Туфельки принцессы

      Жизнь кончилась пять лет назад, и леди Элизабет не снимала траурных одеяний. Её жизнь в целом наполняли немногие вещи, доступные для леди из девятнадцатого века и больше. Сезоны сменялись в Лондоне один за другим, где она коротала время в гостях светских мероприятий. Домашняя гувернантка и долгие часы уроков, когда она думала о чем-то совершенно другом; вышивание, пение и рисование, изнурительные фехтовальные тренировки — что ж, это вовсе не для леди — и организация благотворительных базаров, чтобы показать себя с самой лучшей стороны и хоть как-то снять тяжесть со своей души.       Ей нравилось общаться с принцем Кадаром на тему добродетели. Ей нравилось взмахивать шпагой и пронзать защитную униформу соперника. Ей нравилось надевать каблуки и танцевать быструю кадриль, и пульс становился настолько быстрым, что сердце вот-вот готовилось разорваться на ошметки по её ребрам.       И хотя жизнь текла своим чередом, она продолжала быть любимой своей семьей, в её волосах всегда была повязана черная ленточка, а что-то внутри, что делало её по-настоящему живой, остановилось во времени и обледенело, затерялось в глубине изумрудных глаз.       Они хоронили пустой гроб, и никто не пришел на похороны, кроме тех, кто получил пригласительный билет. Гробовщик выступил вместо пастора и ехидно сказал:       — Сегодня граф Фантомхайв отправился в куда более длинное и печальное путешествие, чем его жизнь.       Элизабет повторяла эти слова как мантру, чтобы убедить себя, что её возлюбленный кузен и жених жив, просто ушел, уехал, сбежал куда-то прочь, а вся сцена — метафорическая подмена, поставленная с ними попрощаться. Гроб, заполненный дурно пахнущими белыми розами, как было принято со стороны девичества Даллес, опустился в яму глубиной три метра. Когда Элизабет бросала свою горсть на крышку последнего пристанища, она боялась, что увидит там настоящего Сиэля.       Кадриль разрывала её сердце также, как боль от утраты.       — Тебе нужно принять это, и жить дальше, — говорила её мать, проявляя невиданную, скрытую ото всех ласку. Она осталась без брата, без невестки, лишилась даже свояченицы, а теперь потеряла единственного племянника. Но эту женщину не трогало ничего, пока речь не заходила о том, что она считала собственной семьей. Френсис Мидлфорд имела самообладание королевы, а сердце — черствое, как кусок заплесневелого хлеба, которым кормят в работных домах. — Ты — дочь маркиза Мидлфорд. Ты завидная невеста. Ты несешь на себе тяжелое бремя, и ты не можешь позволить себе сломаться из-за неизбежной потери. Если Сиэль умер — значит он воссоединился с родителями. Если Сиэль сбежал — значит он трус, опорочивший честь своей семьи.       Элизабет много плакала, уверяя, что Сиэль никогда не стал бы трусить. Потом слезы закончились, и она добавила черные элементы ткани и вещей в свой розовый умилительный мир. Она начала носить каблуки, затягивать живот и ребра тугим корсетом, распускать волосы и заплетать их в сложные прически. На её лицо всегда ложился макияж, достойный благородной леди, походка, уверенная и безмятежная, проложила ей путь среди схожих с ней аристократов.       «Ах, эта та самая легендарная невеста, ставшая вдовой!» — шептались о ней первые месяцы, затем и пару лет, прежде чем не утихли. Дом Фантомхайв и все его нажитые богатства вместе с титулом отошли по наследству к короне, и никто уже не вспоминал одаренного тринадцатилетнего мальчика, способного при желании перевернуть весь мир.       — Вы можете остаться здесь, — предложила четырнадцатилетняя Элизабет верным слугам её жениха. Как бывшая невеста, имеющая к ним самое, что ни на есть, теплое отношение, она была обязана о них позаботиться. Но никто из них не ответил ей согласием.       — Господин оставил нам приличное жалование, мы не пропадем до самого конца света, — скромно сказал Бардрой. — К тому же мы трое знаем, что на самом деле от нас никакого толку. Со всем всегда справлялся Себастьян. Мы же, всего лишь… Хорошие уборщики.       — А где мистер Танака? — спросила Элизабет. Троица переглянулась меж собой и они синхронно покачали головой.       — Он отправился в Японию сразу после похорон. В Англии ничто больше его не держало.       — А Себастьян? — Элизабет чувствовала, как дрожали её пальцы, держащие чашку. Себастьян — последняя самая крепкая нить, что связывала их с Сиэлем. Но и здесь она не дождалась подходящего для себя ответа:       — Сгинул вслед за господином.       Они не помнили, как простились со своим хозяином. Помнили только то, что поместье оставили на них и сказали: «Если хотите, можете его даже сжечь». «Но никто из нас о таком бы и не подумал!» — воскликнул тогда Финни, едва сдерживая слёзы. Элизабет не разобрала, была ли то обида или горечь.       Так из её жизни ушел Сиэль Фантомхайв, единственный человек, которого она так сильно любила, что после не знала, как правильно жить.       