Ефраярск: Аптечный филиал.

Сквозняк-Гигант, услышав слово "зарплата", завибрировал с громким стоном: "Почему три жучка за смену?! Мне на заплесневелую булку еле хватает!" – Мастер, я не духовник! – завопил я, пытаясь вырваться. – Я уборщик! Ну, или фармацевт в лучшем случае! Меня разорвет, как это ведро! – Не драматизируй! – рявкнул он, подпихивая меня спиной вперед прямо в эпицентр жалобного бурелома. – Ты же умеешь слушать! Помнишь, как жаба-старуха ныла про цены на кошачий корм для Барсимодеона? Ты выстоял! Выдержишь и тут! Держи! Он сунул мне в руки... пустое ведро. Точнее, ту самую помятую консервную банку, которая теперь только хныкала: "Ай, еще мозоль... от перегрузки..." – Ведро поглощает звуки стонов, – пояснил Мастер, отступая к уцелевшему фрагменту стены. – А ты будешь направлять поток жалоб в него... своей эмпатией! Или... чем там у вас, вампиров, эмпатию заменяет? Голодом? В общем, открывай душу и уши! Шире! Сквозняк-Гигант, почуяв новую жертву, накрыл меня целиком. Меня окутал ледяной, вонючий туман, пропитанный горечью несбывшихся надежд и запахом прокисшего супа из вечных болот. В уши ударил какофонический хор: – "Никто меня не ценит!" – "Почему у всех отпуска, а я тут?!" – "Этот пациент топором опять смотрит на меня как на дрова!" – "Хочу прибавку к жучкам!" – Господи... – прошептал я, чувствуя, как жалобы липнут к коже, как болотная слизь. – Ладно... – я криво улыбнулся сквозь вихрь и приставил ведро к своей груди, как мегафон. – Говорите, друзья! Выпускайте пар! Костанин (я Константин!!) слушает! – ХЛОП! Ведро в моих руках вдруг дернулось, как живое. Его помятый бок расправился, крышка откинулась с скри-и-ипом, и в нее втянуло первый жалобный вихрь: – "Никто меня не ценит!" – прожужжало в жестяной пустоте. – Ого! – выдохнул я. – Работает! – "Почему у всех отпуска..." – начало ныть ведро, но тут же икнуло ржавой струйкой. – "Бррр... Отпуск... Как же завидую..." Сквозняк-Гигант завис, его мутное "тело" заколебалось. Остальные стоны затихли, будто прислушиваясь. – Так-то лучше! – крикнул Мастер из-за обломков. – Не стой, Костанин, двигайся! Как экзорцист с пылесосом! Направляй поток! Я попятился к окну, таща ведро перед собой. Сквозняк поплыл за ним, как пес за колбасой. Жалобы вырывались клубами: – "Топорник смотрит как на дрова..." – заныло ведро, его дно затряслось. – "Ага, понимаю! – крикнул я. – Он и меня за полено принимал! Но мы же команда, да?" Сквозняк заурчал что-то похожее на согласие. – "Хочу прибавку к жучкам!" – завизжало ведро, подпрыгивая от напора. – Абсолютно справедливо! – поддержал я, чувствуя абсурдность. – Мастер! Слышишь? Сквозняк требует бухгалтерской справедливости! Мастер, прячась за обломком стола, сунул из-за укрытия кулак: – Договоримся! Доплата – тухлый лист салата за сверхурочные! Отстаньте! – "Слышал? Лист салата! – заорал я в воронку ведра. – Прогресс! Главное – диалог!" Сквозняк замер, сжался до размеров большой подушки. Его вихревая "морда" обрела черты... задумчивой грусти. Ведро жадным глотком всосало его целиком. Наступила тишина. – "Уффф..." – выдохнуло ведро, его крышка захлопнулась. Бок еле заметно пульсировал. – "Жалобный джинн в бутылке... Теперь молчит. Но, предупреждаю, если не дадите тухлый салат – взорвусь. Искренне." Мастер вылез из-за укрытия, осторожно тыкнул ногой в ведро: – Молодец, Костанин. Сквозняк усмирен... пока. – Он обвел взглядом приемную: щепки, пепел, треснутые стены. Спящий великан сладко посапывал, прикрыв глаза горстью перламутровой пыли. – Теперь... клиенту тут не место. Тащи его в подвал. На столетие. – Ага, – устало пробормотал я, глядя на горочку щепок, которую надо было убрать ДО того, как тащить двухметрового буяна. – Сначала ведро. Оно... бурлит. Ведро тихо застонало: – "Ай... несварение... И обещанный салат... где? Тишина. Настоящая, без жалобных эхо и скрипа развалин. Я оперся локтями о прилавок – единственную уцелевшую горизонтальную поверхность в приемной, больше напоминавшей поле битвы древних стихий и буйного топора. За спиной чувствовалось тяжелое, но уже не ледяное присутствие. Мастер не стоял – он облокачивался на косяк того самого окна, что выходило на болото. Его хвост больше не барабанил раздраженно по полу. Он просто висел, кончиком рисуя ленивые круги на пыльном полу. – "Ик!" – громко икнуло ведро, поставленное мной у ног. Из вмятины на боку вырвался мелкий пузырек черной жижи, пахнувший… унылой резиной. – "Простите. И тот салат... вы же не забудете, да? Ик!" Мастер не повернулся. Он смотрел в окно, где над Вечным Болотом Недовольства клубился уже привычный туман. Но в его спине, в расслабленном изгибе позвоночника под холщовым саваном, читалось