Сеульская принцесса

— Я не собираюсь из-за ваших неудач терять собственную жизнь, — Хери стукнула кулаком по столу от накатившей злости. Ресницы дрожали, а губы предательски сжались в одну линию. Она и правда едва сдерживала эмоции.  — Как вы себе это представляете? Я лишаюсь престижной учёбы, близких людей и привычного образа жизни,и всё это… ради чего? Того, чтобы начать новую жизнь с нуля? С нуля в прямом смысле, потому что нормальной жизни в Камчхоне попросту нет! Женщина стыдливо взглянула на дочь, полностью понимая её негодование. Она и сама всё ещё пребывала в состоянии шока от новости банкротства, но сделать с этим ничего не могла. Семья еле как расплатилась с долгами прогоревшего бизнеса, и теперь не осталось средств на поддержание прежней жизни. Точнее, денег не хватало даже на покупку продуктовой корзины в магазине, к которой они привыкли. Менять жизнь с ног на голову не собирался никто, однако их загнали в рамки, и выбора уже не было. — Милая, это единственное, что мы сейчас потянем. В Камчхоне не так уж и плохо, там есть базовые потребности, которые мы могли бы потянуть, — женщина искренне пыталась сгладить углы, однако дочь не давала ни малейшего шанса на это. — Да никому не сдались твои базовые потребности, — гневно вырвалось у дочери, но не успела она договорить, как прозвучал грозный голос отца. Его кулак приземлился на стеклянный стол, чуть ли не треснувший от силы удара. Кружка со звоном упала со стола, заставляя всех вздрогнуть. Серые глаза отца буквально пригвоздили дочь к месту, на котором она стояла, и заставили вжаться в пол. Он сидел, но в её глазах казалось, будто возвышался устрашающей тенью. — Не смей хамить матери, неблагодарная девчонка! Тебе следует научиться уважению к старшим, а не тому, как ежедневно тратить тысячи вон на свои хотелки. Если бы не мы, у тебя бы не было ничего из того, к чему ты так прикипела. Сейчас тяжёлые времена для нашей семьи, и я не потерплю такого отношения! — он резко встал, захватил пиджак с плечиков кресла и поспешно покинул дом.  Жена смотрела вслед и горько качала головой, сжимая ткань домашней одежды в кулаке. Глаза заблестели от накатывающих слёз. Хери почувствовала, как злостная спесь волной покинула сознание. Отец прав, но и она тоже. Девушка ещё постояла несколько секунд и позволила себе виновато взглянуть на мать, которая смахивала солёные дорожки с лица. Тихие извинения однако так и не долетели до её слуха, но Хери уже ступала в свою комнату. Она проплачет целый вечер и ночь, а наутро замажет следы усталости последним дорогим тональником в своей жизни. Соберёт всё то, что напоминало бы ей о прошлой жизни, и покинет комнату без оглядки, потому что теперь… настанет новая бедная жизнь. И будет очень хорошо, если Лим Хери адаптируется к ней. Хотя лучше всего девушка приспосабливалась к новому маникюру или звуку зачисления денег на банковский счёт. Деревня Камчхон оправдывала своё название. Она расположена на крутом склоне горы, где яркие, разноцветные дома построены каскадом, образуя лабиринт из узких улочек и лестниц. Это бывшее поселение беженцев, превращенное в арт-деревню с множеством инсталляций, кафе и сувенирных лавок. Жить в таком радужном горшочке Хери совсем не хотелось, поэтому она даже обрадовалась, когда узнала, что их домик находится на окраине.  Проходя через улицы с кучей сумок в руках, девушка нервно оглядывалась по сторонам. С каждым взглядом сердце больше опускалось в пятки, а слёзы непроизвольно накатывали на глаза. Может, для кого-то "городок" выглядел и мило, но никак не для Лим. Она привыкла к другому: богатство, соответсвующее общество и аромат дорого парфюма, а не дикий запах рыбы вперемешку с канализацией.   