Поэтому, все еще не желая отправляться на его поиски или же пытаться преодолеть барьер между жизнью и смертью, она обучалась фехтованию, получала знания, необходимые благородной леди, и к своим семнадцати годам легко отмахивалась от фотокарточек потенциальных женихов, которые подсовывали е й отец с матерью, пытаясь не только подобрать ей подходящую партию, но и унять её неутомимое горе. Эта ключевая перемена случилась на приёме в честь дня её рождения. Ей исполнилось девятнадцать лет, и Элизабет устроила небольшую вечеринку для светской молодежи в загородном домике, подаренном по такому случаю ей, как горячо любимой дочери. нынешним маркизом еще год назад стал Эдвард, и он же взялся стать хозяином вечера, позволяя родителям отдохнуть в тишине и в обществе друг друга.       Она пила легкое вино бокал за бокалом, танцевала с юношами, держа кончиками пальцев край юбки, опускалась в прекрасный книксен и вела умопомрачительные беседы о культуре, бизнесе и политике, ведь когда-то её воспитывали как супругу Цепного пса, хотя мало, кто вообще подозревал о существовании такого статуса и об Аристократии зла в целом. Элизабет заставала парочек в углах своего загородного дома, где хмельные головы расцеловывали друг друга, а потом весело объявляла, что праздник еще не окончен. В октябре, за две недели до кануна дня всех святых, еще не так сильно холодало, но дожди размывали дороги. Кто-то уезжал раньше, кто-то же горел желанием остаться на ночь. Вина становилось больше, рассудка — все меньше, и кажется, даже сама Элизабет с кем-то поцеловалась в губы пламенным приветом. Её черная лента в волосах развязалась, а черные оборки платья запачкались. Элизабет ни о чем не думала впервые за пять лет, пока двери не открылись без предупреждения, и в них не появился человек, вышагивающий с тростью с промокшей шляпой, а вслед за ним не вошла высокая черная тень.       Этот человек был немного ниже, чем его отец, чьи высокие плечи, на которых её иногда катали, она хорошо запомнила. Этот человек все также носил на глазу повязку, скрывающую какое-то ужасное увечье, никогда ею ранее так и не увиденное. Этот человек улыбался краями губ, а в руках сжимал букет белых анемон, и ни один листик не свернулся обратно к центру, словно снаружи дождь был настолько милостив, чтобы не тронуть подарок. Элизабет сначала было решила, что она безбожно пьяна, но она никогда не представляла этого человека взрослым, потому что в её памяти он умер даже не подростком — ребенком. Его волосы были зачесаны в сторону, открывая раньше всегда закрытый лоб. Плечи расправились, взгляд, все такой же цепкий и острый одного зрячего глаза, задержался на ней, в центре всего этого безобразия, что звалось званым вечером. В стороне послышались недоверчивые шепотки безо всякого узнавания. Темный костюм в его любимую мелкую клеточку, длинные брюки вместо шорт по колено. Плащ на плечах — под ним выглядывали жилет с рубашкой.       Элизабет в этот момент по-настоящему разучилась дышать.       Как был прекрасен её незваный, нежданный, но такой желанный гость. Как не могла она поверить, что снова видит его наяву, живого, выросшего, такого же, как прежде, но в то же время нет. Ей хотелось, чтобы её кто-то ущипнул. Но когда Эдвард пораженно прошептал:       — Сиэль…       И тогда она поверила в явь и ринулась к нему навстречу, захлебываясь слезами.       Он едва не уронил букет с анемонами, но выстоял перед ее объятиями. Элизабет вцепилась в плечи его пиджака, перебрала ткань пальцами. Её глаза наполнились слезами, и те, достигнув своего предела, ручьем потекли вниз по щекам, собрались крупными каплями и упали на чужую грудь.       — Сиэль… — всхлипывала она. Совершенно холодный, совершенно пустой, совершенно жуткий. Но в то же время он был перед ней, печальное наваждение, большая любовь, больное израненное сердце. — Сиэль, Сиэль, Сиэль…       Она рыдала на его груди, прижавшись к нему всем телом, крупно дрожа и задыхаясь от восторга и боли. Элизабет тянулась к нему, желая заглянуть в глаза, в единственный зрячий глаз. Касалась его лица, пока пальцы не начинало покалывать от волнения.       — Я здесь, Лиззи, — она впервые услышала его голос за несколько лет. Как сильно тот изменился — остался тягучим и плавным, но опустился и огрубел, как у всех взрослых юнош. Он звучал спокойно и размеренно, называл её так, как она всегда просила. Раньше он произносил её имя нехотя, притворяясь, лишь бы её порадовать. А сейчас он вернулся к ней и звал искренне-ласково. — С днем рождения, моя дорогая Лиззи. Я счастлив снова тебя увидеть.       Элизабет обняла его. Обняла так, как никогда в жизни никого не обнимала. Все, что она хотела когда-либо в своей жизни вернулось к ней в руки вместе с прекрасными цветами и мягкой улыбкой возлюбленного, которого она потеряла и который к ней вернулся. Её не волновали шепотки, открытые вопросы, изумленное придыхание брата. Громкий надрывный плач с флером уходящего опьянения и наступающей трезвости раздался так громко, что на секунду она оглохла от своего же голоса.       — Себастьян, — все также мягко сказал Сиэль, поглаживая её по спине. — Будь любезен, проводи всех гостей и завари чай для нас, Эдварда и Элизабет.       — Дарджилинг? — Себастьян остался прежним. Учтивым, сдержанным, но без привычной полу-лукавой улыбки, всегда сопровождающей его.       — Эрл Грей. И, если сможешь, собери лёгкий перекус.       — Вы сомневаетесь во мне, милорд? После стольких лет?       Сиэль улыбнулся ему, но в этой улыбке ни тепла, ни признания. Элизабет подняла на него свои заплаканные глаза и на мгновение ужаснулась: ей показалось, что это совершенно другой человек, ничего не имеющий общего с ее когда-то в прошлом женихом.       — Я никогда в тебе не сомневался и дорого за это заплатил.       Им понадобилось не больше пятнадцати минут, прежде чем они оказались за одним столом, а Себастьян выставил оставшиеся десерты и закуски на стол. Несколько карет, вежливые слова, и загородный домик семьи Мидлфорд опустел, позволяя им расслабиться в компании друг друга.       Сиэль одолжил ей платок. Тот самый, когда-то ею подаренный с вышитыми на нем её инициалами и годом, когда она его украсила своей рукой. Элизабет то и дело промакивала глаза и и шмыгала носом. Сиэль не исчезал. Он сидел на другом конце маленького столика в гостевой комнате, удобно устроившись в кресле и закинув ногу на ногу. Стиль одежды изменился: исчезли юношеские элементы коротких шорт и широкие плащи, закрывающие ноги. Пропала полосочка и клеточка: только однотонные темные тона. Элизабет показалось, что даже его волосы приобрели более темный оттенок, потеряв всякое сходство со своими родителями.       Эдвард то открывал рот, то замолкал, когда рука в белой перчатке ставила перед ним чайную чашку на блюдце, а следом тарелку под закуски. Ему не удавалось подобрать слов; Элизабет тоже не могла, а Сиэль всего лишь терпеливо ждал, когда будет возможно уверенно заговорить.       Его плечи расслабились, но сохраняли расправленность. Голова склонена к плечу, взгляд слегка прищурен, но ровный и сдержанный. Элизабет разглядывала его, столь изменившегося, и не понимала, что она видит на самом деле.       — Сиэль, — собравшись с духом, заговорил Эдвард. Сиэль лениво перекатил голову на другое плечо и перевел взгляд с неё на брата. Элизабет закусила губу и едва заметно выдохнула. Ей снова хотелось разрыдаться, но слез уже не осталось на сегодня. — Что с тобой произошло? Ты оставил прощальное письмо, якобы ты умер, а теперь ты, как ни в чем ни бывало, вернулся домой.       — «Дом», — просмаковал Сиэль слово, перекатывая его на языке. — Ты не прав, Эдвард. Домой я не вернулся. Я вернулся просто так. Навестить Элизабет. Прошло достаточно времени, когда я смог наконец-то вернуться.       — Но почему ты вообще ушел? — сипло спросила Элизабет, не узнавая собственный голос. Она осеклась, и столкнулась с ледяными карими глазами Себастьяна, стоящего за спиной своего господина. — Почему ты… сделал мне больно?       Больно-больно-больно.       Разве поступил бы так человек, который должен был любить её?       Она хотела немногого в свои пять, одиннадцать, четырнадцать, семнадцать, девятнадцать. В каждый из временных отрезков она жаждала, что будет любима своим женихов. Они вместе разделят каждый из счастливых моментов своей жизни, а в конечном итоге подойдут к алтарю и произнесут торжественные клятвы любви и верности друг другу. Её уста окропит сладкий нежный возлюбленный поцелуй, и в будущем ее ждет рождение ребенка, может двух, или даже трех. Она станет счастливой матерью, станет проводить ночи в объятиях любимого, они проживут долгую, невероятную жизнь, насколько это возможно при статусе Цепного пса королевы и его супруги.       Она ждала его, как преданная псина. Верила, что рано или поздно любовь возобладает и он вернется к ней, но вот, Сиэль здесь, лишенный титула, поместья, богатства. При нем только его верный дворецкий, смотрящий на неё, всегда обожаемую Элизабет, с холодным презрением.       — Я не хотел тебя ранить, — признался Сиэль, и Элизабет поверила ему сразу, как услышала эти слова. Её Сиэль никогда бы не ранил её без причины. Ни за что на свете. — Простите меня. Лиззи, и ты, Эдвард. Я сожалею о том, что поступил так с вами, с тётей Френсис, с дядей Алексисом и со всеми своими друзьями. У меня были на то причины, но другого я объяснить вам, к моему несчастью, не могу.       — Сома так долго плакал на твоих «похоронах», — продолжила Элизабет, намеренно проигнорировав его извинения. — Что говорить о твоих слугах. О том, как ты всем нам сделал больно.       И снова больно-больно-больно.       До трещин.       До осколков.       — Я знаю, Лиззи. Я знаю. У меня не было выбора.       Себастьян за его спиной тихо хмыкнул, и его звук оказался в тишине оглушающе громким. Сиэль переглянулся через плечо, смерил его каким-то неясным взглядом, а тот — Элизабет вздрогнула от тревожного чувства где-то под коркой своих ребер — улыбнулся ему с загадочной эмоцией, выражая не то нежность, не то желание убить.       Она орудовала шпагой.       Она знала, как люди могут желать убивать.       «Себастьян разве был таким человеком, как все остальные люди?» — спрашивала она себя что в прошлом, что в настоящем, и спросила бы в будущем, если бы знала, каким оно будет, и будет ли в нем Себастьян.       — Так зачем ты вернулся? — спросил Эдвард, а, может быть, она сама. Чем дольше они сидели за столиком, чем быстрее исчезал хмель в её голове, тем больше становилось вопросов, и мало — возможных ответов. Сиэль прошелся взглядом по ней. Задержал на её губах, и она смутилась, потому что не могла иначе. Она все еще любила его, никогда не переставала, а оттого и носила в волосах траурные ленты, как дань своей безответной и никому ненужной тоске и любви.       — Мне захотелось увидеть всех вас, — просто ответил Сиэль. — Тебя, Лиззи, особенно сильно. Я виноват перед тобой. Когда придет время, я снова уйду. А пока, я некоторое время побуду здесь. Мы с Себастьяном вернемся в мое поместье.       — Оно уже давно не твое, а отошло короне, — едко заметил Эдвард.       — Оно пустует. Не думаю, что кто-то будет против, если я там погощу, — Сиэль снова обворожительно улыбнулся, и Элизабет так сильно хотелось снова утонуть в его объятиях. Лишь бы он продолжал улыбаться, то, чего она желала всегда помимо его любви. Даже больше, чем его любви.       — Значит, какое-то время ты будешь в Лондоне, — Элизабет обняла себя за плечо. Стало так зябко и пусто. Сиэль говорил, что приехал к ней; она ему верила до последней буквы. На сердце не спокойно, и она не могла понять, почему. Сиэль здесь, сказал, что вернулся к ней на какое-то время, он жив, она чувствовала его тело, но его холодная кожа пугала её. Она опустила взгляд на чашку чая и закуски. И хотя он пил и ел вместе с ними, чая меньше не стало, а ни одна тарталетка не несла на себе укус. — Я рада. Правда рада.       — И мы обязательно сходим прогуляться, — вдруг пообещал Сиэль. Она резко вскинула голову. — Я обещал тебе одно свидание, помнишь? Перед тем, как поехал на личную встречу с графом Транси.       Элизабет хорошо помнила этот день. Незадолго до того, как Сиэль исчез и оставил свою дату смерти, она все также без приглашения нагрянула к нему с визитом, желая и сделать все милым, и поднять настроение Сиэлю. Он как раз собирался на личную встречу с графом Транси, а когда вернулся — строго-настрого запретил своей невесте любые визиты к нему. Тогда у ее любимого настали нелегкие времена. Элизабет даже слышала, что его подозревали в нападении и ослеплении мальчиков, но после именно этого случая о Сиэле несколько дней ничего не было слышно. К ней только заглянул Себастьян и…       Себастьян, почувствовав на себе её взгляд, встретился с ней глазами. Сейчас он не улыбался также тепло, как прежде. На его лице застыла маска опустошенного безразличия. Дворецкий, запомнившийся ей невероятными чудесами, превратился в тень самого себя: безликую и порабощенную.       Элизабет нередко задавалась вопросом, почему человек вроде Себастьяна служил её жениху. Все-таки именно с ним Сиэль вернулся домой после нападения на своих близких из места, куда его похитили. Именно Себастьян оказался первым слугой, которого тот к себе подпустил, кому доверял и кому позволял защищать себя. Между ними двумя тактильного контакта и близости было больше, чем между ней и Сиэлем, и когда-то это её даже донельзя возмущало. Сейчас же не было этих чувств даже между ними двумя. Сиэль выстроил новую, стену намного прочнее и выше предыдущей. Элизабет с радостью взяла бы прочный молоток или большую кувалду, чтобы разрушить в ней каждый из кирпичиков.       — Ты не пойдешь на свидание с моей сестрой, — вмешался Эдвард, щерясь и зубоскалясь. Элизабет простонала:       — Ох, Эдвард…       — Лиззи, послушай, вы не можете! Сиэль больше не твой жених. Тебе, будучи незамужней дамой, не стоит гулять с посторонним мужчиной, ты и сама должна это хорошо понимать. К тому же «свидание»! Какое может быть свидание со сбежавшим предателем? Возможно в силу нашей старой дружбы ты, Сиэль, имеешь право сидеть здесь, с нами, но ты уже не граф. Ты — никто!       Сиэль посерьезнел. Всякая расслабленность исчезла с его лица. Что-то промелькнуло в его глазу: стало красным, как щелочка, но исчезло, когда Элизабет моргнула. «Показалось», — подумала она, но внутри все похолодело. Точно такое же промелькнуло на лице Себастьяна, холодное и бездушное. В груди поселился страх, который развеяло так же быстро, стоило пальцам в белой перчатке пробежаться по спинке кресла своего хозяина.       — Я с тобой согласен, Эдвард, — произнес Сиэль обманчиво ласково. Элизабет не смогла не вмешаться:       — Пожалуйста, прекратите!       — Все в порядке, Лиззи, — Сиэль покачал головой. — Эдвард прав. Сейчас я — «никто». И я этому до безумия рад. Я счастлив жить без титула и обязательств. Все, что мне нужно, у меня есть. Себастьян и мои сбережения на наличном счету. В общем-то, мне большего и не нужно. Я прекрасно проживу остаток своей долгой пре-долгой жизни. Но… Мне всего лишь хотелось прогуляться с Элизабет и объясниться по-человечески. Я уже навестил Сому, и мы закрыли наши разногласия. Мне пришлось объясняться перед всеми его женами. Я нашел всех моих бывших слуг. Приятно знать, что у Мейлин родилось двое детей и она в счастливом браке, а Бард и Финни организовали свой приют для детей. Я не успел найти только Танаку. Пришлось приезжать на обон.       