Harry's sex shop

      Гарри Поттер проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкался мокрым носом в его щёку.       — Ммм… — он не открывал глаз, просто протянул руку, чтобы погладить источник этого вторжения. — Кто тут у нас? Кто мой сладкий маленький пирожочек?       Кошка, сиамская красавица с голубыми глазами и наглым характером, ответила лишь требовательным «мрряу». Это переводилось примерно как «ты проспал мой завтрак на двадцать минут, и я собираюсь сделать твою жизнь невыносимой».       — Лапуля моя, — Гарри наконец соизволил открыть глаза и сразу увидел перед собой идеальное кошачье лицо, выражающее глубочайшее негодование. — Ты такое сокровище, такая драгоценность, ты самое лучшее, что случалось в моей жизни, но почему ты не можешь дать мне поспать хотя бы до восьми?       Кошка моргнула. Медленно, с достоинством. И снова ткнула в него носом.       — Иду, иду, — он сел, потягиваясь под хруст собственных позвонков. — Знаешь, в чём проблема нашего поколения? Мы слишком много работаем. И слишком мало спим. Вот ты, например, спишь часов по шестнадцать в сутки, и посмотри на себя — красота, грация, шёрстка блестит.       Кошку звали Цитрус. Потому что она была рыжей с голубыми глазами, а это, если подумать, цвет апельсина в разрезе — не спрашивайте, причем тут голубой, — и — что важнее — Гарри в тот момент, когда забирал её из приюта, был очень голоден. Вечная королева, она спрыгнула с кровати и демонстративно прошествовала к выходу из спальни, помахивая хвостом.       — Я знаю, я знаю, — Гарри встал, натянул первые попавшиеся джинсы и пошёл за ней. — Твой корм ждёт. Как ты вообще выживаешь эти долгие ночи в одиночестве? Я волнуюсь. Ты не голодаешь там без меня?       Цитрус не удостоила его ответом. Она уже сидела у своей миски и смотрела на Гарри взглядом, которым — он уверен — в прошлом смотрели инквизиторы на еретиков.       — Слушаюсь, моя королева.       Он насыпал корм, налил свежей воды и, пока кошка с урчанием приступила к трапезе, отправился в душ.       Гарри любил утро. Любил это время, когда город ещё не полностью просыпался, когда на улицах было тихо и можно было услышать собственные мысли. Он любил запах геля для душа — цитрусовый, конечно, куда ж без этого. Любил ощущение горячей-холодной воды на коже — расслабляющее, очищающее, словно она смывала всё, что накопилось за вчера.       Он любил смотреть в зеркало и видеть своё лицо — не идеальное, но своё, с этими шрамами и морщинками вокруг глаз от частых улыбок. Он любил свою стрижку, хотя стилист, к которому он ходил, каждый раз вздыхал и говорил, что «с такой внешностью надо быть осторожнее, а то люди падать будут». Гарри каждый раз смеялся.       Он вообще любил многое. И это, пожалуй, можно было назвать его главным секретом. Да и в целом, всеобщим секретом счастья: суть всегда была вовсе не в том, что с тобой всё идеально, а в том, что ты замечаешь, как много вокруг тебя всего хорошего.       Даже утренняя пробежка до ближайшей пекарни — Цитрус обожала свежий лосось на закуску, а Гарри — свежие круассаны — приносила удовольствие. Воздух был прохладным, небо — ясным, птицы пели. Какой дурак променял бы это на лишний час сна?       Вернувшись домой, Гарри накормил кошку лососем — она ела, прикрыв глаза от блаженства, и урчала так, что, казалось, дрожали стёкла (лосось всегда превращал эту леди в маленький трактор) — сам позавтракал круассаном с домашним латте (без сиропа, с утра всё-таки не хотелось такой сладости, хотя, может быть, позже и захочется), проверил почту и список дел на день.       