У леса, на опушке…

… жила Зима в избушке

      Когда снегоход внезапно глохнет посреди неведомых дорожек бескрайних просторов Карелии, Слава Машнов не расстраивается и не пугается. День стоял светлый, хоть и пасмурный, зато мороз не лютовал, лишь едва пощипывал кончик носа, да румянил щёки. И пусть время уже приближалось к обеду, поводов для паники незадачливый ездок совершенно не видел. Вот сейчас он достанет мобильный, наберёт Ваньке или Андрюхе, и кто-то из ребят непременно подскочит сюда. Отбуксирует обратно и самого Славку, и взятый в аренду транспорт.       Машнов привстал, перекинул ногу через сидение, после, примерившись, спрыгнул на снег. И едва сдержался, чтобы не выругаться: сугробы, по которым тяжелая техника ехала, словно скользила, при точечном распределении веса поглотили его ноги почти до колен. «Возможно, — мелькнуло у Славика в голове, — следовало сидеть себе тихонько на пятой точке, а не скакать бодрым сайгаком». Ладно, сделанного не воротишь, он уже стоит по колено в снегу. Значит, чем быстрее он перестанет размышлять и приступит к действиям, тем скорее за ним приедут.       Слава расстегнул куртку, достал из внутреннего кармана телефон, заботливо упакованный дотошным Замаем в водонепроницаемый чехол. Усмехнулся предусмотрительности Андрюхи. Снял перчатку, разблокировал трубку и с удивлением обнаружил, что аккумулятор гаджета, полностью заряженный буквально пару часов назад, показывал всего один процент. Слава попытался набрать Андрею, но нежная техника, оказавшись на слабеньком морозе, отключилась, едва выдав первые звуки соединения. Машнов выдохнул, оглянулся. Поле, на которое он выехал прямо из леса, при детальном рассмотрении, по некоторым признакам, вполне могло оказаться скорее водоёмом. В пользу данного вывода свидетельствовал не только растущий по широкой дуге рогозник, но и виднеющиеся вдалеке заснеженные мостки, ранее казавшиеся припорошенным валежником. Что ж, вариантов и до этого было-то немного…       Дозвониться до друзей он уже не успел, стоять и мёрзнуть очевидно не подходит, а значит, ему нужно идти обратно пешком по следам, оставленным им же самим.       

***

      Мирон косился в недописанное письмо, требовавшее внимания гораздо большего, чем его нынешний собеседник, но прервать зашедшую на новый виток беседу, увы, не мог. Во-первых, он имел к господину Вильфанду известную долю уважения, не каждый современный учёный продолжит свои изыскания, невзирая на постоянные обвинения в профнепригодности, тычки и насмешки. Во-вторых, работу Мирона, кроме него самого действительно никто сделать просто не в состоянии, а именно об этом и шла речь.              — Мирон Янович, — кажется, не первый уж раз повторил собеседник, — ну что Вы молчите?       — Извините, Роман Менделевич, немного отвлекся, — честно сознался Мирон.       — Подумайте над моей просьбой, уж пожалуйста, — с некоторым нажимом в голосе снова попросил Вильфанд. — Хорошо, пусть не Сочи, переживут как-нибудь, но хотя бы столицы. Столицы! Москва и Санкт-Петербург к праздникам следует подготовить в должном виде.       — Я дам указания, — кивнул Мирон, тут же вспомнив, что разговаривают на этот раз без видеосвязи и его дипломатических расшаркиваний никто не увидит. — К Новому году в Центральном федеральном округе установится стабильный снежный покров, с середины декабря ночные температуры перейдут в умеренно отрицательные значения, в первой декаде января смело прогнозируйте морозы. График осадков и температурного режима Евгения Олеговна направит вашему секретарю не позднее утра пятнадцатого декабря.       — И всё же снег, поскорее бы, Мирон Янович! Руководство настаивает…       — Передайте господам градоначальникам, что снег будет, — сдерживая наметившееся раздражение, отзывается Мирон. — Это я обещаю.       — И Сочи? — не унимается начальник Росгидромета.       — В Сочи после католического Рождества. Немного Европу припорошим и далее согласно многолетним климатическим нормам, — прикидывая последние сводки с внутреннего совещания, обещает Мирон.       — Европа меня совершенно не интересует, Мирон Янович! А вот, к слову, прогноз по Европейской части России, например, мы всё ещё не утвердили! Что у Вас там по плану осадков?       — Роман Менделевич, давайте, пожалуйста, не всё сразу, — терпеливо выдыхает Мирон. — Вам не хуже меня известно, что глобальное потепление диктует свои условия даже природным стихиям, куда уже мне, простому локальному духу Зимы, Морозу, тягаться с такими масштабами.       — Не прибедняйтесь, Мирон Янович, — сдержанно произносит Вильфанд. — Мы оба знаем, что мне прекрасно известно, насколько могущественной силой Вы обладаете и повелеваете.       — Есть устоявшийся миропорядок, смена сезонов и ещё очень большое количество различной степени значимости факторов, от которых зависит наступления зимы в тех или иных регионах планеты. Я не всемогущ, Земля, в конце концов, всё ещё вращается вокруг Солнца.       — Полям тоже нужна влага, от этого зависят урожаи озимых…       — Каким полям, Роман Менделевич? — не выдержав, рявкает Мирон. — Ямскому и Марсову?       — Да как Вы смеете! — оскорбляется главный метеоролог страны.       — К Вашему большому сожалению, очень даже смею, — едва сдерживаясь от перехода к неприкрытой грубости, цедит Мирон. — Вот Вам моё честное слово: везде, где климатическая норма предполагает морозы и сугробы, они непременно появятся в течение двух-трех недель. Встретите праздники в подобающем антураже, так всем заинтересованным можете и передать! А если вдруг надумаете мне звонить до конца декабря еще раз, пеняйте на себя.       Выслушиванием ответа Мирон себя не утруждает, просто кладет трубку и устало прикрывает глаза. Укол совести, неожиданно последовавший за собственной импульсивной выходкой, он успешно игнорирует.       