Повисло короткое молчание. Элизабет сглотнула тугой большой комок в своем горле, и он плавно спустился вниз по пищеводу неприятным спазмом. В горле пересохло. Кончиками пальцев она чувствовала шероховатость складок платья, шершавый хлопок оставлял саднящее чувство на коже. За окном сильнее ударили капли дождя, время давно перевалило за третий час ночи. Усталость навалилась на её нежные девичьи плечики. Эдвард не мог подобрать нужных слов, а её любимый Сиэль едва слышно мычал себе под нос какую-то детскую песенку. Элизабет узнала её мотив: «Лондонский мост вот-вот упадет, вот-вот упадет, вот-вот упадет. Лондонский мост вот-вот упадет, моя милая леди».       Перед глазами мелькнуло позабытое воспоминание, когда она услышала эту песенку впервые. Руки стянули невидимые нити. Она громко кричала тогда, а Сиэль пришел её спасти.       — Давайте поговорим об этом завтра, — вздохнул Эдвард. — Вы с дороги, и прочь мы вас в такую непогоду не выставим. Элизабет нужно раздеться, умыться и отдохнуть. Сегодня произошло много всего, мы выпивали, и…       — Мы встретимся через несколько дней, — Сиэль плавно поднялся из кресла. Себастьян отмер за его спиной и откуда-то сообразил дождевой осенний плащ и подал трость. Элизабет тоже встала, но пошатнулась, хватаясь за голову. Эдвард поймал её и прижал к своей груди. — Я вернусь в свое поместье, провожать меня не нужно. Лиззи, еще раз с днем рождения.       Он ушел также, как и пришел: растворился, стоило ему переступить через порог под ледяной струйной завесы. Будто бы не приходил, будто бы они не разговаривали после того, как выгнали всех гостей. Туманная греза, алкогольный дурман. Сиэля Фантомхайва с самого начала не существовало в этом мире. Элизабет долго глядела в окно, пытаясь найти удаляющийся силуэт. Не дождавшись или упустив их, она обернулась на неубранный столик.       Его чашка осталась полной.       Через несколько дней ей действительно пришло приглашение в самое сердце Вест-Энда в район Ковент-Гарден. Элизабет нравилось это место. Уютное, полное приятных бутиков. Где-то там раньше располагались магазины Фантом и находилось ателье Нины Хоппкинс. На приглашение Элизабет ответила незамедлительным согласием, и письмо загадочным образом исчезло с её стола. Сначала Элизабет спросила Паулу, не отправила ли она его преждевременно, а потом и вовсе решила забыть об этом незначительном случае.       Сиэль встретил её у входа в Королевский театр Друри-Лейн: он купил билеты на дневную пантомиму «Красавица и Чудовище», что повторялась редкими спектаклями с тысяча восемьсот девяностого года. Элизабет надела свое самое скромное платье, чтобы не слишком выделяться. Длинное в пол, по старой привычке на низком каблуке. На плечах под пальто шаль, а волосы собрала в строгую прическу крупный пучок, которую украсила дорогими заколками. Паула сделала ей легкий макияж. Элизабет хотела чувствовать себя самой красивой возможно на первом и последнем свидании с Сиэлем в своей жизни.       Он надел костюм, в точности угадав тон её платья. Его волосы открывали лоб, черная повязка закрывала правый глаз, но в этот раз она имела парадную кайму и узор в цвет костюма. Пастельный темно-рыжий, подходящий под цвет осенних листьев лондонской осени и смятого покрова на мозаике бульваров.       Первое, что бросилось в глаза — их не сопровождал Себастьян.       — Я все-таки больше не член знати, нет смысла мне кичиться своим верным дворецким. Себастьян привлекает слишком много внимания, — ответил Сиэль на её вопрос, помогая снять пальто в гардеробе. — Я был бы тебе даже больше признателен, если бы ты отослала Паулу и мы провели бы время наедине. Все же, ты уже взрослая леди, чтобы тебя повсюду сопровождала служанка, да и я тебе не чужой. Если понадобится, я за тебя брошу перчатку.       Элизабет так тронули его слова, что она убедила Паулу вернуться в поместье в одиночку. Сиэль проводил её на купленные места на балконе, арендовал бинокль. Их ждал столик на двоих, поданный чай и украшение в виде красивых маленьких белых анемон.       — Это самое настоящее свидание, Сиэль! — изумилась она. Сиэль никогда не организовывал для нее подобных встреч, и на сердце стало ужасно горько, что эта короткая сказка не продлится до конца их жизней в виде брачных уз.       — Я же тебе обещал, а свои обещания я выполняю, — он отодвинул стул, чтобы она могла удобно усесться. В зале погас свет и шторы кулис разъехались в разные стороны. — Пожалуйста, наслаждайся вечером, моя дорогая возлюбленная кузина.       Пантомима вышла замечательной. За всю пьесу не произнесли ни одного слова, но Элизабет охватило неведомое чувство восторга от танцев актеров и того, как выразительно их выбеленные лица демонстрировали от испуга до печали, от печали до искренних слез и финальной радости счастливого конца. Она пила восхитительный жасминовый чай. Иногда ей казалось, что вместо униформы сотрудников театра сбоку мелькает черный фрак, но если она поворачивала голову, то видела учтивые лица театральных камердинеров.       После спектакля они вышли на Лонг Акр. Только начинало вечереть, но в осенне-зимнее время фонари зажигались ещё до сумерек. Маленькие маслянистые колпачки смачивали фитиль, и чугунные черные фонари озарялись своим светом, собирая под собой истории и сказки. Им предстояло подняться в северную часть района оценить новые магазины. Сиэль подставил свой локоть, а по другую руку стучал длинной тростью с черепком вместо основания. Элизабет оглянулась в сторону центральной площади: там выступали уличные артисты и циркачи.       — Божечки, Сиэль, да там же настоящий тигр! — воскликнула она, услышав громкий рык. Сиэль невозмутимо хмыкнул и закатил глаза:       — Очередное кошачье создание.       — А там такие милые двойняшки жонглируют, ты посмотри! Ох, какой громила! Никогда не видела подобного. А у клоуна запястье как косточки!       — Это не клоун, это джокер, как в колоде карт, — пояснил спутник, а потом весело спросил: — Ты хочешь подойти ближе?       Элизабет смутилась. Она потупила взгляд, прижалась к его плечу и крепко зажмурилась, делая глубокий вдох и выдох. Сиэль замедлил и без того неспешный шаг.       — Нет, я просто хочу с тобой прогуляться.       — Мы свернем с тобой на Флорал Стрит, — предложил Сиэль, когда они прошли чуть дальше в уютном молчании. Никто в толпе не обращал на них внимания. Многие аристократы уехали из Лондона, остались здесь только местные, а в невзрачных нарядах и без слуг лицо леди Мидлфорд смазывалось и никому не запоминалось. Сиэль иногда оглядывался на нее, словно спрашивая, все ли в порядке.       А потом он заговорил. О своих путешествиях.       За прошедшие годы они с Себастьяном объездили весь свет. Побывали в Америке, в Российской империи, в Китае и даже в Австралии. Сиэль продемонстрировал знания других языков, но его французский звучал соблазнительнее и лучше всего, как и прежде. Элизабет спрашивала, видел ли он еврейские синагоги, восточные пустыни, верблюдов и слонов в естественной среде обитания. Сиэль отвечал, что они вместе искали окапи, спускались в дворцы майя и прятались от дождя в том гроте, где хоронили Христа.       Элизабет не спрашивала его о причинах исчезновения и радикальной церемонии похорон. Сиэль уже дал понять, что не расскажет об этом, но, думала она, наверное это связано со смертью графа Транси. Тот был молод и глуп, но все же умер несправедливо рано. Быть может его скоропостижная смерть оказала на него огромное воздействие, и Сиэль не выдержал больше быть Цепным псом, а потому оборвал сковывающие его кандалы. Похороны — не более чем жестокий символизм. Ей вспомнились слова Гробовщика: «Длинное и печальное путешествие, чем его жизнь».       На их пути начались бутики. Элизабет невольно засматривалась на витрины. Голос Сиэля убаюкивал и гипнотизировал её. Его возвращение и возможность наговориться перед расставанием казалась прекрасным сном, после которого она должна была упасть в пропасть. Что-то внутри тревожило её: холодная кожа любимого, почти не моргающий левый глаз, изгиб губ, не меняющий угла при каждом слове. Несмотря на ощущение искусственности, Сиэль галантно прикрывал её от брызг и любезно помогал переступить через лужи, подхватывая её за талию и с легкостью переставляя на сухую часть брусчатки.       — Ах! — воскликнула Элизабет, прикладывая ладонь к губам. Её глаза уцепились за пару прекрасных туфелек на невысоком каблуке и красивыми подвязками на голени. — Какие хорошенькие! Сиэль остановился шаг в шаг, как вышмундированный солдат. Элизабет смутилась собственному возгласу, отошла от витрины и, очаровательно покраснев в скулах, приникла вновь к его плечу.       — Почему ты не зайдешь и не примеришь? — спросил Сиэль, поглаживая её по спине. — Они же тебе понравились.       — Я не хотела бы тратить наше время на покупки, — Элизабет замотала головой и пронзительно на него посмотрела. — К тому же, если мама узнает, что я опять купила себе новые туфли, то попросту меня убьет! Сиэль задумался на мгновение, оглядел витрину и посмотрел на неё в ответ: столь же пронзительно и немного гипнотически. Элизабет не могла отвести взгляд, тонула в морской синеве чужого глаза. Ей показалось, что под плотной тканью повязки ей почудился диковинный красновато-фиолетовый узор.       — Но ты хотела бы эти туфли, не так ли? — Сиэль поднес её ладонь к своим губам, и её сердце затрепетало. Элизабет едва не задохнулась от приступа смущения и от того, каким интимным показался этот жест. Так не целуют своих кузин, только откровенные женихи не менее откровенных невест. — Если это твое желание, я его исполню за твою улыбку, Лиззи. А тётушке Френсис скажем, что это мой подарок, от которого ты не посмела отказаться.       Элизабет почувствовала, как нежно поцеловали её пальцы сквозь перчатку. Румянец на скулах охватил все её лицо, и она, не знавшая подобного трепета ни от одного мужчины, не подумав выпалила первое, что пришло ей на ум:       — Я готова душу продать за любой твой подарок!       Лицо Сиэля, склоненное к её руке, едва уловимо изменилось. Элизабет заметила его особенную улыбку, что ей что-то напомнило, но она не могла вспомнить, что именно.       — В таком случае, давай зайдем в этот чудесный магазин и примерим тебе туфельки.       Туфельки идеально сели на её маленькие аккуратные ножки. Они прекрасно вписывались в её понятие «миленького», а сам Сиэль на удивление активно расхваливал их, когда она ходила по коврику перед низкими зеркалами и делала то реверанс, то па, то книксен. Элизабет звонко стучала каблучками по ковру и паркету. Несмотря на скромное платье и сдержанный образ, красные туфельки его совершенно не против, наоборот, придавали изюминку образу.       — Упакуйте, пожалуйста, — попросил Сиэль продавца. Элизабет оглянулась на него после затяжных мыслей о той обуви, в которой она пришла.       — Сиэль… Ты сочтешь меня глупой и легкомысленной, если я продолжу прогулку в них, даже если снаружи мокро?       — Что ты, — незамедлительно ответил он. — Если они тебе так нравятся, то я буду только рад. Мне лишь важно, чтобы ты не натерла ноги.       — Нет-нет, такого не будет! Они сидят как влитые, мне совсем не больно! — Элизабет радостно его обняла. — Как здорово! Каблук для меня не такой уж и низкий, но я все равно ниже твоего роста!       Сиэль отдал несколько фунтовых купюр без сдачи и, пользуясь случаем, показал Элизабет зарубежные рубли и доллары. Элизабет снаружи старательно обходила лужи, но если все же наступала, то ни единого пятнышка не втиралось в глянцевую поверхность кожи. Они прошлись и по другим бутикам, где Элизабет покупала все, что ей понравилось. В экипаж домой она садилась на пике своих эмоций. Сиэль снова поцеловал её руку, через приоткрытое окно и приподнимаясь на цыпочках.       — Приезжай в мое поместье, — сказал Сиэль, прощаясь с ней. Подарки заняли все место в карете, и Элизабет то и дело опускала глаза к новым туфелькам. — Я устрою бал. Только для нас двоих. Себастьян сыграет нам на скрипке. Как тогда.       Как тогда, в безбрежном и больно ушедшем прошлом. Как тогда, когда она верила в лучшее будущее и в спасительную, всеобъемлющую любовь.       — Я приеду! — клятвенно пообещала Элизабет. — Если надо, совру семье. Я приеду!       Карета тронулась по вымощенной дороге в сторону лондонского пригорода. Элизабет выглядывала в окно, пытаясь найти цилиндр Сиэля, но тот словно растворился в толпе, словно был ее персональным наваждением. Тревожное чувство внезапно вернулось, и она неожиданно вспомнила, где видела похожую улыбку на ту, которой Сиэль целовал её пальцы у бутика.       Так иногда улыбался Себастьян, когда смотрел на своего хозяина.       Эта улыбка была голодной.       В поместье Фантомхайв дорога казалась бесконечно долгой. Элизабет так давно сюда не возвращалась: в последний раз на местное кладбище прошлым августом в день смерти Сиэля. В этом году она не поехала, не смогла, пускай и сжимала в своих руках траурную ленту и теребила черные оборки подола платьев и воротничка. Заброшенный фонтан на круговом въезде к торжественной лестнице парадного входа не журчал переливами родниковой воды: осенью его всегда старались отключить на зиму. В поместье горел свет только на первом этаже. На нижней ступеньке её встретил Себастьян: вычурный, выверенный до каждой нитки.      Он подал ей руку, пока она сходила на выстеленный ковер.       — Добрый вечер, леди Элизабет, — поздоровался он бесстрастным голосом.       — Здравствуй, Себастьян. Как в старые-добрые времена?       Себастьян едва заметно усмехнулся.       — Возможно, — таинственно ответил он. — Пройдемте. Милорд ждет вас.       Она надела красные туфли, словно это могло скрасить её дурное предчувствие. Подготовка к персональному балу её измотала: то на ней плохо затягивался корсет, то Паула уронила палетку теней. Когда брат услышал, куда она собралась, то отругал её, что нельзя ехать к двум одиноким мужчинам в заброшенное поместье, ведь они могли замыслить недоброе. Все меняются за годы странствий, и Сиэль Фантомхайв не исключение. Но Элизабет его не слушала. Она выбралась тайком и взяла экипаж на свои деньги, надеясь успеть к назначенному часу.       Высокие тяжелые двери открылись перед ней. Элизабет сдержала пораженный возглас. Всегда мрачный зал, кое-где пошедший трещинами, был украшен в соответствии с её вкусом, но не слишком вычурно. Сиэль стоял к ней спиной, держа в руках два бокала шампанского и разглядывая семейный портрет, висящий на развилке главной лестницы. Элизабет отчетливо помнила, что тот давно унесли на чердак, а теперь снова вернули назад. Стоило ей пройти вперед, как двери с жутким пугающим лязгом закрылись за её спиной.       — Я рад тебя видеть, Лиззи, — Сиэль обернулся к ней, обворожительно красивый в широкой рубашке с крупным воротом и длинными рукавами и высоких брюках. — Я так хотел станцевать с тобой все эти годы.       — Ты же ненавидишь танцевать, — всхлипнув, прощебетала Элизабет, смахивая с ресницы выступившие капли сентиментальных слез. — Ты всегда ненавидел танцевать!       — Тоска вынуждает полюбить то, что раньше ненавидел, — Сиэль протянул ей руку. Как непривычно на нем смотрелось отсутствие фамильного кольца. — И возненавидеть то, что любил.       Она подала ему руку и пустилась в волнительный пляс.       Заиграла скрипка. Сиэль умело кружил её по всему залу, а к музыке Мендельсона присоединялись струнные и духовые. Тяжелое звучание органа ударило в уши, а ноги сами несли её в танце все выше и выше. Сиэль то подхватывал её, то подбрасывал в воздух, ловил и кружил. Элизабет на секунду подумала о том, что все неправильно, не по порядку. Сначала ужин при свечах, томная беседа для них двоих, и только потом вальс, контрданс, мазурки, полонезы.       