Дел, как и обычно, было много. Новые поставки — надо принять, разложить, оценить качество. Консультация с клиенткой в одиннадцать — миссис Торнтон, милейшая женщина шестидесяти двух лет, которая после смерти мужа решила «не хоронить себя заживо» и теперь осваивала «джой-тойс» с энтузиазмом первокурсника. Он ей искренне симпатизировал. Встреча с бухгалтером в два — скука смертная, но необходимая. И, конечно, сам магазин: клиенты, которые заходили, вопросы, которые задавали, стеснения, которые нужно было развеять.       Гарри оделся — сегодня тёмно-синий жилет поверх белой рубашки, рукава закатаны до локтя, часы на запястье — подарок самому себе на двадцать пятый день рождения. Посмотрел в зеркало, поправил серьгу, улыбнулся своему отражению.       — Ну что, красавчик, — сказал он сам себе. — Пойдём радовать мир.       Цитрус, уже устроившаяся на подоконнике, проводила его равнодушным взглядом. У неё были свои планы на день — спать, есть, спать, может быть, погонять что-нибудь по полу. Гарри завидовал. Но совсем чуть-чуть.       Магазин встретил его запахом новых резиновых изделий и лёгкой пыльцой — вчера вечером вскрывали очередную партию игрушек, и мелкий силиконовый «снег» до сих пор не осел.       Гарри включил свет, открыл окна (проветрить обязательно, без вариантов), проверил кассу, разложил товар, чтобы всё смотрелось привлекательно, но не вызывающе. У него была своя философия: секс-шоп должен быть местом, где человек не чувствует себя извращенцем. Где он может спокойно рассматривать, выбирать, спрашивать. Где нет вульгарных плакатов и кричащих цветов. Только чистые линии, приятная на ощупь упаковка и ощущение, что ты в обычном магазине обычных товаров. Ну, не совсем обычных. Но в этом и суть.       Ровно в одиннадцать зашла миссис Торнтон. Она была в ярко-красном пальто и шляпке с вуалью, и Гарри вновь как впервые восхищался её смелостью — так было каждый раз.       — Доброе утро, дорогой, — зазвенел её голос, перекрывая тихую музыку, которую Гарри включил для фона. — Есть что-нибудь новенькое для старушки?       — Для самой молодой старушки, которую я знаю, — поправил её Гарри и вышел из-за прилавка, чтобы проводить к витрине с новинками. — Смотрите, это поступило на прошлой неделе. Вибратор с подогревом, силикон медицинский, как и положено; бесшумный мотор, держит заряд двенадцать часов.       Миссис Торнтон взяла в руки игрушку, покрутила, рассматривая, нажала на кнопку — мягкое гудение разнеслось по магазину.       — А громковато, — она сморщила нос.       — Регулируется, — Гарри показал. — Вот здесь, видите? Можно сделать совсем тихо, почти шёпот. И вот здесь — режим пульсации.       — Ах, ты ж мой золотой, — её глаза засияли. — Беру. И ещё тот гель, с эффектом покалывания, ты мне в прошлый раз советовал.       — Конечно. Я сейчас упакую.       Пока он упаковывал покупку, миссис Торнтон рассматривала полки, попутно рассказывая о новостях, и вдруг (ладно, давайте признаем, вовсе не вдруг — он уже привык) спросила:       — Гарри, дорогой, а у тебя самого личной жизни нет? Ты такой хороший, видный, умный, а всё один да один.       Гарри рассмеялся — этот вопрос она задавала каждый раз. И каждый раз он отвечал одно и то же:       — У меня есть Цитрус. И магазин. И вы, мои замечательные клиенты. Чего ещё желать?       — Любви, — сказала миссис Торнтон серьёзно. — Любви, Гарри. Это важно.       — Может быть, — он пожал плечами, завязывая пакет ленточкой. — Но я не гонюсь за ней. Она либо приходит сама, либо не приходит. А я и так счастлив.       — Ох, молодёжь, — женщина покачала головой, забрала пакет и чмокнула его в щёку. — Ладно, не буду тебе мешать. До следующей недели, дорогой.       — До встречи, миссис Торнтон. Не скучайте.       Она ушла, оставив за собой шлейф дорогих духов и женской уверенности. Гарри улыбнулся ей вслед, вернулся за прилавок и ближайший час раскладывал новые безделушки — брелоки с вибрацией, смешные подушки в виде пирожных, книги с яркими обложками.       