Иногда ему кажется, будто он не могущественное славянское божество, олицетворяющее стихии и силы природы, а менеджер среднего звена из службы клиентского сопровождения, регулярно вынужденный общаться с недовольными пользователями. Мало того, что люди, с которыми с самого начала времен были заключены обоюдовыгодные договоры, в последние века совсем потеряли совесть и не только постоянно лезут со своими климатическими изысканиями в его работу, но и требуют сверх отпущенной меры, так ещё и свои, братцы-месяцы, чудят как попало. Сентябрь решил, что у него депрессия, он устал и в этом году снова уступит своё место Августу! И недолго думая укатил отдыхать на моря, превратив там бархатный сезон в серую дождливую осень. Октябрь затяжно и утомительно ругался с Ноябрём, уговаривая его вступить в пору чуть позже первой декады календарного месяца. Упирал на то, что все двенадцать братьев в новом тысячелетии и без того не соблюдают никаких законов очерёдности и он тоже хочет подольше постоять у руля…       На недавно состоявшейся ежеквартальной сходке, у небезызвестного сказочного костра, от Жени огребли все, даже ни в чем не повинные Июнь и Декабрь. Мирон, приглашенный больше для порядка, важно покивал на лаконичные тезисы своей помощницы, сделал устрашающую гримасу, подкрепив её искорками бешенства в потемневших синих глазах, а далее резюмировал данный театр мимики и жестов повелением выполнять должностные обязанности старших божеств и не выеживаться. А то как бы им всем хуже не было.       Вспоминать понурые лица подчиненных было одновременно забавно и грустно. По опыту все знали, Мирон подручных младших духов никогда серьезно не наказывал, так, журил только. Вместе с тем, каждый из братьев-месяцев имел свои точки уязвимости, а сам Мирон являлся как раз-таки отличнейшим примером, как прародители и старшие божества умели наказывать непослушных. Ведь именно Мороз со своим избранником Утренней зарёй когда-то попали в немилость собственных отцов.              …Род и Один, принося в жертву устоявшемуся миропорядку союз Мирона и Авроры, твердили, что гордыня и пренебрежение к предназначению никогда и никому не шли во благо. Но ведь они оба, и Мороз, и Утренняя заря, просто хотели быть счастливыми и наслаждаться друг другом. Не узурпировать власть, как любимчик Одина — Локи, не поднимать мертвецов против собственного отца, как планировала умница-разумница Хель, не смывать острова, чем в гневе частенько грешил средненький отпрыск Зевса Посейдон, и даже не красть божественный огонь, чтобы передать его людям. За своё счастье они были готовы заплатить сколько угодно высокую цену: силой, властью, бессмертием. Передать знания, подготовить достойную смену, родить, воспитать и вырастить, в конце концов, себе приемников. Но главы пантеонов, Славянского и Скандинавского, никогда особенно не дружившие между собой, неожиданно спелись и единогласно, своим отеческим запретом, отказали отпрыскам в праве прожить тихую, ничем не примечательную, но очень счастливую смертную жизнь.       Конечно, влюбленные попытались противостоять воле венценосных родителей. Подключили Ладу и Фригг, чтобы те умаслили грозных супругов, перетянули на свою сторону половину братьев и сестёр и даже уговорили Локи позволить им укрыться во льдах Ётунхейма. Перестали просить о чём либо, решив переждать, затаиться.       Шли годы, и вот однажды, казалось, всё стихло. Тогда Мороз и Утренняя заря почти уверились, что буря миновала, а им удастся осуществить давно вынашиваемые планы и сбежать от всего мира в давно обустроенный домик на краю света…              Мирон не любил вспоминать утро, когда он проснулся один и совершенно не помнил, как, а главное почему, вновь оказался в своём тереме.       Ему и сейчас казалось, нужно было выбирать смерть, а не то жалкое существование, что он влачил вот уже более нескольких тысяч лет. Да вот только выбора ему не дали. Отец любезно прислал Сирина, оповестившую, что за непослушание и пренебрежение своими силами и обязанностями отныне он забудет, как выглядит его возлюбленный, на какое имя откликается в миру, и будет искать его пока не минует срок наказания. Аврора же, напротив, станет смертным, как они и хотели, но будет вынужен перерождаться раз в сотню лет и проживать обычную людскую жизнь. Вот только своего Мирона и вовсе помнить не будет. А дожидаясь новой реинкарнации временно погостит у родни на Дальнем Востоке, в хрустальном гробу. Под присмотром семи богатырей. Чтобы понадежнее и чтобы Мирон не наделал глупостей в сердцах.       В ту же ночь на Землю опустился небывалый холод. Горе воплощенного духа Зимы было таково, что он не пожалел ни зверей, ни растений, ни невинных душ, ни грешников. Мирон решил, раз ему не дали прожить счастливую людскую жизнь, то не нужно давать шансов и остальным.       Утром, стылым и мрачным, противопоставляя ледяной мгле его траура своё нежное молочное свечение, в спальню заглянула Матушка.              — Вижу, ты решил сделать по-своему, сынок, — мягко произнесла она своим нежным, ясным и живым, словно переливы весенних ручейков, голосом.       — Считаешь, я не прав в своём решении? — с небывалым холодом в голосе обратился Мирон к Ладе.       — Я здесь не для того, чтобы раздавать оценки, милый, — говорит она терпеливо и ласково.       — А в утешениях на этот раз не нуждаюсь я, — резко обрывает Мирон. — Что бы ты сейчас ни сказала, это будут просто никому не нужные слова! Я не помню черт лица божества, ближе и любимее которого не было и никогда уже не будет в моей вечной и никчемной жизни! Неужели нельзя было пойти нам навстречу? Я ведь никогда ничего не просил у отца! В отличие от остальных. Служил верой и правдой. Так почему, мама?!       — Нити судьбы плетутся Норнами, и всё они изготавливаются ещё задолго до появления младенца на свет, — терпеливо напоминает Матушка. — Эти правила незыблемы, и никто не может их нарушать, ни смертные, ни боги, увы. Вы вознамерились пренебречь своим предназначением, оба. Обычно при таких обстоятельствах нити обрываются, сынок. Вам с возлюбленным повезло остаться в живых.       — То есть ты сейчас мне говоришь, что всё прошло лучше, чем запланировало мироздание? — не сдерживаясь, в голос кричит Мирон. — Это вот лучше? Этого они хотели, этого? Мам?       Последнее слово, обращение к Ладе, он произносит жалобно. Словно он снова малыш и весь его мир заключен только лишь в палатах Матушки, и она может укрыть его ото всех бед и решить любые проблемы.       Богиня проходит к сыну, прижимает его к себе, кутая в объятьях. Она знает, что сейчас её мальчик безутешен и никакие слова не смогут помочь. Она не боится ни его гнева, ни холода и льда. Совсем о другом болит и печалится материнское сердце.       — У вас остался шанс, милый, — шепчет Лада едва слышно. — Вы ещё встретитесь. Ты его узнаешь, а он тебя вспомнит.       — Но это, конечно, по традиции, будет весьма нескоро, — горько усмехается Мирон.       — Иногда чувство должно пройти множество испытаний, чтобы доказать своё право на жизнь. Возможно, через сотню лет тебе уже станет не так нужно?       Услышав последние слова Матушки, Мирон кривит лицо, отстраняется.       — Я думал, ты на моей стороне, — произносит он хриплым голосом. — Уходи.       — А возможно, ты пронесешь любовь в своем сердце и через тысячу лет, — ничуть не обидевшись, продолжает Лада. — Я верю в тебя, сын. И всегда буду рядом, когда понадоблюсь. Помни об этом.       Она гладит Мороза по плечам, целует в лоб и выходит так же, как и пришла: неслышно растворившись весенним туманом. Мирон оглядывается вокруг, вздыхает. Кажется, ему предстоит набраться терпения…              — Мирон Янович, Мирон Янович, — с волнением в голосе и, как всегда, без стука, влетает в его кабинет серенький волчонок Локимин, — там, там! ТАМ!!!       Мирон, погрузившийся в воспоминания, резко вскидывает голову, мысленно прощаясь с намерением сегодня дописать письмо королю гномов Эльдару Первому.       — Рома, — произносит он строгим, но доброжелательным тоном. — Пожалуйста, успокойся и расскажи по порядку. Что случилось и почему ты не доложил об этом Женечке?       — Проникновение! Проникновение со стороны западных границ! — едва вдохнув воздуха, вновь затараторил Ромка.       Мирон нахмурился, потянулся к планшету, нашептал: «Включись, яблочко наливное, покажи мне, что случилось такое». Пока магический гаджет загружал систему, он открепил от своего синего бархатного худи серебристую крошку-снежинку и, подбросив вверх, строго наказал: — Позови Женю. Скажи, что срочно!       Снежинка растаяла в воздухе, отправившись выполнять поручение хозяина, волчонок продолжал приплясывать в нетерпении у двери, а планшет, приветственно моргнув заставкой с надкушенным молодильным яблочком, наконец-то показал нарушителя.       — Очень странно, — хмыкнул Мирон, разглядывая высокого молодого мужчину, упорно пробивавшегося к его усадьбе сквозь сугробы. — Покажи-ка мне, откуда он идёт? Наши сторожевые снежные барсы никак не могли пропустить нежить. Неужто соседушкины гончие проворонили?       Волшебный девайс отобразил маршрут, пройденный внезапным нарушителем спокойствия, и Мирон охнул, от пришедшей в голову догадки. Вместе с вошедшей без стука Снеженией они одновременно произнесли:       — Он живой!       — Ну технически жив пока, — добавила помощница, — вот только температура понижается, а человек прошел уже достаточно времени, чтобы выбиться из сил, окоченеть и заработать как минимум простуду. Сейчас он в нескольких сотнях метров от Резиденции. Разрешите снять заслон? Доброго вечера, кстати, Мирон Янович!       — Здравствуй, Женечка, присядь, — кивнул на уютное белое кресло, стоящее напротив его рабочего стола, Мирон.       Он на минуту задумывается, взвешивая все «за» и «против» в попытке понять, насколько спасение человека может быть для него выгодно. С одной стороны, полчища этих неуёмных людских туристов, круглогодично шныряющих вокруг Рускеалы и сующих свой нос везде, куда им только заблагорассудится, несмотря на все мыслимые и немыслимые запреты, порядком утомляли. Приходилось организовывать лишние смены в пограничных дозорах, ставить сигнальные маяки, снаряжать снеговиков и всячески отслеживать, чтобы Явь и Навь никак не пересекались, не смешивались на тонком плане.       С запада Кощеевы прислужники едва успевали отгонять заблудившихся путешественников от речки-Смородины, ведь всем известно, обратно с её берегов в мир живых хода нет. Со стороны большой холодной воды боевые морские котики Царя Северных морей несли неусыпную службу, не смыкая глаз мониторили владения на предмет появления внезапных гостей. Его же, Мороза Яновича, снеговики и снежные барсы патрулировали самый ближний рубеж, то и дело растрачивая магические снежки на отпугивание самых оголтелых искателей приключений.       Мирон прервался в своих размышлениях. Что-то было не так, шло вразрез устоявшемуся порядку. Обычно заклинания и магические маяки работали как часы, что сработало не так в этот раз? Может ли это быть очередной шуточкой осоловевшего от скуки Кощея? Или человек и на самом деле не человек?       И что ему теперь делать? Времени, прямо скажем, у него навалом, можно денёчек подумать, но это, конечно совсем не так работает. За сутки в зимнем лесу живой человек совершенно точно перестанет быть живым. А нежить успеет наворотить дел, даже если способностями и не блещет.       