Как быть рядом с тобой

Телефон выпал из рук Кенмы прямо на одеяло. Пусто. Пусто и тихо. В комнате, в голове, в душе. И сердце колотилось очень быстро. Он смотрел в тёмный экран и чувствовал, как внутри всё дрожит. На другом конце города Куроо ещё несколько секунд сидел возле станции с телефоном у уха, слушая короткие гудки. Снег медленно оседал на его волосы и плечи. Он даже не замечал. Пальцы дрожали. В голове снова и снова звучало: «Тогда разваливайся без меня.» Куроо медленно закрыл глаза ладонью. И впервые за очень долгое время почувствовал настоящий страх. Не перед отцом. Не перед экзаменами. Не перед будущим. Перед тем, что он действительно может потерять Кенму. Дом встретил его тишиной. Огромной, холодной, безжизненной. Свет горел только в кабинете отца. Куроо хотел просто пройти мимо. Закрыться у себя. Не думать. Не чувствовать. Но голос остановил его раньше. — Где ты был? Куроо замер. На секунду прикрыл глаза. Усталость навалилась резко, затошнило. — На подготовительных. — До часа ночи? Куроо медленно повернулся. Отец сидел за столом, даже не сняв очки, и просматривал какие-то документы. Всегда такой спокойный. И именно поэтому рядом с ним Куроо с детства чувствовал себя так, будто любое неправильное движение может стать ошибкой. — Экзамены скоро, — тихо сказал он. — Тогда почему твои результаты по элективам всё ещё недостаточны? Куроо почувствовал, как внутри что-то мгновенно напряглось. Конечно. Даже сейчас. Не: «ты устал?», не: «почему ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик?». Только результаты. Только контроль. — Я исправлю. Отец снял очки. И вот тогда стало по-настоящему тошно. Потому что этот взгляд Куроо ненавидел с детства. Оценивающий, холодный. Будто перед ним не сын, а проект. — Ты слишком много отвлекаешься. Четко, с расстановкой. Куроо молчал, потому что уже знал, к чему всё идёт. — Волейбол. — Бесполезный химический клуб. — И этот мальчик. Сердце резко ударилось о рёбра. Нет. Только не это. — Не начинай. — Тогда прекрати вести себя как ребёнок. Голос отца оставался ровным. — Пока ты живёшь в моём доме и носишь мою фамилию, ты принадлежишь мне. У Куроо внутри всё резко похолодело. Эти слова он слышал с детствах. Но сегодня они ударили особенно сильно. Потому что в голове сразу всплыло: «Человек не может принадлежать кому-то, Кенма.» Господи. Кенма ведь даже не понял, откуда это взялось. Не понял, почему Куроо так резко отреагировал. Потому что для него фраза: «Он мой» всегда означала:«я тебя защищу», а для Куроо слово «принадлежать» давно стало чем-то страшным. Чертовой клеткой, манией контроля. Жизнью, которую за тебя уже решили. — Я не принадлежу тебе. Слова сорвались раньше, чем Куроо успел подумать. В кабинете стало тихо. Отец медленно поднял взгляд. — Что? Куроо чувствовал, как внутри всё закипает. Он устал, он дико устал. Злился на отца, на свою беспомощность. Ему было страшно. Что случится, если он не будет слушать то, что говорит ему отец? Что с ним будет? У него больше никого нет. Кенма. Кенма сейчас ненавидит его где-то там, пока он снова стоит здесь, в этом доме, где ему постоянно объясняют, кем он должен быть. — Я сдам экономику, — глухо сказал он. — Поступлю туда, куда ты хочешь. Но волейбол я не брошу. Отец молчал. — И Кенму не трогай. Вот теперь отец действительно посмотрел на него внимательно. — Значит, всё-таки из-за него. Куроо резко сжал кулаки. — Не смей. — Ты слишком привязался к человеку, который тянет тебя вниз. — Не говори о нём так. Голос прозвучал опасно тихо. Отец нахмурился. — Тогда прекрати бегать за этим мальчиком. Куроо почувствовал, как сердце начинает биться где-то в горле. Кенма был единственным человеком, рядом с которым Куроо не чувствовал себя функцией. Не капитаном. Не наследником. Не будущим работником компании. Просто собой. И мысль о том, что кто-то смеет говорить о нём так, заставила внутри что-то окончательно треснуть. — Или что? — Или мне придётся самому объяснить его семье, что ваше общение пора прекратить. Блять. Только не это. Потому что семья Кенмы никогда бы не приняла подобного унижения. Потому что Кенма возненавидел бы его. Потому что это разрушило бы всё окончательно. Куроо резко отвернулся. Он больше не мог здесь стоять. — Я всё равно не перестану общаться с ним. — Посмотрим. Куроо вышел из кабинета раньше, чем сказал бы что-то, о чём потом невозможно пожалеть. Но уже у лестницы его догнала последняя фраза: — Ты слишком молод, чтобы понимать, кто действительно будет рядом с тобой через десять лет. И впервые за долгое время ответил отцу абсолютно честно: — Нет. Как раз это я знаю лучше всего.

