Как быть рядом с тобой

Выпускной класс начался слишком быстро. Цветение сакур заставляло задумываться, что и он пролетит незаметно. Ещё вчера они с Куроо лежали на полу в комнате Кенмы под шум вентилятора, споря о том, какая лапша хуже — слишком острая или слишком сладкая, а сегодня школа уже снова пахла мелом, новой бумагой и тревогой выпускного года. Все вокруг внезапно начали говорить только о будущем: экзамены, университеты, работа, рейтинг школ, стажировки. Даже в спортивном зале атмосфера изменилась. Тренировки стали жёстче. Крики громче. Разговоры — короче. Все безмолвно понимали, что каждый уже мысленно готовился к моменту, когда команда перестанет существовать в нынешнем составе. Кенма ненавидел это чувство. Куроо тоже изменился. Не сразу. Почти незаметно. И именно Кенма понял это раньше остальных, потому что слишком хорошо знал его. Он долго наблюдал за другом — тот стал меньше спать. Кенма заметил это ещё в августе, когда Куроо в очередной раз уснул у него за столом прямо поверх раскрытого учебника экономики. Тогда Кенма молча стащил с него очки, выключил лампу и попытался накрыть пледом, но Куроо даже во сне был слишком длинным. — Ты похож на умирающего жирафа, — пробормотал Кенма. Куроо сонно фыркнул, не открывая глаз: — А ты всё равно обо мне заботишься. И улыбнулся. Тогда — ещё улыбнулся нормально. Потом у него появились новые учебники. Сначала просто по экономике и менеджменту, потом по деловому японскому и философии бережливого производства, а затем Кенма начала замечать пособия по праву и кучу дополнительных распечаток из клуба. А ведь этого не было даже на его элективах. Кенма однажды зашёл в комнату после душа и замер. Куроо сидел на полу, окружённый конспектами, с тетрадью по химии на коленях и открытым учебником экономики рядом, а между страниц лежали стикеры с расписанием. Почти каждый час был расписан: тренировки, подготовительные, школьные занятия, клубы. Кенма почувствовал, как внутри неприятно сжалось. — Ты когда спишь? Куроо поднял голову. И вот тогда Кенма впервые заметил тени под его глазами. Настоящие, не обычную усталость после тренировок, а что-то глубже. Усталось от плохого или сложного дня всегда стиралась с Куроо, после ужина, когда он переступал порог комнаты Кенмы. Ведь там он будто ощущал себя вне всех сложностей и тягостей. Там он был под куполом, где никто его не достанет, не тронет. Там был Кенма, а значит, он все сможет, значит, все будет хорошо. Но в этот раз он был в его комнате, но купол его не спасал. Он треснул, распался, спиздили купол, а Кенма даже не заметил этого. Куроо выглядел так, будто понимал, что он обречен быть найденным здесь, в месте, где он был дома. Но Куроо всё равно улыбнулся: — В следующей жизни. Кенма не улыбнулся в ответ.