Мирон вздыхает. Ну, допустим, не будет он никого спасать, никому помогать. Тогда станет одним скончавшимся от пневмонии и обморожения покойником в Кощеевом царстве больше. Тот, конечно, в обиде от новой души не останется, но есть нюанс: люди! Эти начнут искать тело, соберут отряды волонтёров, запустят дроны и вертолеты. Будут сутками шататься по его владениям, распугают собачьим лаем уснувших на зиму медведей, взбудоражат лес, наведут шума и суеты, вытопчут краснокнижные травы и непременно намусорят. Одни проблемы от них! Пугануть, может, человечка? Сейчас его законное время, никто ему не предъявит. Но и благодарности ждать не придётся. А вот если, ну, спасти этого потеряшку. Приютить, глянуть, что там по ущербу, если нужно подлечить и, стерев память, подкинуть обратно туда, откуда он взялся. Или стабилизировать и отправить прямиком в ближайшую человеческую больницу. Точно! Так они и сделают.       — Женя, убирайте полог, включайте гирлянды, протокол: «Богатый филантроп-интроверт живет в лесу». Людей, выросших в реалиях современной культуры массового потребления, такое не удивит, у них сейчас актуален перманентный дауншифтинг или на худой конец удаленка. Ты моя помощница, Ромка, ну, тут пусть сам выбирает, или большая собака, или твой младший братец. Остальные на время появления гостя без скрипов и стонов принимают человеческий вид. Ещё не хватало, чтоб он потом вдруг вспомнил снежных барсов из охраны или стайку птичек-метелиц, прилетевших с докладом.       Волчонок насупился.       — Я к себе, при всём уважении, Снежения Олеговна, лучше побуду собачкой! — буркнул Ромка и мгновенно выкатился из кабинета. Только серенький хвостик его и видели.       — Строга ты, милая, — приподняв брови, фыркнул Мирон. — Что он опять натворил?       — Не бери в голову, Мир, подростковые бунты банальны, неизбежны и в итоге никого не делают более особенным, чем он уж есть изначально. А способности порой открываются далеко не сразу и требуют прилежности и дисциплины.       — Точно что-то накосячил, значит, — сделав свои выводы, кивает Мирон.       — Всё ещё не вопрос первостепенной важности, — говорит Женя. — Ты должен быть недоуменным и застигнутым слегка врасплох человеком, стоящим в прихожей через четырнадцать секунд. И вот ещё что, посмотри его внимательнее, твой гость фонит.       — Трагическая любовь посреди антиутопии? — озвучивает первую ассоциацию, пришедшую в голову Мирон. — Или что-то по нашей специфике?       — Хотел быть космонавтом, а стал андерграундным рэп-певцом. Популярный достаточно, чтобы его пошли искать не просто волонтеры, а толпы заряженных на результат фанатов. Кстати, у тебя осталось пять секунд.       — Самое время теперь реанимировать очередного Егора Летова на минималках, — недовольно произносит Мирон и, щелкнув пальцами, распадается кристаллами сухого льда.       

***

             Мирон появляется около подножья широкой деревянной лестницы как раз вовремя. Входные двери распахиваются и из сеней в тепло особняка вваливается тот самый парень, которого Морозу показал планшет. Замёрзший, с инеем на торчащей из-под ушанки чёлке, белёсыми ресницами и красным носом он выглядит весьма посредственно, но всё равно на вкус Мирона оказывается очень симпатичным. И почему-то, при ближайшем рассмотрении, кажется смутно знакомым.              — Г-г-господи, му-у-жик, с-п-п-пасиб, что вп-п-устил!              Это были первые слова, произнесённые Славой, в момент, когда два здоровенных плечистых охранника в белых меховых полушубках завели его в холл большого светлого особняка. Не в его состоянии, конечно, что-либо оценивать, но, судя по размерам усадьбы, ухоженности парка и шубам охранников, кажется, его занесло в частные владения какого-то эксцентричного миллиардера-отшельника. И тот, вроде, даже не против внезапных незваных гостей.       — Да ладно, здесь такое случается чаще, чем можно предположить, — отвечает ему худощавый, белокожий мужчина с темными, чуть подернутыми сединой у висков короткими волосами. — Я Мирон, если не против, давай сразу на «ты».       — Вячеслав Маш-ш-шнов, можно Славик.       Они жмут друг другу руки, и Слава удивляется, насколько прохладной и мягкой, холёной кажется ему ладонь хозяина дома. С виду мужчина никак не выглядит неженкой: рост выше среднего, жилистый, подтянутый, не худой, но как будто бы сбитый, ладный. Скорее всего тягает железо в зале. Лицо необычное: острые скулы, синие глаза немного навыкате, жесткие носогубные складки, резко очерченный рот и манящая ямочка на подбородке. Удивительно гармоничные контрасты.       — Рад знакомству! — произносит Слава.       — Взаимно, — рассеяно отвечает Мирон.       От прикосновения внутри что-то ёкает, будто проносится ощущение дежавю. Он щурится, пытаясь вспомнить, мог ли когда-то видеть этого Славика раньше. Может быть в планшете или людской прессе? Но как он не старается, память не предоставляет никаких данных. Вдруг Мирон выпадает из умозрительных воспоминаний в реальный мир и понимает, парень напротив, знакомы они или нет, а только что не выглядит синим, так замёрз. И с этим следует что-то сделать, да побыстрее!       Освободив ладонь из крепкого, холодного рукопожатия, он произносит:       — Давай-ка разувайся, снимай куртку. Сейчас придет моя помощница по хозяйству, проводит тебя в ванну, а кто-то из ребят принесет чистую одежду. Отогреешься, приходи в гостиную, расскажешь, как дошел до жизни такой. Не пугайся, если что, я не маньяк, и не параноик, но охрана и в доме, и по периметру круглосуточная. У меня тут система «Умный дом», если что-то нужно, просто скажи «Яблочко наливное» и задай вопрос. Хорошо?       — А можно мой телефон поставить на зарядку? — обалдев от количества свалившейся на вялый, заторможенный и подмёрзший мозг информации, невпопад просит Слава.       — Конечно! — улыбнувшись произносит Мирон.       