, неубранный плащ на кресле, крошки от печенья. И — липкое, непривычное, почти болезненное чувство, похожее на разлитый в воздухе мёд, густой и душный. Панталоне медленно потёр переносицу. Потом пальцы спустились ниже, прикрыли глаза. Очень тихо — так, что никто бы не услышал, даже подслушивающие механизмы Фатуи, даже Царица с её острым слухом, — он выдохнул: — Идиот. С интонацией, которую сам отказался бы анализировать даже под угрозой смертной казни. Слишком тёплой. Слишком живой. Слишком… человеческой. И от этого — почти страшной. За окном всё так же падал снег — крупный, ленивый, укутывая острые шпили Замка Фатуи в белую ватную, спасительную тишину. Где-то на севере всё ещё догорал древний город. Где-то в лаборатории сейчас зальют свежие образцы формалином. Где-то в коридорах разойдутся слухи. На столе, аккуратно положенная поверх самого важного контракта (того самого, подписанного кровью и слезами), сиротливо лежала чужая перчатка. Кожаная, с металлическими вставками, обожжённая по краям. От неё всё ещё тянуло гарью, туманом, озоном — и чем-то ещё, слишком личным, слишком интимным, чтобы называть это вслух даже самому себе. Панталоне переложил перчатку на край стола. Потом — во внутренний ящик, туда, где лежали только самые важные, самые опасные документы. Потом достал. Зачем-то посмотрел на свет. Понюхал. Скривился. Он не выбросил её до утра. Не выбросил и на следующее утро. Спал в ту ночь плохо. Ворочался, сбивал простыни, смотрел в потолок. А под утро, когда снег наконец перестал и мир за окном замер в ледяном оцепенении, вдруг понял: не потому, что мешали звуки или свет из коридора. А потому, что кабинет был слишком тихим. Слишком пустым. Слишком стерильным. Панталоне взял со стола чужую перчатку, сжал в кулаке — металлические вставки больно впились в ладонь. И, глядя в серое, предрассветное небо, сказал пустоте: — В следующий раз, Дотторе, я запру дверь. Лично. На все засовы. И сам себе, разумеется, не поверил. Ни единому слову. Улыбнулся своей же лжи — холодно, горько, по-настоящему — и убрал перчатку обратно в ящик. Рядом с секретными папками. Рядом с сердцем. За окном начинался новый день. Холодный, снежный, полный контрактов, отчётов и маленьких, щемящих чудес.