***

Куроо не спал всю ночь. Сидел на полу своей комнаты, прислонившись затылком к кровати, и смотрел в телефон так долго, что экран несколько раз успел погаснуть. Сообщения Кенме оставались непрочитанными. 01:06 catastrophe: прости 01:10 catastrophe: Я не это имел в виду 02:08 catastrophe: Пожалуйста, ответь Ничего. Ответа не было. Куроо провёл ладонью по лицу и резко выдохнул. В груди было ощущение, будто что-то медленно проворачивают тупым ножом. Потому что Кенма никогда раньше его не игнорировал. Он мог злиться, ворчать, обижаться. Но он всегда отвечал. Потому-то тишина пугала так сильно.

***

Утром Кенма не пришёл в школу. Куроо написал ещё раз. Потом ещё. Во время первой перемены. После второй. После обеда. Без ответа. — Капитан? Куроо дёрнулся. Яку смотрел на него слишком внимательно. — Ты вообще живой? — Более-менее. Ложь. Он выглядел ужасно. Сам знал. Почти не спал, не ел и чувствовал себя так, будто медленно сходит с ума от собственной беспомощности. Потому что всё, о чём он сейчас мог думать: Кенма один. И злится. И, возможно, плачет. И это происходит не рядом с ним. На тренировке Кенмы тоже не было. Лев первым заметил: — А где Козуме-сан? — повернулся он к Куроо, а тот резко сжал мяч в руках. — Не знаю. Яку нахмурился. Инуока переглянулся с Шибаямой. Потому что все явно чувствовали это в воздухе: что-то случилось. Куроо сорвался после тренировки. Просто схватил сумку и ушёл раньше остальных, игнорируя оклики Яку. Снег хрустел под подошвами. Вечерний воздух обжигал лёгкие. Он почти бежал. К дому Кенмы. Свет в окнах горел. Куроо почувствовал настолько сильное облегчение, что стало больно. Значит, дома. Значит, всё в порядке. Значит... Дверь открыла мама Кенмы и улыбнулась слишком грустно. Сердце сразу ухнуло вниз. — Тецуро-чан… — Можно к нему? Пауза. Совсем короткая. Но Куроо уже всё понял. Потому что она отвела взгляд. — Прости. — Пожалуйста. Черт, голос предательски дрогнул. Глаза щиплет. От холода, от ветра. Конечно, от ветра. Мама Кенмы выглядела так, будто ей самой тяжело это делать. — Он не хочет никого видеть. «Никого». Но они оба знали, что речь только об одном человеке. Куроо почувствовал, как готов развалиться на части, осесть здесь у порога и больше не подниматься. — Он ел? — тихо спросил он. Она удивлённо моргнула. — Немного, — она мягко кивнула, совсем слегка грустно улыбнувшись. И вот тут Куроо едва не рассмеялся от отчаяния. Даже сейчас первой мыслью было это. Поел ли Кенма. Спал ли. Замёрз ли. Ненавидит ли его уже окончательно. — Передайте ему…, — он запнулся. Господи, что вообще можно сказать после всего? — Что я... Что я не хотел делать ему больно. Мама Кенмы посмотрела на него очень внимательно. И, наверное, впервые за все годы действительно увидела: этот высокий шумный мальчик сейчас почти на грани. — Я передам. Он простоял возле дома ещё почти двадцать минут, не мог уйти. На втором этаже горел свет. Комната Кенмы. Куроо смотрел туда слишком долго. И в голове снова всплывало: маленький Кенма с разбитыми коленями, ночные разговоры, «я бы заметил», Ну когда же всё пошло настолько неправильно? Кенма всё это время сидел на полу по другую сторону двери своей комнаты, поджав колени