Он видит, как лицо его гостя, только что несказанно радовавшегося чудесному спасению, прорезают морщинки сомнений. Слава, засунувший руку во внутренний карман куртки, возвращать её оттуда не спешит. Что ж, любой человек с зачатками критического мышления, безусловно, должен бы насторожиться столь неожиданной доброте нелюдимого незнакомца, живущего в тёмном лесу за высоким забором и под охраной.       — Вячеслав, не переживай. Ты, к сожалению, не первый турист, потерявшийся, отбившийся от группы или случайно забредший на территорию моих частных владений, — добавив в голос максимальное количество сострадания, произносит Мирон. — Я хоть и не особо социально-ориентированный персонаж, но замерзшего, голодного человека с первыми признаками простуды похищать или насиловать не собираюсь. Никто здесь не сделает тебе ничего плохого, пока ты сам не попросишь.       Услышав последнюю фразу, Слава вскидывает брови, а Мирон, не выдержав комичности момента звонко смеется, полностью разряжая тем самым обстановку.       — Шучу! — произносит Мирон отсмеявшись. — Придешь в себя, расскажешь, что стряслось, и мы решим, как действовать дальше и чем тебе помочь.       — Да я нет, что ты, Мирон! Я не думал дурного, — смешно округлив глаза, вдруг совершенно бездарно палится гость. — Просто, ну, сейчас такое время, люди не особо помогают друг другу в критических ситуациях. Кстати, можно просто Слава, если хочешь.       — Окей, Славик, — искренне улыбнувшись, произносит Мирон. — Ты можешь не отдавать мне телефон и не ходить в душ, если тебе это некомфортно. Предлагаю сразу пойти на кухню, там тебе организуют и внешний аккумулятор для зарядки смартфона, и тёплой еды. Но снег, налипший на твою одежду уже начал таять, и её все-таки лучше снять и просушить, — тактично добавляет Мирон, собирая во едино свою человечность и неожиданную симпатию к свалившемуся ему на голову молодому мужчине.       — Блин, прости, мне правда дофига неловко, — очаровательно хлопнув ресницами, заливается краской по самые уши Слава. И чихает. — Душ и сухая одежда — суперидея! Спасибо.       Машнов наконец-то стягивает с себя чуть промокшую от налипшего снега куртку, передаёт Мирону телефон. Словно из неоткуда за спиной Мирона материализуется невысокого роста стройная молодая женщина, одетая в синие свободные джинсы и тёплую бархатную олимпийку с рисунком из серебристых снежинок. В руках у незнакомки стопка одежды.       — Женечка, это Слава, он заблудился, и ему нужно помочь, — произносит Мирон, кивая в сторону любопытно притихшего гостя. — Слава, это Евгения, моя помощница. Она проводит тебя в гостевую комнату, чтобы ты смог принять душ и немного прийти в себя. Как только будешь готов пообщаться за чашкой согревающего чая, скажи об этом вслух, тебя проводят.       Слава и Женя одновременно кивают друг другу.       — Пойдёмте со мной, Вячеслав, — мило улыбнувшись, просит Женя.       Мирон замечает, как Слава тут же расслабляется, улыбается чуть более приветливо. То ли действительно оттаял, то ли в принципе имеет более мягкую манеру при общении с женщинами.       Мирон ещё какое-то время стоит посреди холла, раздумывая, насколько бывает обманчива внешность и как люди легко ведутся на точеную фигурку и льдисто-голубые глаза Снежной бури.       

***

      — Офень фкушно! Блин, ещё раз спасибо! — уплетая вторую тарелку густого наваристого куриного супа, благодарит Слава.       — Ешь, не давись, пожалуйста, — улыбнувшись, просит Мирон.       Они сидят втроём за обеденным столом в просторной, отделанной тёмно-синими панелями кухне. Верхний свет выключен, но несколько прозрачных хрустальных бра отлично справляются, рассеивая полумрак. В углу, поодаль от укомплектованного по последнему слову техники гарнитура, в лаконично вписанной в интерьер изразцовой печке-голландке, весело потрескивает огонь. Сквозь распахнутые шторы выходящих на задний двор окон, в помещение заглядывает круглобокая белая луна. Мирон смотрит спокойно, доброжелательно, расслабленно попивая из рокса джин. Евгения, периодически бросая взгляды в планшет, обнимает двумя руками монструозного вида кружку с какао. А Слава, ну, Слава, отбросив скромность, с воистину зверским аппетитом уписывает предложенный ужин.       — Да уж, далеко ты, однако, забрёл, — внезапно произносит Женя. — Если мы верно вычислили геотег точки, в которой заглох твой снегоход, почти десять километров за световой день! А темнеет сейчас рано.       — Я вообще не понимаю, как так случилось! Когда я понял, что связи нет, а я, судя по окружающему пейзажу, нахожусь где-то на замерзшей воде, чуть Богу душу не отдал. И припустил по следам своего же снегохода обратно! Но, видимо, где-то потерялся, не знаю, затупил. Я там плутал по колено в снегу, уже, кажется, не соображал почти ничего.       — Слушай, а почему ты вообще поехал один? — вдруг спрашивает Мирон. — Если вы отдыхали все вместе, с твоими друзьями…       — Да мы тусили до полночи, все только к утру разбрелись спать. Пока играли в настолки, друзья мои накидались так, прилично. Я-то уже три года вообще ничего не употребляю, — облизнув ложку, просто отвечает Слава. — Ну встал с утра, все со своими пассиями по парам дрыхнут, как убитые. Мне стало немного скучно. Я оделся, пошел в лес, ну, вокруг нашего коттеджа прогуляться. Мы тут уже были, и я запомнил, что совсем недалеко магазин продуктовый и прокат снегоходов. И вдруг решил, прокачусь немного, мозги проветрю, а обратном пути куплю минералочки, вкусняшек каких-то и вернусь, как раз все проснутся.       — Странно, что тебе одному дали в аренду транспортное средство, — задумчиво тянет Женя, — Ведь по правилам, с тобой должен был ехать инструктор!       — Меня там ребята узнали, — смущённо произносит Слава. — Я, как бы точнее сказать, немного местная знаменитость, знаете, в узких кругах. Читаю рэп под псевдонимом Слава КПСС.       — Рэпер и вдруг поддерживаешь идеи коммунизма? — заинтересованно подняв брови, тут же уточняет Мирон. — Как интересно!       — Угораешь? Не-е-е, так, по приколу просто получилось, — ничуть не смутившись, пожимает плечами Машнов. — У меня много псевдонимов, этот выстрелил в свое время просто, и взял его как самый узнаваемый.       — Ты вроде как Билли Миллиган, только наоборот, с одной личностью, и здоровой менталкой? — уже откровенно подшучивает хозяин.       — Можно и так сказать, — улыбается ему Машнов, очарованный литературным сравнением.       Мирон ловит взгляд Славы, и они на минуту замирают, будто играя в гляделки. В пространстве отчетливо ощущается повисшее между ними взаимное любопытство, будто оба хотя спросить или узнать друг у друга гораздо больше, чем позволяют себе высказывать вслух.       — Мирон, если мы всё уладили, и Слава наелся, я бы, с твоего позволения, пожалуй, пошла спать, — тактично подает голос Женя, нарушая очарование момента. — Могу ещё сделать чай или, если ты, Слав, тоже устал, предложить проводить тебя в комнату для гостей.       — Ого, — виновато произносит Машнов, глядя на экран своего телефона, — я и не думал, что уже настолько поздно!       — Женечка, ты, конечно, можешь идти отдыхать, — говорит Мирон. — Если нужно, я в состоянии сделать нашему гостю чаю или проводить его в комнату. Или Слава может воспользоваться твоим предложением. Слав, ты как?       Слава, изначально даже не предполагавший оставаться на ночь, думал, отогреется и созвонится с пацанами, чтоб его забрали, понимает, что совершенно не хочет никуда уходить. Он смотрит в лицо Мирона, и, как будто чувствует, насколько сильно привлекает его этот мужчина.       — Если ты пока не ложишься, я бы еще выпил чайку и немного поболтал, — бесхитростно отвечает Машнов. — Привык ложится ближе к утру, издержки гастрольной жизни.       Не успевает Слава произнести своё пожелание, как рядом с ним уже оказывается чашка горячего чая с бергамотом, лимоном, и сахаром. Крепкого, терпкого и в меру сладкого. Прямо как он любит!       — Когда ты успела? — ошарашено спрашивает он у Жени, чашку перед его носом и поставившую.       — Это не я, это скатерть-самобранка, — подмигнув, улыбается девушка.       — О! Фольклор! — радостно кивает Слава. — Это я люблю!       — Вот и здорово. У него, — кивает девушка на шефа, — есть немало любопытных историй подобного характера. Спокойной ночи.       — Проверь, пожалуйста, вместо меня сводки погоды, — просит Мирон. — Роман Менделевич снова негодует.       — Непременно.       — Спасибо, — благодарно кивнув, произносит Мирон. — Доброй ночи, Евгения Олеговна.       Слава, наблюдая за этим странным диалогом, отпивает обжигающий язык чай и морщится от боли, пополам с удовольствием.       — Могу предложить перебраться в гостиную, — говорит Мирон, едва за Снеженией закрывается дверь. — У меня, конечно, нет настолок, но есть плойка и доступ к нескольким онлайн кинотеатрам. Можно посмотреть кино или пошариться в ютьюбе? Покажешь мне свои клипы, узнаю что-то новое, глядишь, и приобщусь к культуре, как ты там сказал, э-эм, метамодерна?       Слава смотрит на Мирона, отчаянно не понимая, флиртуют ли с ним или просто, из вежливости, предлагают развлечь гостя.       — А можно я задам нескромный вопрос? — рассудив, что терять ему особо нечего, решается Машнов.       — Вполне, — пожав плечами, разрешает Мирон.       — Вы с Женей, вместе? Ну, в смысле, как Тони Старк и его Пеппер?       Мирон, услышав отсылку, моргает, зависает пару секунд, а потом смеётся.       — Нет, Боги, нет! Женёк для меня как сестра, и даже, наверное, временами, как мать, — сверкнув глазами, произносит Мирон. — Она незаменима, это факт, но мы не пара.       — Ух, ладно, хорошо! — выдыхает с облегчением Слава, и, поймав недоуменный взгляд хозяина особняка, поясняет, — В смысле, мне бы не хотелось отвлекать тебя от твоей девушки, только из-за того, что ты хорошо воспитан и выбрал составить компанию незваному гостю-полуночнику.       — М-м-м, я так и подумал, — кивает Мирон, специально чуть закусывая нижнюю губу.       Слава смотрит ему в глаза, пытаясь одновременно не утонуть в их исключительной синеве и понять, насколько Мирон пьян. Как ни старается, он совершенно не в силах припомнить, обновлялся ли напиток в бокале гостеприимного хозяина или нет.       — Это, наверное, глупо и бестактно и много ещё чего, особенно учитывая обстоятельства нашего знакомства, но что ты мне ответишь, если я скажу, что очень хочу поцеловать тебя, — произносит рот Машнова, кажется, совершенно без участия его мозга. — С того самого момента, как ты протянул мне ладонь при знакомстве.       — Я предложу показать тебе мою спальню, — лукаво улыбнувшись, произносит Мирон. — Там нам будет удобнее. Но, считаю нужным заранее предупредить: если тебе что-то не понравится, мы всегда можем остановиться, в любой момент. Просто скажи мне. Я не приемлю насилия, выбор будет за тобой.       Слава не мастер импульсивных решений, но это, кажется, было принято, им сразу же. Там, у подножья широкой деревянной лестницы. Он отставляет чашку с едва отпитым чаем, поднимается из-за стола и подходит к Мирону.       — Веди, — просто произносит он, протягивая руку.        Мирон принимает сухую теплую ладонь в свою, кивает.              Как только они переступают порог кухни, огонь в печи меняет свой цвет с привычного, оранжевого, на магический голубой, чашки и тарелки, оставленные на столе, рассыпаются сухим льдом уже через несколько мгновений, а вся мебель и обстановка покрываются тонким налётом инея. Спустя пять минут ничто не напоминает о светлом тёплом помещении, где в дружеской обстановке пили чай хозяин и его гость.       