В половине первого дверь снова открылась, и Гарри услышал знакомый голос:       — Чувак, ты здесь прячешься или работаешь?       — Работаю, — ответил он, не поднимая головы. — А ты, Рон, как всегда, без стука.       — Так ты и так слышишь, что я пришёл. И кто вообще стучит в магазин, придурок? — спросил гость со смехом.       Рон Уизли — высокий рыжий здоровяк с добрым лицом и вечно растрёпанными волосами — перешагнул через порог и оглядел магазин с привычным уже любопытством. Парой размашистых шагов он подошёл к приятелю и обменялся с ним привычным приветствием, с силой обхватив ладонь и хлопнув по плечу. Они дружили с тех пор, как Гарри снимал свою первую комнату, а Рон был его соседом снизу. Прошло почти десять лет, а они всё так же виделись раз в неделю, обсуждали ерунду и подкалывали друг друга.       За спиной Рона маячила его девушка — Гермиона Грейнджер, с планшетом в руках и вечно озабоченным выражением лица. Она работала в одном крупном издательстве и, казалось, никогда не отдыхала.       — Гарри, привет, — сказала она, уже уткнувшись в экран. — В этот раз мы ненадолго. Рону нужно кое-что купить, а мне — убедиться, что он не купит ничего идиотского.       — Эй! — возмутился Рон. — Я взрослый мужчина, я сам могу выбирать себе…       — Виброяйца розового цвета в виде единорогов? — закончила за него Гермиона, не отрываясь от планшета. — Потому что именно на это ты смотрел в прошлый раз.       Рон покраснел. Гарри едва сдержал смех.       — Друзья, вы в магазине интимных товаров, — напомнил он. — Здесь всё для взрослых. И, между прочим, тот единорог был очень популярной моделью. У него пять режимов вибрации и бесшумный мотор.       — Вот видишь! — Рон ткнул пальцем в сторону друга в лице продавца-консультанта. — Даже Гарри говорит, что это хорошая модель.       — Я говорю, что это хорошая модель для тех, кому нравятся единороги, — уточнил Гарри. — Тебе нравятся единороги, Рон?       — Нет! То есть… Это должен был быть подарок.       Гермиона наконец оторвала взгляд от планшета и посмотрела на своего парня с таким выражением, будто он только что признался в любви к сборке шкафов из ИКЕА.       — Подарок? Кому?       — Это секрет.       — Если ты планируешь подарить единорога своей матери, я тебя убью.       — Гермиона!       — Ладно-ладно, баста, ребят, — Гарри поднял руки, прекращая этот бессмысленный спор. — Рон, какой бюджет?       — До полусотни.       — Есть отличный набор «Старт» — классический дизайн, никаких единорогов, шесть насадок, зарядка от USB. Хочешь — покажу.       — Давай.       Гарри провёл друга к витрине с бюджетными вариантами, а Гермиона осталась у прилавка, листая что-то в своём планшете. Гарри знал, что на самом деле она пришла не Рона контролировать — она пришла проведать его. Просто не умела показывать чувства напрямую. Стеснялась, наверное. Или боялась, что Гарри сочтёт её чересчур сентиментальной.       — Гермиона, — позвал он через плечо. — Хочешь кофе? Я вчера новый сироп привёз, фундук с корицей.       — Да, пожалуйста, — её голос смягчился.       Пока Гарри возился с кофемашиной (да, у него была кофемашина в магазине, и да, это была необходимость), Рон рассматривал набор, крутил в руках, читал инструкцию.       — Слушай, а если я возьму два? — спросил он. — Со скидкой для друга?       — Рон, я и так продаю тебе по себестоимости.       — Ну, а вдруг.       Гарри вздохнул — театрально, с притворной обречённостью — и назвал цену. Рон довольно кивнул, достал карту и, пока Гарри пробивал чек, спросил:       — Ты как вообще? Не передумал ещё торговать вибраторами?       — Не передумал. А ты не передумал быть страховым агентом?       — Это временно, — отмахнулся Рон. — Пока я не раскрою ту схему…       — Ты уже три года «временно», — не поднимая головы от планшета, вставила Гермиона.       — И что? Я люблю свою работу.       — Ты ненавидишь свою работу.       — Люблю ненавидеть.       Гарри протянул другу пакет с покупкой и стаканчик с кофе — для Гермионы, потому что она уже собралась уходить, видимо, вспомнив о какой-то срочной встрече.       — Держите. Рон, не потеряй чек, будет гарантия. Гермиона, не работай слишком много.       Она подняла на него глаза, и на секунду Гарри увидел в них ту самую усталость, которую она так хорошо прятала под маской защищающего свой быт энтузиаста-трудоголика.       — Постараюсь, — сказала она. — Ты тоже. Не забывай есть.       — Я ем!       — Фрапучино с сиропом — это не еда.       Они ушли, и магазин снова погрузился в тишину. Гарри постоял у прилавка, посмотрел на закрывшуюся дверь и подумал о том, как странно устроена жизнь. У Рона есть Гермиона, а у Гермионы — Рон. У него — только магазин и кошка. И он не завидовал — это уже было больше, чем он когда-либо мог мечтать. Правда. Но иногда, в такие моменты, когда дверь закрывалась и тишина становилась особенно плотной, он чувствовал что-то, отдалённо напоминающее… Пустоту.       Не грусть. Не одиночество. Просто пустоту. Как будто в комнате, где всё есть, чего-то не хватало. Как будто пазл сложили, но одна деталь всё равно потерялась, и ты не понимаешь, что именно должно быть на её месте.       Гарри тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Он счастлив. Ему хорошо. И точка.       К четырём часам дня Поттер успел закончить с бухгалтером и принять ещё двух клиентов: парня, который стеснялся даже смотреть на витрину и купил в итоге самую маленькую смазку, шёпотом попросив «пожалуйста, упакуйте в непрозрачный пакет», и женщину средних лет, которая, наоборот, была предельно конкретна: «мне нужно что-то, от чего у мужа отвиснет челюсть, потому что он считает, что в сорок пять секс — это по субботам и только миссионерская поза».       Гарри продал ей «что-то с отвисанием челюсти» и проводил до дверей с чувством выполненного долга.       В шесть вечера он собрался и переключил кассу, чтобы уйти. Не потому, что клиентов не было — круглосуточный режим предполагал, что кто-то придёт и в два часа ночи. Просто сегодня он оставлял за прилавком своего помощника — парня по имени Невилл, тихого, застенчивого, но невероятно ответственного.       — Справишься? — спросил Гарри, уже надевая своё пальто.       — Конечно, мистер Поттер, — кивнул Невилл. — Я уже всё запомнил. А если что — позвоню.       — Ты отлично справляешься, Невилл. Не называй меня «мистер Поттер», мы это обсуждали.       — Да, Гарри. Извините.       Поттер улыбнулся, хлопнул парня по плечу и вышел на улицу.       Вечерний Лондон был особенным. Огни, тени, спешащие люди с уставшими лицами. Гарри шёл пешком до дома — всего двадцать минут, но эти двадцать минут он всегда посвящал себе. Смотрел на витрины, на прохожих, на небо, которое постепенно темнело. Дышал. Думал.       О том, что завтра нужно будет разобрать старые поставки. О том, что у Цитрус заканчивается корм. О том, что миссис Торнтон, наверное, уже опробовала новую игрушку и осталась довольна. О том, что он, возможно, купит себе новые туфли — эти уже совсем износились.       Он думал о том, как хорошо, что он живёт именно здесь, именно сейчас, именно такой жизнью.       Ключ повернулся в замке. Гарри открыл дверь, зашёл в прихожую — и на секунду замер.       В квартире было темно. Пусто. Тишина стояла такая, что закладывало уши.       И на эту секунду, всего на одну короткую секунду, Гарри почувствовал себя… Потерянным. Как будто он не знал, куда идти. Как будто всё, что было за день, не имело значения. Как будто он был один в целом мире, и никто, совсем никто не ждал его дома.       