к груди, прячась глубоко в воротнике своей огромной толстовки. Не грела, совсем не грела. Он слышал голос Куроо в прихожей. Слышал, как мама тихо отвечает ему. Слышал это: «Пожалуйста.» И сердце каждый раз болезненно сжималось. Потому что какая-то часть него прямо сейчас хотела сорваться с места, открыть дверь, подойти, уткнуться лбом Куроо в плечо и наконец перестать чувствовать эту чудовищную пустоту внутри. Но потом в голове снова всплывало: «Не всё в моей жизни связано с тобой.» «Человек не может принадлежать кому-то.» И становилось так больно, что начинало тошнить, хотелось выть и плакать. Кенма медленно закрыл лицо руками. Он не понимал, почему всё ощущается так… Будто у него вырвали что-то жизненно важное. Человек не может без сердца. Ему вырвали сердце? Он не может без Куроо. Куроо его сердце? Когда входная дверь наконец закрылась, Кенма ещё долго сидел неподвижно. А потом медленно перевёл взгляд на приставку возле телевизора. Ту самую, подаренную отцом Куроо на новый год. «— ТЕЦУРО, ТЫ ИДИОТ, НЕ ТУДА. — Я СПАСАЛ НАС! — ТЫ ВЗОРВАЛ КОМАНДУ. — ТАКТИЧЕСКИ. Куроо валялся поперёк его кровати с джойстиком в руках и смеялся так громко, что мама Кенмы дважды стучала в стену. А Кенма всё равно не мог перестать улыбаться.» « — Нет, — тишина в ответ. — Нет, подожди, — еще тише. — Это нечестно. — Ты сам нажал не ту кнопку. — Игра против меня. — Ты упал в пропасть четыре раза подряд. Куроо тогда медленно сполз на пол, уткнувшись лбом ему в колени. — Кенма, защити меня от этой жестокой реальности. — Нет. — Ты худший человек.» «Куроо резко дернулся сквозь сон, роняя джойстик. — Я не сплю. — Ты храпел. — Это была дыхательная поддержка. — Мм, — Кенма не глядя, подтянул одеяло выше к чужим плечам. Персонаж Кенмы сдох.» Тело двинулось раньше, чем он успел подумать. Оглушительный удар пластика о стену. Приставка упала на пол. Что-то внутри треснуло. Тишина. — Кенма, что у тебя там происходит?, — мама думает, что опять играет. Кенма тяжело дышал, глядя на то, что сделал. У него дрожали руки. Не отпустило. Не стало легче. Изнутри от отросших неокрашенных корней волос до самых пят Кенму заполнил разъедающий животный страх.

***

Ночь после этого стала для Кенмы одной длинной и вязкой пустотой. Он не смогу уснуть, даже подняться на кровать. Лежал на полу возле кровати, подтянув колени к груди, и смотрел на приставку так, будто не понимал, как она вообще здесь оказалась. Корпус треснул сбоку. Изнутри что-то тихо дребезжало, когда он осторожно сдвинул. Кенма медленно провёл пальцами по царапине на крышке. Тецуро ещё в средней школе случайно уронил ее, когда они делали перестановку в комнате. Они тогда застыли на пару мгновений, а потом Куроо бросился извиняться, осматривал ее и нашел царапину. Так переживал. А сейчас Кенму резко затошнило от воспоминания, кисти рук ныли так, будто их выкручивают против часовой стрелки. Он зажмурился, сильно-сильно. Слишком больно. Всё стало слишком больно.

Телефон продолжал вибрировать почти до утра. Кенма не читал. Не мог. Потому что уже знал: если увидит на экране «Куро» ещё раз — сорвётся. А он не хотел срываться. Не хотел снова быть тем, кто тянется первым. Тем, кто нуждается сильнее.