***

             Поцелуи горячие, как адское пламя, кажется, выжигают на его коже следы. Или это он просто-напросто настолько давно не был рядом с симпатичным ему живым человеком, что такая близость кажется слишком плотной, поглощающей и жаркой?       Мирон, на всякий случай, даже мельком оглядывает себя в зеркальной поверхности потолка, чтобы убедиться: человеческая ипостась при нём, и оборачиваться лайтовой версией белого ходака он пока не собирается.       Слава то ли стрессанул конкретно, то ли всегда такой бойкий и ласковый, но целуется он изобретательно, с кайфом и полной отдачей. Давненько к Мирону такие страстные не попадали. Впрочем, справедливости ради, хотелось бы заметить, Мирон уже много веков не ищет секса ради секса, он хорошо знает условие: за весь жизненный цикл одного перерождения Авроры у него будет только одна попытка узнать своего суженого. И этому должна предшествовать целая череда знаков и уникальных явлений, которых в последнее время как раз-таки и не наблюдалось. Возможно именно поэтому, сегодня он не стремится выискивать даже неявные знаки, полностью отдается процессу, ни на что особо не надеясь. Слава ему симпатичен.       Они уже с добрых полчаса валяются на широченной кровати в спальне Мирона, беспорядочно лапая друг друга, то и дело перекатываясь и притираясь как можно ближе. По ощущениям, любой среднестатистический человек давно бы залез к нему в штаны, или хотя бы распустил руки, но Слава держится исключительно выше ватерлинии. Он жадно перебирает короткие волосы Мирона, шарит по спине, груди и особенно много внимания уделяет шее: лижет, кусает, трётся носом.       — Слав, Слава, — зовет хрипло Мирон, — мне всё сейчас нравится, но я уже очень сильно хочу посмотреть на тебя без одежды…       — Угу, — доносится откуда-то из-под ключицы.       — Ты, как? Не передумал? — проявляет положенную вежливость Мирон.       — Нет. Я, просто, немного стесняюсь, — уткнувшись носом в шею Мирона. — Я обычно так себя не веду. То есть, блин, как правильно сказать: и сам не кидаюсь на симпатичных мужчин, и в обратку, если кто-то на лайте предлагает перепихнуться, крайне редко пользуюсь ситуацией. А тебя как увидел, не могу понять просто, что со мной творится. Как будто цветные всполохи под глазами и ты. Твоя кожа, голос, глаза.       — Не надо стесняться, Слав, — приподняв лицо гостя за подбородок, просит Мирон. — Никто и не думает, будто ты готов набросится на первого встречного. Такое бывает, знаешь, люди нравятся друг другу, притягиваются с первого взгляда, искра, буря, безумие. Я, опять же, не давлю и не уговариваю, если не хочешь заходить дальше петтинга, отпусти меня на пару минут в ванну, и мы продолжим.       Мирон ободряюще поглаживает Славу по плечам, оставляет мягкий поцелуй на щеке.       — Ну уж нет, дрочить без меня ты не будешь, — склонив голову, сверкая глазами бормочет Слава. — Просто хочу сразу предупредить, ты — сверху.       — Не любишь заморачиваться с растяжкой нижнего или в принципе больше кайфуешь, принимая? — без стеснения уточняет Мирон.       А что? Самое время отбросив лишнюю скромность услышать о постельных предпочтениях сегодняшнего любовника. Слава Машнов вкусно целуется, в целом ладный, страстный и будет здорово, если они оба получат удовольствие. Нужно для этого всего-ничего, знать, чего бы хотел твой любовник.       — Скорее второе, но есть, как бы сказать, одна деталь…       Мирон смотрит Славе в лицо, задумчиво и внимательно. Изучающе. Интуиция и многовековой опыт подсказывают, что этот мальчик вот-вот преподнесёт ему какой-то немало интересный сюрприз.       — Покажешь себя? — просит Мирон.       Вместо ответа гость кивает, откатывается в сторону, поднимается с кровати.       Интерьер в спальне Мирона лаконичный, мебель из беленого дуба покрыта прихотливыми узорами, стены выглядят шершавыми, из-за магии хозяина, а не сине-голубого глиттера, в достаточном количестве вмешанного в венецианскую штукатурку, потолок — ледяной, зеркальный. Он мерцает в полумраке, отражая малейшие искорки света. На полу белоснежный ковер с длинным ворсом, в котором приятно утопают ступни.       Слава встает перед кроватью, рывком, совсем не кокетливо, расстегивает ранее выданную толстовку. Мирон заставляет себя не опускать глаз, не прерывать зрительный контакт. Всё его внимание сосредоточено исключительно на лице гостя. Он ловит взгляд Славы своими льдисто-синими глазами, улыбается, подбадривает, произносит интимным шепотом:       — Смелее…       — Я на концертах, знаешь, иногда танцую, больше для развлечения зрителей. Выглядит весьма дефолтно, если честно, — облизнувшись начинает Слава. — Но, на самом деле, это круто помогает мне сосредоточиться. Я сейчас попробую тебе показать, хорошо?       Мирон кивает, для полноты демонстрации согласия даже чуть опускает ресницы. Присушивается к себе. Ночь впереди длинная, едва перевалило за двенадцать. И, если задуматься, он может и притормозить, и ускорить течение времени, заглянуть немного вперед, посмотреть, что же там за секреты такие? Но ему словно не хочется лишать себя удовольствия. В моменте приходит понимание: Слава — красивый. Высокий, подтянутый, хорошо сложенный. Хоть и есть что-не несуразное в его пропорциях, это делает его похожим на большую нелепую птицу, но не делает менее симпатичным. Честно сказать, Мирон изначально не отличается особым терпением: суров бывал, частенько и без повода, не выносил расхлябанности и проволочек. Сила, которой он обладал по праву рождения, не давала ни возможности, ни права проявлять слабину. Сейчас же, разглядывая отчего-то оробевшего Славу, он не спешит его поторапливать или подгонять, напротив наслаждается каждым мгновением. Есть что-то волнующее в его внезапной стеснительности, пришедшей на смену яркому порыву страсти.       