Но потом из темноты раздалось требовательное «мрряу», и из-за угла выглянула Цитрус — сонная, взъерошенная, с голубыми глазами, в которых читалось глубочайшее негодование: «Ты что, не принёс мне ещё одну порцию лосося?».       И Гарри рассмеялся.       Рассмеялся, потому что он не один. Потому что его ждали. Потому что Цитрус — его драгоценность, его сокровище, его пушистое чудо — делала этот дом домом, а не просто квартирой.       — Моя сладенькая, — он бросил сумку на пол, опустился на колени и потянул руки к кошке. — Моя хорошая, моя любимая, ты меня встречаешь! Ты так меня ждала?       Цитрус позволила себя поднять и погладить — снисходительно, как королева, позволяющая крестьянину прикоснуться к своей мантии. Но урчание выдавало её с головой.       — Самая лучшая кошка на свете, — приговаривал Гарри, запуская пальцы в мягкую шерсть. — Самая красивая, самая умная, самая замечательная. Кто тут у нас маленькое солнышко? Ты, ты, ты!       Он поцеловал её в лоб, потёрся носом о нос, подхватил на руки и закружился по прихожей, пока Цитрус не начала возмущённо выпускать когти.       — Ладно, ладно, — он поставил её на пол. — Сейчас будет ужин. И лосось. Только самый лучший для моей королевы.       Гарри включил свет, заварил себе кофе (на этот раз с карамельным сиропом, потому что вечером можно), разогрел пасту с морепродуктами, которую готовил вчера, и сел на диван, поджав под себя ноги.       Рядом свернулась клубком Цитрус. На столе стояла тарелка с едой, кружка с кофе, телефон с сообщениями от Рона («тот единорог был для Гермионы, не говори ей»). На экране телевизора шёл какой-то старый фильм, который Гарри уже смотрел сто раз, но всё равно любил.       И в этот момент, в этом простом, обыденном, ничем не примечательном вечере, Гарри почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.       Потому что у него было всё это. Кофе, паста, кошка, диван, фильм. Потому что он прожил этот день — сложный, длинный, иногда утомительный, — и он был хорош. Потому что завтра будет новый день, и Гарри уже знал, что он тоже будет хорош. Потому что он сам так решил.       И он не променял бы эту жизнь ни на какую другую. Никогда.

***

      Северус Снейп ненавидел утро.       Особенно то утро, которое начиналось в четыре тридцать, когда за окном ещё темно, когда город спит, когда единственные звуки — редкие машины и его собственное дыхание. Он не спал уже несколько часов — просто лежал, смотрел в потолок и думал. О работе. О контракте. О том, сколько ещё ему придётся это терпеть.       Потом он всё-таки встал. Пошёл в душ — холодный, потому что горячая вода кончилась ещё вчера, а вызывать сантехника ему было недосуг. Привычная боль в шее и спине напомнила о себе — старое кресло, в котором Снейп засыпал уже который месяц, не щадило ни кости, ни мышцы.       Он оделся — чёрные брюки, чёрная рубашка, чёрный пиджак. Почти что униформа, которую он ненавидел, но носил потому, что так было проще, чем думать о цветах. Волосы, давно не стриженные, падали на лицо — он собрал их в низкий хвост, хотя ненавидел эту причёску. Но так они, по крайней мере, не мешали.       Выходя из квартиры, ему привычно не пришлось тратить время на то, чтобы проверять, всё ли он выключил. Потому что там нечего было выключать. Свет Северус зажигал редко. Телевизора у него не было. Был только старый компьютер для работы и граммофон, который он купил на блошином рынке пять лет назад и с тех пор ни разу не включал, хотя пластинки приобрел в тот раз вместе с ним.       Квартира была просто местом, где он спал и иногда ел. Не дом. Убежище. Бункер.       