***

Утром он не смог встать. Тело казалось тяжёлым, будто кто-то всю ночь заливал в него бетон. Мама осторожно заглянула в комнату около восьми и сразу всё поняла. Кенма лежал, отвернувшись к стене, а приставка стояла на полу со сломанным углом. Она никогда раньше не видела её не на месте. — Кенма… Тот молчал. Она подошла ближе, очень осторожно села рядом на край кровати. — Вы поссорились? Пауза. Потом едва слышное: — Угу. И вот тогда мама впервые за много лет увидела своего сына настолько разбитым. Не плачущим. Не тихим. Его неразговорчивость и отстраненность была с самого детства чем-то естественным.

***

Куроо писал каждый день. Утром. Днём. Ночью. Иногда длинно. Иногда совсем коротко. «Ты поел?» «Пожалуйста, ответь хоть что-нибудь.» «Я волнуюсь.» «Кенма.» И каждый раз сердце болезненно сжималось от одного имени. Потому что Кенма всё ещё слышал его голос, когда читал эти сообщения. Тёплый. Низкий. Привычный. Слишком родной. Вот уж действительно катастрофа.

***

На третий день он всё-таки открыл школьный чат. Ошибочно. На первой же фотографией оказался Куроо после тренировки. Яку выложил командное фото с подписью: «Капитан сегодня выглядит как человек, которого переехала жизнь.» Все смеялись в комментариях. Но Кенма сразу увидел, что Куроо действительно выглядел ужасно: бледный, с впалыми тенями под глазами, с натянутой улыбкой. Сердце предательски сжалось, кольнуло, схлопнулось. Он быстро заблокировал экран. Но через несколько минут снова открыл фото. Потом ещё раз. И ещё.

***

На четвёртый день Кенма впервые за долгое время почувствовал злость на самого себя. Он так сильно скучал. Чудовищно просто. По шагам в коридоре, по чужому голосу, смеху. Даже по тому, как Куроо разваливался на его кровати, занимая собой всё пространство. Комната без него казалась слишком тихой, пустой, неправильной. И это бесило до трясучки. Ведь если Куроо было так легко отдалиться, почему самому Кенме так невыносимо тяжело без него? Он ненавидел это чувство, ненавидел себя за свою слабость. Жалкий! Жалкий! Жалкий! Хотелось кричать, но Кенма не умел. Он не знал, как кричать. Его не учили. Ему не показали, как это выпускать наружу. И теперь он давился этим криком, как и жалостью к себе. Хавал эти вопли, жевал соленые от слез манжеты толстовки. Он ненавидел то, как начал вслушиваться в каждый звук за дверью квартиры. Как дёргался от уведомлений телефона. Как автоматически оставлял свободное место на кровати, прежде чем понимал, что никто не придёт. Самым страшным было даже не одиночество. Привычка. Куроо слишком глубоко врос в его жизнь. Как корни под кожу. Выдрать можно только вскрыв себя. А в его собственной комнате все напоминало о нем: кружка, из которой никто больше не пил, зарядка для телефона возле розетки, забытая футболка, брошенная на спинку стула ещё неделю назад. Он не убирал её. Каждый раз, когда тянулся взять её, внутри поднималось что-то настолько болезненное, будто ему предлагали собственными руками доказать себе: Тецуро здесь больше нет. И от этой мысли становилось физически тяжело дышать. Кенма сел, уткнувшись затылком в кровать. Он растворялся в этой унизительной беспомощной тоске. Телефон лежал экраном вниз рядом с коленом. Молчал. И самое мерзкое, что Кенма осознавал, что у Куроо правда могли быть дела. Тренировки. Команда. Подготовка к турниру. Разборы с тренером. Подготовительные. Жизнь. Ничего ужасного не произошло. Никто не умер. Никто не уходил навсегда. Но почему тогда внутри было так, будто его медленно вскрывали тупым лезвием? Кенма зажмурился. Перед глазами почему-то всплыло совершенно идиотское воспоминание: «Куроо спит поперёк его кровати, свесив руку вниз. От малейшего движения забубнил: «если ты встанешь за водой без меня, я обижусь».» Тогда Кенма только глаза закатил, а сейчас от этого хотелось сдохнуть. Потому что именно так всё и произошло: Тецуро сначала заполнил собой каждый угол его жизни настолько естественно, что Кенма перестал это замечать. А потом сделал шаг назад. Всего один. И этого хватило, чтобы мир перекосило. Комната всё ещё выглядела так же: те же стены, те же полки, те же игры. Приставка. Тот же вечерний свет из окна. Но внутри было чувство, будто из дома вынесли несущую стену — и теперь всё вокруг медленно, почти незаметно трещит, оседает и рушится под собственным весом. Рушится на Кенму. И он туда же. Как перестать чувствовать так много...