Каблуки нарушали спокойствие деревушки, населявшей небольшое количество жителей. Все выходили на улицы, смотря вслед трём людям, не похожим на остальных. Они сильно выделялись среди обычного населения, что сразу не понравилось последним. Отец хмуро плёлся впереди, никак не реагируя, а мать прикрывала лицо рукой: то ли от жаркого солнца, то ли от неконтролируемого стыда. Хери недовольно поджала губу и, в целом, состроила очень неприличную гримасу, выражающую полное омерзение.  Казалось, кто-то даже начал смеяться от её напыщенной брезгливости и неуважения, кто-то злостно шептался себе под нос, остальные — обычные зеваки. Однако девушке было абсолютно всё равно на них, пока внутри она переживала собственное горе. Было очень тяжело привыкнуть к… такому, когда есть воспоминания о прошлой жизни. Вскоре разноцветные, словно игрушечные, домики сменились серыми постройками. Те хотя бы не походили на психоделику, отец даже что-то прошептал про минимализм.  Туфли на тонкой шпильке, стоившие больше, чем весь этот район вместе взятый, жалобно скрипнули, наступив в какую-то лужу. Девушка замерла на секунду, с ужасом глядя вниз. Чёрные кожаные носки теперь украшало мутное пятно. — Господи, — выдохнула она так, словно это была не грязь, а смертный приговор. Вновь поднимая взгляд, девушка наконец узрела их новую обитель. Крыша была целой, что уже порадовало молодую Лим. Честно, она представляла, что теперь они будут жить в сарае, но этот вариант был несколько лучше, хотя он даже не сравнится с будкой, которая была у их породистой собаки несколько лет назад. — Нормальная будка для таких брошенных псов, как мы, папенька и маменька, — едкость так и лилась из её рта. Хери может чуть успокоилась, но давать понять это родителям не собиралась. По её мнению те уничтожили не только свою жизнь, но и её, — отняли будущее. Поэтому сарказм меньшее, чем она могла им ответить. — Замолчи, — гневно прошипел отец. Он резво достал ключи и открыл дверь, запуская всех внутрь. Мать тихо вздыхала, чуть ли не всхлипывая, и только тогда Хери решила прикусить кончик языка, чтобы снова не взболтнуть нечто грубое в адрес старших. Лим младшая чуть задержалась на улице: — Ну что, — прошептала сама себе под нос, собираясь перешагнуть порог, — добро пожаловать в новую жизнь, Лим Хери. Ты так хотела тратить тысячи вон на свои хотелки? — её губы искривились в горькой усмешке, — теперь каждая вона будет на счету. Внутри оказалось тесно. Маленькая кухня с раковиной. Комната, игравшая роль и гостиной, и спальни для родителей. За ней — вторая, куда едва помещалась кровать и старый платяной шкаф с отколотым углом, предназначалась дочери. На подоконнике лежал дохлый жук, а стёкла были в таких разводах, что через них невозможно было разглядеть живописный вид на соседскую помойку. Девушка провела пальцем по стене, отчего тот стал серым. — Идеально, — сказала она пустоте, — просто идеально. Дом действительно был в пыли и грязи, однако вновь не оправдал её худших ожиданий. После уборки он будет не таким уж и плохим. Расстраивает только факт того, что мыть придётся ей, чем она собственно никогда не занималась, не считая детства. Девушка вытащила из чемодана красивый плед, бросила его на диван. Губы сложились в причудливую улыбку. Может, это истерика, однако стало чуть уютнее.  Мать уже вовсю орудовала тряпками, стирая с поверхности застоявшуюся пыль. Отец вышел во двор, видимо исследуя район и соседей. Младшая Лим с невероятной неохотой занялась сначала своей комнатой, больше похожей на каморку. Протёрла все поверхности, потом еле как на корячках вымыла пол. Открыла форточку, впуская воздух, хвала небесам, не пахнущий рыбой. Застелила койку своим постельным бельём и устало села на кровать, откидывая прилипшие локоны назад. Разобрав некоторые вещи и более менее придав комнате приемлемый вид, вышла на кухню с мыслями помочь маме.  