По пути на работу он зашёл в «Джилси». Не потому, что хотел. Просто привычка. А ещё — потому, что если он выпьет свой чёрный американо без сахара сейчас, то к восьми у него не будут трястись руки во время совещания.       Молли встретила его привычным кивком. Она не улыбалась — она вообще, как ни противоречиво, редко улыбалась, эта высокая пухлая женщина с мягкими чертами лица. Но она запоминала его заказ, и это была единственная причина, по которой Северус продолжал сюда ходить.       — Доброе утро, мистер Снейп, — сказала она, уже доставая стаканчик.       — Доброе.       Он не смотрел по сторонам. Не искал кого-то взглядом. Он вообще не искал. Заплатил, забрал кофе и вышел, даже не присев.       Сегодня у него не было времени сидеть в кофейне. Сегодня у него был отчёт, совещание, встреча с куратором и, возможно, новый проект, от которого нельзя отказаться, потому что отказываться от проектов ему запрещал контракт.       Работа находилась в здании, у которого не было названия. Только адрес и бесконечные пропуска, каждый из которых нужно было прикладывать к считывателю по три раза, потому что система вечно глючила. Северус прошёл турникеты, лифты, коридоры, двери. Каждый шаг был маленькой смертью. Каждый пропуск — напоминанием о том, что он здесь не по своей воле.       Его кабинет был маленькой комнатой без окон, с одним столом, одним компьютером и двумя стульями. Второй стул — для посетителей, которые, безусловно, приходили крайне редко, потому что никто не хотел разговаривать с «этим мрачным типом из отдела специальных исследований». Да и не то чтобы ему нужно было с кем-то разговаривать. Всё-таки, его работа — не про людей, но про науку.       Северус сел за стол, включил компьютер, открыл почту. Тридцать семь новых писем. Двадцать три из них — копии, которые не имели к нему отношения, но которые ему всё равно отправляли. Четырнадцать — запросы, на которые он должен был ответить до обеда.       Он начал работать. Медленно, методично, как заведённый механизм. Открыл файлы, проанализировал данные, написал отчёты. Его пальцы бегали по клавиатуре, даже не глядя на буквы — он знал эту клавиатуру наизусть, как знал все свои отчёты за последние десять лет.       В половине девятого в кабинет постучали.       — Войдите.       Дверь открылась, и на пороге появился Люциус Малфой — высокий блондин с идеальной осанкой и вечно недовольным лицом. Он тоже работал здесь, только в другом отделе, и их пути пересекались раз в несколько дней.       — Снейп, — сказал Малфой, не переступая порога. — Совещание через десять минут. Ты идёшь?       — Говоришь, как будто у меня есть выбор, — ответил Северус, не поднимая головы.       — Разумно. Министр будет.       — Мне плевать, кто будет.       Люциус усмехнулся — сухо, без эмоций.       — Ты становишься предсказуем, Снейп. Это плохо для человека твоего… Положения.       Северус наконец поднял взгляд. Посмотрел на Малфоя холодно, остро — было бы неплохо, если бы его взгляд мог оставлять шрамы. Этому холёному лицу бы не повредило.       — Моё положение, Люциус, не предполагает свободы выбора. И предсказуемость в моей работе — это не недостаток, а требование. Меньше вопросов. Тебе ли не знать.       — Как скажешь, — Малфой исчез за дверью, оставив после себя только нотки раздражения и лёгкий запах дорогого одеколона.       Северус посидел, не двигаясь, ещё минуту. Потом закрыл все файлы, сохранил отчёты и пошёл на совещание.       Это самое совещание проходило в большом зале с длинным столом, за которым сидели двадцать человек. Северус сел в самый дальний угол, откуда было видно всех, но где его самого почти, как раз таки, видно не было. Он не участвовал в обсуждениях. Не задавал вопросов, не комментировал. Просто слушал, запоминал и анализировал.       