***

Сентябрь принёс с собой тяжёлую влажность и ощущение постоянной нехватки воздуха и времени. Куроо начал задерживаться после школы. Сначала пару раз, иногда, но потом это стало новой реальностью. Каждый день Кенма шел домой один. «Прости, мне надо в библиотеку.» «Прости, дополнительные.» «Прости, отец опять достал.» Последнее он почти никогда не объяснял подробнее. Но Кенма уже научился понимать, если Куроо упоминал отца — значит, всё плохо. Очень плохо. Но внутри так необъяснимо тянуло за душу. Почему же Куроо не делится с ним. Он же его лучший друг. Разве он не находил поддержку в Кенме все это время? Разве он ему не рассказывал все, что происходило в его жизни и в душе? Нет. Куроо отшучивался, и лишь редко говорил что-то серьезно. Куроо становился громче и делал вид самого счастливого человека на земле, когда Кенма считал, что он прячет истинные чувства за этим. Ему же не могло привидеться? Столько лет вместе. А вдруг Кенма никогда не понимал Куроо. Куроо ему доверяет? Иногда они всё ещё шли домой вместе. И тогда всё становилось почти как раньше. Кенма не показывал ни обиды, глубоко засевшей внутри, так глубоко, что сам ее не распознавал. Как и не показывал, что дико рад идти с ним рядом, к себе домой. Вот так просто, когда все вокруг стало уже так сложно. Куроо рассказывал какую-то ерунду про команду, жаловался на учителей, тянул Кенму за рукав в магазин за газировкой. Но даже в эти моменты все было будто искусственным, вымученным. Теперь телефон Куроо слишком часто вибрировал. Теперь он иногда зависал посреди разговора, глядя в экран. Теперь он начал замолкать. И это было самым страшным. Потому что раньше Куроо никогда не молчал рядом с Кенмой. Октябрь стал хуже. Намного. И проблема была не в том, что Куроо начал исчезать. Проблема была в том, что он продолжал возвращаться. Всё ещё приходил к Кенме. Всё ещё оставался ночевать. Всё ещё привычно трепал его по волосам, забирал газировку из его рук и ворчал, когда тот забывал поесть. Только теперь между всеми этими привычными вещами появились трещины. Маленькие, почти невидимые. Но Кенма чувствовал каждую. Он чувствовал, как те нити, что натягивались между ними все эти годы, связывая их друг с другом, начинали неприятно растягиваться. Это было уродливое, неприятное тянущее чувство. И Кенме казалось, будто он никак не может схватить это чувство за хвост — Ты опять не слушаешь. Куроо так медленно, как приходят в себя после гипноза, как просыпаются от долгого-долгого сна, как возвращаются издалека. Они сидели в комнате Кенмы уже почти час. Кенма играл, а Куроо пытался решать задачи по экономике, периодически умирая лицом в стол. Раньше в такие вечера Куроо хотя бы комментировал происходящее на экране. Сейчас — молчал. — Прости, — тихо сказал он. И снова опустил взгляд в тетрадь. Кенма почувствовал, как внутри медленно поднимается раздражение. Не злость, обжигающая беспомощность, которая начинала плавно выкручивать ему руки. Ощущение, будто он стоит перед закрытой дверью и не понимает, почему его перестали пускать внутрь. Он не хочет. Не хочет! Не хочет, чтобы так было. Он отложил джойстик. — Тецуро. Куроо сразу поднял голову. Привычно, будто на автомате. Как всегда поднимал, когда Кенма называл его по имени. И на секунду всё стало почти нормально. Потому что взгляд у Куроо моментально смягчился. Только вот усталость никуда не исчезла. — Мм? Кенма долго молчал. Он ведь не умел говорить о таких вещах. Никогда не умел. Он вообще не говорил, не тянул, не навязывался, но Куроо всегда приходил. Он же всегда был открыт, а потому не нужно было стучаться. Он всегда был здесь, а не там, куда уходит, прикрывая глаза. А теперь... Смотреть на это становилось всё тяжелее. — Ты можешь рассказать мне. Тишина стала такой тяжелой. Как никогда раньше. Что это? Почему он не улыбается? Почему смотрит так внимательно? Кенме стало не по себе. Но потом взгляд Куроо смягчился, уголки губ дернулись мягко и почти виновато. — Я знаю. И всё. Опять. Стена. Кенма почувствовал, как что-то внутри него произошло. То сдавливающее тянущее чувство достигло своего апогея. Нити внутри натянулись и начали не просто тянуть — дрожать. И вместе с ними начал дрожать и сам Кенма. Потому что раньше этого хватало. Раньше Куроо действительно рассказывал. Про тренировки, про страх проиграть, про отца, про то, как иногда чувствует себя недостаточным. А теперь Кенма будто постоянно упирался в: «я знаю», «всё нормально», «просто устал». И это сводило с ума.

***

На тренировках Куроо продолжал быть капитаном. Таким, каким должен быть капитан: громким, твердым, решительным. Он смеялся, подкалывал команду, спорил с Яку, орал на Львa. Иногда во время перерывов Куроо просто зависал взглядом в пустоту. Улыбки становились короче, натянутее. Подколы — короче и резче. А его игра — грубее. Он выпускал пар, бил по мячу с такой силой, что изменения начали замечать другие. А ещё он начал слишком сильно стискивать пальцы. Особенно когда приходили сообщения. — Эй, капитан. Куроо поднял голову. Яку стоял напротив него, скрестив руки. — Ты выглядишь как дерьмо. — Спасибо, Яку-сан. Ты всегда знаешь, как поддержать. — Я серьёзно. Кенма замер чуть поодаль с бутылкой воды в руках. Куроо тихо усмехнулся: — Просто недосып. — Ты уже неделю нормально не жрал. — Это клевета. — Тецуро. И вот тут Куроо резко замолчал. Потому что это сказал Кенма. Негромко, где-то из-за спины. Но с тем самым тоном, что команда мгновенно притихла. Все давно знали, что если Кенма начинает говорить серьёзно — значит, дело реально плохое. Куроо посмотрел на него. И на секунду в глазах мелькнуло что-то ужасно усталое, будто даже все эти вопросы и необходимость оправдываться жутко его изматывали. У Кенмы неприятно кольнуло под рёбрами. Но уже через мгновение Куроо снова улыбнулся. Ему улыбнулся. — После тренировки поем, обещаю. Ложь. Кенма понял это сразу. И от этого стало почти холодно. От этого снова где-то поднималась дрожь. От этого снова медленно выкручивались руки. — У нас игра шестнадцатого, — тренер зашел в зал и подозвал команду. Обсуждали поездку, план тренировок на дни перед, только вот Кенма не слушал. В день игры Кенма долго не хотел выходить из своей комнаты. Он даже чуть не опоздал. В последний момент взял сумку и пошел к школе, где ждал автобус. Он настолько погрузился в свои мысли, что забыл взять наушники, что уже полумертвым металлоломом остались лежать в кровати. Команда шумела как никогда. Консоль не помогала отвлечься. — Попробуй эти, думаю, поможет, — сказал Куроо ему на ухо будничным тоном и протянул коробку. Наушники. Кенма смотрел на них в магазине, когда Куроо заходил за новым планшетом взамен того, что совсем не держал заряд и окончательно у него сдох. И вот теперь эти наушники в руках у Куроо, который смотрит на Кенму своим этим косым взглядом из-под челки и слегла ухмыляется. Наушники. Кенма взял коробку, неспеша раскрыл, огладил амбушюры и слегла несколько раз надавил на каждый. Мягкие, приятные. — С днем рождения, Кенма.