Вечер опустился на Камчхон быстро. Яркие домики, которые так радовали глаза туристов на закате, в сумерках превратились в тенистые нагромождения. В доме стало чуть холоднее, но не критично. На кухне что-то зашипело, и появился запах растворимого рамёна, который Хери видела только в дорамах. — Садись есть, — негромко сказал отец. Он уже переоделся в старый спортивный костюм, который каким-то чудом завалялся в багаже. В этом наряде старший Лим больше не выглядел грозным директором корпорации, а напоминал обычного, уставшего мужчину средних лет, потерпевшего полный крах. Хери вышла на кухню и увидела, как на столе стояли три пластиковые чашки с лапшой. Никаких фарфоровых тарелок и золотых приборов. Только пар от специй и тяжелое молчание. Она взяла палочки, но есть не смогла. Комок в горле стал просто невыносимым.  — Завтра я пойду искать дополнительную работу, несмотря на то, что продолжаю связь с Сеулом, — внезапно произнёс отец, не поднимая глаз от своей порции. — в порту нужны грузчики или на рынок... Мать всхлипнула, прикрыв рот рукой. Хери почувствовала, как по спине пробежал холод. Её отец — человек, который решал судьбы миллионов людей, пойдёт таскать ящики с рыбой? — А я? Мне тоже идти на рынок? Чистить чешую за копейки? — отец наконец поднял на неё взгляд. Серые глаза теперь выражали только бесконечную пустоту. — Тебе нужно пойти в местную школу, Хери. Перевод уже оформлен. Это государственное учреждение, платить за него не нужно. Завтра твой первый день, — Хери замерла. Школа в Камчхоне? Среди детей рыбаков и мелких лавочников. Она представила, как входит в класс в своей дизайнерской куртке под удивлённые взгляды. Это было хуже, чем бедность. Унижение, возведённое в абсолют. Девушка резко встала, едва не опрокинув табуретку. — Я не пойду туда. — Пойдёшь, — в голосе старшего вновь прорезалось нетерпение и гнев, — у тебя нет другого выбора: либо школа, либо улица. Решай сама, — Хери вылетела из кухни в свою каморку и с размаху упала на кровать. Дорогой хлопок пах лавандой и любимым кондиционером, но даже он не смог заглушить запах поражения, который теперь пропитал всю её жизнь. Она смотрела в тёмный потолок и слушала, как за стеной тихо плачет мать и кашляет отец. Где-то вдалеке выла собака. "Адаптируйся или сдохни" — пронеслось в голове. Хери закрыла глаза, и первая по-настоящему горькая слеза скатилась на дорогую наволочку. Это точка невозврата.  Утро встретило Лим Хери не ароматом свежеприготовленного рафа из кофейни, а настойчивым дребезжанием старого будильника, который мать откопала среди кухонной утвари. Звук был настолько резким, что девушка вздрогнула, едва не скатившись с узкой кровати. Сердце зашло бешеным ритмом. Откинув край пледа, Хери опустила босые ноги на холодный деревянный пол и замерла, глядя на свежие царапины на лакированных пальцах. Маникюр, сделанный в лучшем салоне Сеула всего две недели назад, уже выглядел сиротливо на фоне обшарпанных стен. Сегодня консилер ляжет плотнее, потому что слёз за ночь было вылито столько, что даже опухшие веки, казалось, помнили вкус соли. Родителей на кухне не оказалось. Отец, видимо, ушёл на поиски работы, как и обещал, а мать, судя по тихому шороху за дверью, разбирала оставшиеся коробки. На расшатанной столешнице сиротливо стояла пластиковая чашка с рисом и яйцом, а рядом лежала записка: «Школа. Вторая улица, белое здание. Не