***

На пятый день Кенма впервые сорвался внутри. Он сидел в ванной на холодном полу и чувствовал, как грудную клетку будто сдавливает изнутри. Дышать было тяжело. Мысли крутились по кругу. «Не всё в моей жизни связано с тобой.» «Человек не может принадлежать кому-то.» «Тогда разваливайся без меня.» Последняя фраза особенно. И ведь он сказал её всерьёз. Тецуро сейчас действительно разваливался, а Кенма оставил его одного. Внутри поднялось что-то настолько тяжёлое, что хотелось хотя бы на секунду перестать это чувствовать. Хоть как-то. Ну пожалуйста! Взгляд начал мутнеть, слёзы всё равно продолжали течь — горячие, злые, бесконтрольные. Они скатывались по щекам быстрее, чем он успевал стирать их, оставляя влажные полосы на коже и ткани толстовки. Это было унизительно. Кенма сгорбился сильнее, зажмурившись и уткнувшись лицом в ладони. Темно. Только собственное рваное дыхание между пальцев. Он пытался вдохнуть глубже. Медленнее. Нормально. Но чем сильнее старался успокоиться, тем хуже становилось. Воздуха не хватало. В груди всё дёргалось короткими болезненными спазмами, будто тело тоже больше не понимало, как функционировать правильно. Кенма резко потёр лицо обеими руками, почти грубо, до жжения кожи, физически пытаясь содрать с себя это состояние. Не помогло. Всхлип вырвался сам. Такой ломаный, задушенный, совершенно детский. Он судорожно запустил пальцы в волосы и сжал их у корней так сильно, что кожу головы прострелило болью. Потянул вниз, сгибаясь ещё сильнее, будто пытался удержать себя в собственном теле. Плечи дрожали. Кенма попытался сесть ровнее, удобнее, ему словно было некомфортно в собственном теле. Он то вытягивал ноги, стуча пятками по кафелю, то прижимал колени, обнимая их и раскачиваясь в разные стороны. Из горла вырвался странный звук — что-то между всхлипом и задушенным вдохом. И этот звук пробил его на рыдания. Его убивала эта тихая истерика. Несколько раз заставлял себя успокоиться и взять себя в руки, поднимался, опираясь на раковину, но каждый раз, видя свое жалкое отражение в зеркале, оседал в эту пучину по новой. Во всем этом не было ничего контролируемого, ничего достойного, ничего «правильного». Только полное, беспомощное разрушение человека, который слишком долго делал вид, что справляется. Кенма медленно опустил дрожащие руки на колени. Долго смотрел расфокусированным взглядом. Потер ладони, начал тереть кисти, запястья. Руки болели, он выкручивал их еще больше, чтобы унять эту боль. А потом остановился и провёл ногтями по коже запястья. Сначала почти невесомо. Потом сильнее. Недостаточно, чтобы причинить серьёзный вред. Но достаточно, чтобы резкий настоящий физический дискомфорт на секунду заглушил всё остальное. Кенма резко втянул воздух. И тут же почувствовал стыд. От самого себя. От того, насколько плохо ему стало из-за одного человека.

***

На шестой день он впервые за долгое время открыл истории Куроо сам. Просто чтобы убедиться: тот не один. Это было жалко. Унизительно. Но Кенма всё равно открыл. На видео команда Нэкомы шла после тренировки через вечерний город. Лев орал что-то в камеру. Яку ругался. Куроо шёл чуть позади всех. А потом видео дёрнулось, и Куроо на секунду посмотрел прямо в камеру. У Кенмы перехватило дыхание. Потому что выглядел он так, будто не спал всю неделю. Тецуро тоже сейчас совершенно одинок.