Она смеялась. Смеялась громко, не сдерживая голоса. Красные туфельки отстегивали ритм по паркету, музыка вибрировала с её нутром. Сиэль смеялся вместе с ней, и мир кружился в безумном ритме, за которым она едва поспевала. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Голос начинал срываться от хохота, но она не хотела перестать танцевать.       Шаг влево, шаг вправо, вперед, назад, по диагонали. Сиэль вел её за собой, шагая четвертью или подпрыгивая, если музыка делала резкий кульбит. Элизабет искала глазами оркестр, сопровождавший их танец, но видела лишь одного Себастьяна. Тот сейчас улыбался с тех самых времен, когда им было по тринадцать и четырнадцать лет.       Осознав, что она не увидела музыкантов, она испугалась и замедлила шаг.       — Что случилось, Лиззи? — спросил Сиэль, не сбавляя темпа. — Танцуй! За мои подарки ты обещала мне продать свою душу, разве не так?       — Что-то не так, Сиэль, музыка… Она играет!       — Конечно она играет, Лиззи, Себастьян — мастер скрипки!       Сиэль сделал уверенный шаг. Ещё и ещё, и снова закружил в вихре вальса, заставляя Элизабет потерять голову. Она хотела остановиться, восстановить дыхание, но вдруг поняла, что ноги её не слушаются и пляшут против воли.       — Сиэль! — воскликнула она, пытаясь его остановить. — Сиэль!       Она взмахнула рукой и сорвала с его глаза повязку, лишь бы наконец остановиться. От бесконечного танца, что длился по её ощущениям несколько часов, она устала и хотела лишь одного, передохнуть и спросить, что за чертовщина творится с музыкальным сопровождением.       Сиэль не дрогнул, оскалился в ответ и распахнул правый глаз. Целый, не раненный, зрячий. Элизабет сумела к нему приглядеться: тот подсвечивался фиолетовой печатью размытой пентаграммы. Вдруг их танец резко замедлился, и Элизабет упала на его руку, пока он клонил её назад, держа за спину. Они плавно ходили четвертью. Сиэль смотрел прямо в её глаза и дышал прямо в губы. Холодное мертвое дыхание словно дало ей пощечину. А потом она увидела его красные глаза с вертикальным зрачком.       — Нет! — воскликнула Элизабет и ударила его по лицу. Едва не упав, она отбежала в сторону, но туфельки, танцуя, вернули её в руки Сиэля. — Нет-нет-нет, ты не мой Сиэль! Ты монстр!       По щекам покатились злые слезы. От обмана, от нового предательства внутри вспыхнули горечь и обида. Но эти два чувства затмевало другое: первобытный страх жертвы перед хищником.       — Ах, милая Лиззи, как больно ты делаешь мне своими словами, — Сиэль покружил её под своим локтем и откинул в сторону в шаге от привнесенного из Латинской америки столь не модного в Англии танго, — Ты ведь сама мне пообещала, Лиззи. Твоя душа в обмен на мои подарки. Твоя душа в обмен на мою любовь.       Она ударила его по груди, когда он прижал к себе обратно. Она попыталась укусить его за плечо, за руку, впиться зубами, выгрызть плоть, до крови, до кости. Слезы размыли тушь и изуродовали её всегда нежное девичье лицо. Дыхание сбилось от шагов, бега и порывов. Она задыхалась от ужаса, потому что красными глазами возлюбленного на неё, как на мышь, смотрела голодная змея.       Играла скрипка. Играл оркестр. Туфельки стучали по полу, когда как Сиэль поглощал все звуки словно черная дыра и почти парил над полом.       — Боже, Боже прошу, помилуй меня! Спаси меня от этого дьявола! От лукавого спаси! — кричала Элизабет, когда её как юлу кружили от лестницы до центра зала. Ей жаждалось отрубить себе ноги топором как в старой сказке про красные башмачки. Сиэль стал её предсмертным ангелом, стал палачом и не стал спасением. С семейного портрета на неё смотрело сшитое лицо дяди Винсента и тёти Рейчел. Под ним на развилке лестниц лежал труп чёрной борзой. Элизабет взвизгнула, но в обморок не упала и от кошмара не очнулась. Туфельки заставляли её танцевать.       — Себастьян! — взвыла она, когда они пролетали мимо него, и звук скрипки стал пронзительнее и громче. — Себастьян, молю тебя, молю, во искупление, спаси, спаси меня и мою душу!       Себастьян водил смычком и ничего не слышал. Но их взгляды все же пересеклись, на одно крохотное мгновение, и изумрудное глаза Элизабет распахнулись от неконтролируемого ужаса, в этот момент наполняя её осознанием, что это конец для неё, и очень скоро ее похоронят на фамильном кладбище, а все тот же Гробовщик прочтет почтительную литургию над её бездыханным телом, похороненным в гнусных анемонах. Тьмы вокруг становилось больше, красный цвет Сиэля и сияние загадочного дьявольского знака — все ближе. Туфли тисками сжимали её ноги, кусали за щиколотки. Кровь пропитала подошву, боль разрывала стопы. Элизабет отбивалась, рыдала, умоляла, едва ли не падая на колени, но Сиэль держал, и его острые клыки, выглядывающие из-под верхней губы готовились пожрать её от начала до конца.       Ещё одно па в сторону скрипки. Заплаканная Элизабет, почти смирившаяся со своей участью, рыбьими глазами уставилась на неизменного дворецкого и даже не дрогнула, когда Себастьян сказал одними губами, совершенно беззвучно и презрительно гордо, вкладывая свою ненависть в каждое слово:       «Приятного аппетита, милорд».