что-то новое. Не ярость. Не холодная вежливость хозяина к нерадивому слуге. Что-то… устало-снисходительное. Почти теплое. Как потрескавшаяся печка после долгого дня. – Ну что, Костанин, – голос его был хриплым, но без привычной остроты. – Доубирались. Как смогли. Он наконец повернулся. Его узкие глаза (темные, как колодцы, но без дна злости) обвели приемную: груду щепок в углу (ее я все же собрал), помятое ведро, спящего великана, чье могучее брюхо равномерно поднималось и опускалось, припорошенное перламутровой пылью. На его лице застыла капля слюны, пузырившаяся на губах с каждым храпом. Мастер хмыкнул. Коротко, беззлобно. – Пациента, конечно, все равно тащи в подвал. Столетний сон – не шутка. Но… – он потянулся в карман своего савана, порылся и вытащил смятый, но целый пакетик. Достал оттуда… тот самый тухлый лист салата, обещанный сквозняку. Лист был темно-зеленым, скользким и источал аромат, от которого ведро тут же подавилось восхищением: "Ик! Амбре!". – …но сначала. Перекусим. Один твой жук за хлеб, второй за гвоздь… Негусто. Делимся. Он отломил кусок листа – тот тянулся слизистыми нитями – и протянул мне. Другой кусок швырнул ведру. Оно с радостным хлюпом втянуло его внутрь. – Салат обещан. Не скажешь, что я не держу слово. – Мастер откусил от своей порции, жевал, брезгливо поморщившись, но проглотил. – Фу. Надеюсь, у болотника пищеварение крепче. Я посмотрел на свой кусок. Пахло… выдержанным отчаянием и болотной тиной. Я, проглатывая желчь и рвотные позывы откусил. На вкус – как прокисшие носки, вымоченные в рассоле нереализованных амбиций. Но это была еда. И Мастер делился. Пусть и тухлым салатом. Он снова повернулся к окну, доедая свой кусок. Сквозь выбитое стекло дул легкий ветерок. Простой, без примеси стонов и жалоб. Просто ветер. Прохладный, пахнущий болотом, но уже не таким концентрированным зловонием. Тихий хруст. Мастер разжевывал последний кусочек скользкого листа, глядя куда-то за горизонт вонючего тумана. Его профиль, обычно острый и недовольный, сейчас казался... стертым. Как монета, которую слишком долго носили в кармане. – Знаешь, Костанин, – сказал он вдруг, не оборачиваясь, голос его был похож на скрип старой двери, но без злости. – За эти три дня ты успел наворотить больше, чем иной за три века. Разрушил приемную, усыпил пациента на сто лет, взорвал ведро для стонов... – Он чуть повернул голову, один темный глаз скользнул по мне. – ...и даже уговорил меня разделить тухлый салат. Я проглотил свою порцию. Ком стоял в горле. Не только от вкуса, напоминавшего заброшенный погреб с привкусом тоски. А от... этого. От того, как он сказал "Костанин" без привычного шипения. – Я же... старался, – выдавил я, не зная, что еще добавить. Оправдания кончились вместе с дурманом. – Старался? – Он коротко хмыкнул, и уголок его рта, обычно поджатый, дрогнул. Не улыбка. Но что-то близкое к ней у старых, много повидавших камней. – О, ты старался. Каждый твой "старательный" шаг выбивал очередной костыль из-под этой развалюхи. И из-под меня. Он оттолкнулся от косяка. Хвост волочился по пыльному полу, рисуя зигзаги. Подполз к груде щепок, которую я кое-как сгреб в угол. Ткнул концом хвоста в длинную, зазубренную щепу. – Вот, – он поднял ее. – Это, видимо, от несущей стены. Та самая, что держала крышу над нашими многострадальными головами. Пока ты не решил, что пациенту нужен... воздух. Много воздуха. Он повертел щепу в руках. Потом неожиданно протянул мне. – Бери. Сувенир. На память о твоем первом рабочем проекте. Улучшение вентиляции методом тотального разрушения. – В его глазах мелькнул тот же усталый огонек. – Повесишь на стенку в подвале. Рядом с нашим спящим красавцем. Будешь ему рассказывать, как весело ему тут будет... через век. Со сквозняками. Я взял щепу. Она была тяжелой, шероховатой, пахла свежей хвоей и безнадегой. Настоящий трофей. – Спасибо, Мастер, – пробормотал я. И впервые за эти три кошмарных дня слова не застряли колом в горле. Он махнул рукой, уже отворачиваясь к посапывающей горе мышц и перламутровой пыли. – Не за что, разрушитель. Не за что. – Он вздохнул, и вздох этот был похож на шум ветра в пустой трубе. – А теперь бери этого спящего монумента твоим фармакологическим талантам и тащи в подвал. Аккуратно. Там, глядишь, за сто лет сквозняки хоть немного утихнут. Или станут... родными. – Он бросил взгляд на помятое ведро, которое тихо икало, переваривая обещанный салат и жалобного джинна. – И это чудо техники прихвати. Пусть стонет в подвале. Там его никто, кроме топорника, не услышит. Лет через сто. Я кивнул. Щепа в руке казалась теперь не просто обломком. А своеобразной наградой. Или приговором. Смотря как посмотреть.