Слава, тем временем, до конца расстёгивает толстовку, снимает и роняет на ковер, словно позволяя вещи стечь с его руки. Слегка покачиваясь из стороны в сторону, он берётся за край белой майки, расписанной причудливыми кляксами-человечками, оголяет мягкий живот, гладкую грудь с темными пятнами сосков. Пока всё идёт без особых сюрпризов. А вот дальше, дальше, начинается самое интересное. Когда спортивные брюки, одолженные из униформы его же сотрудников, свободно спадают со стройных бёдер, под ними не остаётся ровным счётом ничего. Ни белья, ни лобковых волос, ни вполне ожидаемого полового члена. Слава, выходя из лежащих на полу спортивок, ставит одну ногу на постель и отводит колено в бок, демонстрируя вместо традиционного набора мужских гениталий, характерные для особ женского пола мягкие продольные складочки половых губ.       — Вот как, — хищно облизнувшись, выдыхает Мирон. — Если ты думал, будто меня оттолкнёт что-либо из увиденного, это было ошибкой. Иди-ка сюда!       — А ты, раздеваться не планируешь, — немного приободренный словами будущего любовника, уточняет Машнов.       — Успеется, Слав. Потом разденешь меня сам, идёт? Или тебе принципиально, насколько одет человек, предлагающий присесть ему на лицо? — провоцирует Мирон.       Ему почему-то становится очень важно Славу завести, попробовать на вкус и сделать хорошо ровно настолько, чтобы тому больше никогда не захотелось узнать ласки кого-то другого. Эта мысль, хоть и кажется странной, является последней из тех, что Мирон чётко помнит. Потому что Слава улыбается на его реплику пьяняще многообещающе, прогибается в спине и перетекает на кровать, прижимается совсем близко, целует в губы нарочито нежно, а после с силой толкает Мирона вниз, понукая расположиться между широко раскинутых коленей.Слов между ними больше не остается. Ночь поглощает стыд, скрадывает первую неловкость.       Многим после, когда они оба входят во вкус и синхронизируются в привычном ритме, а Мирон, наконец-то, проникает в тело Славы, реальность крошится сухим льдом, плотно осыпаясь на них ощущениями единения и узнавания.       Мирон перестает контролировать что-либо. Сила его истинной сущности пробивается наружу, мгновенно выстуживая спальню и дом. На окнах появляются диковинные морозные узоры, зеркальный потолок индевеет, а ясная луна, висящая за окном, раздваивается, подергивается тонкой хрустальной плёнкой. И только Слава, раскинувшийся под ним, никак не реагирует на ставшие полностью белыми волосы, обескровленное лицо, мерцающие ледяной синевой радужки. Слава не покрывается инеем, не замерзает в объятиях Мороза, напротив, от него начинает исходить мягкий, молочно-белый свет, а глаза сияют голубыми аквамаринами.       Они, наконец-то, узнают друг друга.       — Аврора, звезда очей моих, — выдыхает Мирон, не отрывая взгляд от любимого лица, — Как долго я тебя ждал.       — Мороз, — шепчет Слава в ответ, — мы снова встретились, мой Норим!       Мирон прижимает Славу к себе, ощущая полное единение с любимым, а на его глазах выступают и, впервые за долгое время не замерзают, слёзы истинного счастья.       

***

      — Денис Евгеньевич, два часа ночи, что у Вас стряслось? — снимая трубку, прохладно уточняет Женя.       Так вышло, что их сосед Кощей, в миру Денис Евгеньевич, выбил любопытное комбо. Вот уже лет сто как он страдает бессонницей и одновременно подбивает клинья к симпатичной помощнице Мороза. На первый взгляд, эти процессы между собой совсем не связаны, но это не так. Порой, если Снежения бывает в настроении и не слишком занята, они ведут многочасовые беседы, пока она проводит ночной мониторинг погоды. Однако, сегодня они не договаривались созвониться.       — Евгения Олеговна, доброй ночи, — произносит Кощей, едва услышав вовсе не сонное приветствие помощницы Мороза. — У меня-то всё в порядке, а вот что у Мирона Яновича там происходит? И Гало, и Северное сияние, неужто праздник какой-то? Лет двести в Нави такого не припомню, вот как французов погнали, так и всё, не был щедр Мороз на праздники!       — Это не Северное сияние, Денис Евгеньевич, — произносит Женя. — Мирон нашел Аврору.       — Утреннюю зарю? — выдыхает удивленно Кощей. — Да ты шутишь?!       — Именно его!       — Ох ты ж ёжик! А что же теперь будет? — тут же пытается взглянуть в перспективу практичный властитель Царства мёртвых. — Как думаешь?       — По моим прогнозам к утру будет похолодание до минус пятнадцати при полном отсутствии ветра, а с завтрашнего дня на территории Центрального федерального округа выпадет до десяти сантиметров снежного покрова. Иными словами, на радость работников Гидрометцентра России и жителей двух столиц наступит метеорологическая Зима.              А Слава и Мирон наконец-то обретут своё долгожданное, выстраданное и более чем заслуженное счастье.       

***

      01-12 декабря 2025 г.