опаздывай». Хери скомкала бумагу и выбросила в мусор, даже не пытаясь подавить прилив удушающего протеста, но выбора не было. Сжав челюсти так, что на скулах заиграли желваки, она поплелась в свою каморку. Из недр чемодана была извлечена дизайнерская куртка глубокого цвета хаки, которая в Сеуле стоила как автомобиль среднего класса. Девушка накинула её на плечи. Пусть весь этот рыбацкий городишко видит, что она здесь чужая. Выйдя на улицу, Хери сразу пожалела о своём выборе. Утренний воздух Камчхона был пропитан не влажной свежестью, а стойким ароматом вяленой рыбы и солярки от причала. Узкая улочка, петлявшая среди серых окраинных построек, была усыпана мелким гравием, который нещадно впивался в подошву из тонкой чёрной кожи. Невысокие каблуки, созданные для гладкого мрамора и паркета, тонули в щелях между камнями и жалобно скрипели при каждом шаге. Хери балансировала, как цапля на болоте, ругаясь сквозь зубы. Чем ближе она подходила к центру деревушки, тем ярче становились фасады домов, разрисованные в бирюзовый, солнечно-желтый и пастельно-розовый. Здесь уже просыпалась жизнь: лавочники открывали ставни, старушки с корзинами зелени грелись на низеньких скамейках, но вместо умиления Хери чувствовала лишь растущее давление в грудной клетке. Каждый прохожий считал своим долгом замереть и проводить её долгим, изучающим взглядом. — Смотри, куда вырядилась, — донёсся откуда-то сбоку старческий шёпот, — в кино сниматься? — В кино с такой кислой миной не берут, — хихикнули в ответ. Щёки Хери залились краской, но она лишь вздёрнула подбородок выше. Её учили никогда не оправдываться перед теми, кто ниже по статусу. Вот только статус здесь измерялся не деньгами, а умением засолить скумбрию или починить крышу, и это сводило с ума. Школа и правда оказалась белым зданием, выделяющимся среди пёстрых красок. Трёхэтажное строение с облупившейся краской и большими окнами, за которыми уже мельтешили фигуры. Никакого высокого забора с электронными турникетами, никакой парковки с дорогими иномарками, только стойка для велосипедов. Остановившись у входа, Хери почувствовала, как дрожат ресницы. Внутри всё сжималось от страха не перед предметами, а перед людьми. Здесь не будет привычного круга общения, обсуждающего стажировки в Стэнфорде и новинки модных домов. Здесь всё чужое, и она тоже. Первый урок был математикой. Лим Хери вошла в класс, когда звонок уже прозвенел. Учитель, пожилой мужчина с крупной лысиной, в коричневом пиджаке, запнулся на полуслове, глядя на неё поверх очков. Тридцать пар глаз мгновенно впились в новенькую, и в воздухе повисла тишина, которую нарушало только тихое гудение старой лампы. — А, новенькая из Сеула, — сухо произнёс учитель, делая пометку в журнале, — Лим Хери? Садись на свободное место у окна. Можешь не представляться, все и так уже наслышаны, — по рядам прокатился сдавленный смешок, и Хери стиснула зубы, окинув класс взглядом, полным презрения. Она не доставит им удовольствия видеть её растерянной. Стуча каблуками, девушка прошла в конец класса, где сиротливо стояла пустая парта. Шёпот за спиной был приставучим, словно жвачка, приклеенная к дверной ручке. — Вы посмотрите, какие шмотки, — громким шёпотом протянула девица с первой парты, поправляя заколку в виде бабочки и нарочно задевая локтем свою соседку, — прямо принцесса. Интересно, её папочка-банкрот тоже в таком ходил, когда у него всё изымали? Хери уставилась в чёрную доску, игнорируя жжение в области затылка. Она знала, что эта новость разлетится быстро. Слишком громким было падение их семьи. Единственное, что спасало — это опыт: в мире большого бизнеса Хери научилась держать