Министр — полный мужчина с красным лицом и громким голосом — говорил о новых угрозах, о необходимости усилить контроль, о том, что бюджет урезан, а работать нужно больше. Стандартный набор фраз, который Снейп слышал уже десять лет. Ничего нового. Ничего, что имело бы значение.       После совещания к нему подошла Минерва МакГонагалл — женщина с седыми волосами и проницательным взглядом, которая, как ни странно, всегда относилась к нему… Не как к врагу.       — Северус, — сказала она, понижая голос. — Ты выглядишь уставшим.       — Я всегда выгляжу уставшим, Минерва. Это часть моей работы.       — Не остри. Я серьёзно. Ты спишь?       — Достаточно.       — Ты не выглядишь как человек, который высыпается.       Северус посмотрел на неё. В её глазах не было жалости, нет. Скорее… Тревога. Как будто она видела в нём что-то, чего не видели другие.       — Спасибо за беспокойство, — сказал он сухо. — Но оно излишне. Я в этом не нуждаюсь.       — Знаю. Ты ведь всегда со всем справляешься. Но это не значит, что ты должен справляться в одиночку.       Он хмыкнул, словно бы её слова были забавной, но какой-то глуповатой шуткой, а затем развернулся и ушёл, оставив её в коридоре.       В одиночку? Что ж, у него не было выбора (да и не то, чтобы он хотел этого выбора, откровенно говоря).       У него не было выбора, да… Эта фраза стала его мантрой, его оправданием, его проклятием. У него не было выбора — поэтому он здесь. У него не было выбора — поэтому он делает то, что делает. У него не было выбора — поэтому он не может уйти, не может остановиться, не может даже просто лечь и умереть.       У него не было выбора. Никогда не было.       Он вернулся в свой кабинет, сел за стол и продолжил работать.

***

      Вечером, когда часы показывали половину девятого, Северус наконец выключил компьютер. Голова гудела, глаза щипало, спина затекла. Он не ел с утра — не хотелось. Не пил ничего, кроме утреннего кофе — просто потому что забыл. Дописал последний отчёт с планами для лаборатории на завтра, отправил его куратору и вышел из кабинета, даже не взглянув на часы.       Здание провожало его тишиной. Большинство сотрудников уже ушли. Охранник на входе кивнул, но не улыбнулся — знал, что Северус не оценит.       Улица была холодной, ветреной, неуютной. Снейп пошёл пешком — не потому, что хотел, а потому, что у него не было машины. И автобусы он ненавидел. И такси, в общем-то, — потому что нужно было разговаривать с водителем, объяснять, куда ехать, отвечать на вопросы. Снейп вообще много чего в этой жизни ненавидел. Тут следует ставить вопрос иначе: было ли хоть что-то, что он не ненавидел? Разве что, быть может, кофе? Спорный момент.       Он шёл и чувствовал, как усталость разливалась по телу, заполняя каждую клетку, каждую кость. Хотелось спать. Между тем, он знал, что не уснёт. Или уснёт, но проснётся через два часа от боли в шее, потому что опять уснул в кресле.       Вместо того, чтобы идти домой напрямую, Северус свернул. Ноги сами понесли его по знакомому маршруту — мимо стоматолога, мимо паба, мимо «Harry's sex shop». Неоновая вывеска всё ещё горела ярко, разгоняя мрак. Он посмотрел на неё, на отражение в стекле, и подумал о том, что внутри, наверное, тепло и светло. И есть этот парень — Гарри — который, наверное, улыбается даже в четыре утра, потому что не умеет иначе.       Снейп пошёл дальше.       Дома было темно. Он и не включил свет — зачем? И так знал, где что стоит. Снял обувь, повесил пиджак на спинку стула, прошёл в комнату и опустился в кресло. Старое, потёртое, продавленное кресло, которое помнило его спину лучше, чем он сам.       Квартира привычно встретила его тишиной. Не уютной — давящей. Такой, которая не убаюкивала, а, наоборот, не давала забыться. В ней не было кошки, которая выбежала бы навстречу. Не было аромата ужина. Не было ничего, кроме пыли, темноты и его собственного дыхания.       