лицо даже тогда, когда внутри рушилось всё. Учитель продолжал что-то объяснять про производные, но голос звучал монотонно, сливаясь с ровным шумом волн за открытым окном. Лим достала из сумки дорогую ручку и блокнот. Вид у неё был надменный, но на деле сознание попросту отказывалось воспринимать реальность. Вместо формул перед глазами плыли картинки из прошлого: залитая солнцем терраса, подруги, обсуждающие поездку в Милан. От нахлынувшей тоски защипало в носу, но она тут же вонзила ногти в ладонь, приказывая себе успокоиться. Когда грянула перемена, Хери первой встала и, не глядя ни на кого, вышла в коридор. Здесь было немногим лучше: стены, покрашенные в бежевый, стенды с кубками за победы в соревнованиях и толпы детей, одетых в хлопковую одежду. Её наряд, который в Сеуле считался элегантным минимализмом, здесь кричал о вызывающей чужеродности. Она зашла в туалетную комнату и крепко вцепилась в край раковины. — Ненавижу, — прошептала она своему отражению, — ненавижу это место. Отражение смотрело на неё с укором. Тёмные круги под глазами, которые она не успела нормально замаскировать, и дрожащие губы выдавали в ней не стерву, а просто очень напуганную и обиженную девочку, но выйти и показать слабость, а главное — признать перед всеми, было немыслимо.  «Нападение — лучшая защита», — напомнила она себе, поправляя волосы. На второй перемене, чтобы не сидеть в душном классе, Хери вышла во внутренний двор, где было даже симпатично. Она присела с краю беседки, достав телефон, который, слава богу, ещё ловил сигнал. Просматривала старые фотографии. Девушка и не заметила, как к ней подошли трое. Впереди выступала та самая девица с бабочкой-заколкой, которую, как позже выяснилось, звали Ёнми. С ней были два плечистых парня, явно из тех, кто предпочитает пропускать уроки ради того, чтобы покурить за спортзалом. — Эй, сеульская принцесса, — Ёнми остановилась прямо перед ней, скрестив руки на груди, — ты, когда рядом проходишь, не хочешь здороваться первой? В нашей школе так принято. Может, в своей частной богадельне вы не лизали друг другу задницы, а тут надо чтить правила, — Хери медленно подняла голову. Её серые глаза, унаследованные от отца, метали молнии, но голос оставался спокойным. — Для того чтобы здороваться первой, нужно увидеть кого-то равного, — она поднялась на ноги, оказавшись выше Ёнми на полголовы, — а я никого такого не заметила. Извини за неудобства, — и она демонстративно вернулась к экрану телефона. Это был вызов.  Ёнми побагровела и резко выбила телефон из рук Хери. Дорогой гаджет, блеснув стеклом, с глухим стуком упал в пыль под ноги. По экрану тут же поползла трещина. Внутри Хери что-то оборвалось. Её волновал не телефон, который был лишь символом прошлой роскоши, а потерянная нить самообладания. Она резко выпрямилась, сжимая кулаки. Обида на родителей, этот город, вонючую рыбу и невозможность всё исправить — вылилось в дикую ярость. — Ты... — начала она, но договорить не успела. Между ней и Ёнми возникла спина в чёрной толстовке с капюшоном. Кто-то вышел из тени дерева, где до этого сидел, и молча встал между девушками. — Ёнми, подними телефон и верни, — голос был спокойным, но в нём звучала твёрдость, от которой у Хери чуть ли мурашки не пробежали по плечам. — Хан, ты чего? — зашипела заводила, — эта новенькая нос задирает, её надо проучить! — Хан Джисон не обернулся. Он стоял к Хери спиной, его плечи загораживали девушку от нападавших, руки были расслабленно засунуты в карманы чёрных джинсов. Вот только атмосфера вокруг него стала почти осязаемой. — Я говорю, подними и отдай. В Камчхоне не принято бить новеньких в первый же день. Даже если они ведут себя так, будто прилетели с другой планеты, — в голосе Джисона проскользнула едва уловимая усмешка. Ёнми, пнув телефон ногой в сторону Хери, огрызнулась что-то неразборчивое и, утянув парней за собой, ушла. Хери присела, поднимая разбитый телефон дрожащими пальцами. Она подняла взгляд на своего защитника. Джисон наконец повернулся. У него было обычное, ничем не примечательное для высшего света лицо: тёмные волосы чуть завитками падали на глаза, кожа светлая, а линия челюсти напряжённая. Во внешности сквозила усталость, но глаза держали цепко, без улыбки. Он молча смотрел, как она вертит в руках испорченную вещь. И тут Хери прорвало. Благодарность застряла где-то на полпути, вытесненная уязвлённым самолюбием. Почему-то именно при виде его спокойного, почти равнодушного лица ей стало невыносимо стыдно за свою беспомощность. Стыдно, что понадобился спаситель, да ещё и из этих. — Что, спектакль окончен? — резко выплюнула она, поднимаясь с колен и отряхивая юбку, — не стоило утруждаться. Я не просила меня защищать, особенно таким способом. Пытаешься выслужиться перед новой богатой дурочкой? Зря. У меня ничего нет. Так что катись колбаской по Малой Спасской вслед за своей деревенской подружкой. Она говорила это, глядя на трещину на экране, но весь яд предназначался ему за то, что видел её слабость и оказался свидетелем падения. Джисон не изменился в лице. Лишь брови на долю секунды дрогнули, а в глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование, которое он тут же спрятал обратно. — Понял, — сухо ответил он, — ошибочка вышла. Показалось, что ты человек. Он не стал дожидаться ответа. Резко развернувшись, парень зашагал прочь, так же бесшумно, как и появился. Хери осталась одна посреди пыльного двора с разбитым телефоном в руке и ещё более разбитым сердцем. Ком подступил к горлу мгновенно. Она поняла, что сморозила глупость, ужасную и несправедливую по отношению к нему, но догонять и извиняться было выше её сил. Остаток учебного дня тянулся, как вязкий сироп. На литературе Хери сидела, глядя в одну точку, и прокручивала в голове его слова: «показалось, что ты человек». Они жгли похуже любых насмешек. Она заметила, что Джисон сидит через две парты левее, и за весь урок ни разу не обернулся в её сторону. Он был словно за стеклянной стеной: вежливо кивал учителям, отвечал односложно, если спрашивали, и полностью игнорировал одноклассников. А теперь он игнорировал и её. Когда прозвенел последний звонок, Хери собрала вещи и вышла из школы. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая бумажные фонарики над лавками в мягкий оранжевый. Она шла домой по узким лестницам, и шпильки больше не цокали гордо, а царапали камень как то устало и обречённо, подстать настроению хозяйки. Ей было паршиво, но не от нищеты и чужой злобы, а от чувства вины, которое грызло изнутри. Она выплеснула свою боль на того единственного, кто молча встал на её сторону, даже не зная имени, и сделала она это подло, трусливо, попав в самое незащищенное место — в его искренность. Зайдя в дом, Хери остановилась у порога своей комнаты. С кухни доносился запах жареного мяса и тихий голос матери, рассказывающей отцу, что в местной лавке были скидки на продукты, и она «даже немного сэкономила». Девушка сглотнула комок. Былая спесь ушла, оставив после себя неприятное послевкусие усталости. Она скинула туфли, упала на кровать и обняла подушку. — Что же я натворила? — прошептала она в потолок. Ей предстояло не просто выжить здесь, а научиться жить заново. И, возможно, первый шаг к этому — завтра, не опуская глаз, сказать тому странному парню с тёмными глазами простое «прости».