На журнальном столике как и прежде стоял граммофон — старый, с медным раструбом, тот самый, купленный на блошином рынке. Северус потянулся к нему, включил. Впервые с момента покупки. Пластинка уже стояла на месте — все эти годы — Шуберт, «Аве Мария», его любимое. Или не любимое. Просто то, что не слишком раздражало.       Звук наполнил комнату — тёплый, немного шипящий. Мужчина закрыл глаза, откинул голову на спинку кресла и просто прислушался. Музыка обволакивала его, как одеяло, которого у него отродясь не бывало. Согревала там, где не мог согреть ни один обогреватель. Это было… Непривычно.       В комнате как прежде было темно. Свет не горел. Северус сидел в кресле в своём чёрном костюме с закрытыми глазами, и Шуберт играл для него одного.       Он думал о том, как выглядел этот вечер со стороны. Мужчина в пустой квартире, в темноте, слушает старую пластинку и никого не ждёт. Грустная картина. Жалкая, наверное. Но Снейп не чувствовал жалости к себе. Он чувствовал только усталость — такую глубокую, что она словно бы стала частью его существа.       Его мысли были заняты работой. Тем, что завтра снова совещание. Что Минерва была права — он выглядел уставшим. И что Малфой, конечно, тоже был прав — он становился предсказуемым.       Он думал ещё о том, что у него не было выбора.       И о том, что ему уже всё равно.       Глаза закрылись сами собой. Голова упала набок. Шуберт всё играл, пластинка вращалась, комната наполнялась музыкой, которая никого не ждала.       Северус в сотый раз заснул в кресле.

***

      Он проснулся от того, что шея затекла окончательно, а спина просто кричала от боли. В комнате всё так же было темно — за окном стояла ночь, впрочем, уже, может, раннее утро, он не знал. Граммофон замолк — пластинка давно закончилась, игла скребла по пустому винилу, издавая раздражающий шипящий звук.       Северус с трудом разлепил глаза. Голова была тяжёлой, мысли — вязкими, тело не слушалось. Быстрый взгляд на часы дал понять — половина четвёртого. Он проспал часа четыре, не больше. И, конечно, чувствовал себя так, будто не спал вообще.       Он выключил граммофон. Тишина, которая опустилась на комнату, показалась ещё более глухой, чем прежде. Северус сидел в кресле, смотрел в тёмный потолок и думал.       О том, что сегодня будет новый день. И он будет таким же, как вчера. И послезавтра — таким же. И через год — таким же.       О том, что он не знал, как выбраться из этой жизни. И не был уверен, что хочет выбираться.       О том, что есть какой-то парень с дурацкой улыбкой, который пьёт карамельный фрапучино и, наверное, не просыпается с болью в шее. И это раздражало. Но не так сильно, как должно было.       Северус встал, хрустнул позвонками, пошёл в ванную и умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало — на бледное лицо, на круги под глазами, на вечно недовольную складку между бровями.       — Ты жалок, — сказал он своему отражению. Не зло, не с горечью. Просто констатировал факт.       Он вытер лицо, оделся и вышел из дома.       В «Джилси» ещё было закрыто — только шесть утра. Но ему всё равно не нужна была кофейня. Ему нужно было идти. Двигаться. Делать хоть что-то, чтобы не думать.       Северус пошёл по тёмной улице, мимо спящих магазинов, мимо выключенных вывесок, мимо «Harry's sex shop», который всё ещё горел неоном.       Он посмотрел на свет и вновь подумал о том, что внутри, наверное, тепло. Ещё не прогревшийся мартовский ветер сквозил кости, напрочь игнорируя казалось бы шерстяное пальто.       Снейп отвернулся и пошёл дальше. Ветер пронёс под его ногами брошенный кем-то целлофановый пакет. Почему-то ему это даже показалось забавным.