Кайфоград

Дальше шли обычные дни. Те самые, которые в кино показывают короткими нарезками под грустную музыку, а в жизни тянутся медленно. Они виделись каждый вечер. Илья забирал Ладу после работы — она выходила с работы уставшая, с красными глазами, в вечно растрёпанных волосах. Он ждал у входа, прислонившись к стене, смотрел в телефон, но когда видел её — убирал и улыбался. Та же улыбка. Те же глаза. Они гуляли по вечернему Милану. Иногда — молча, иногда — болтая о всякой ерунде. Но внутри у обоих сидел тяжёлый груз. Он — не говорил о будущем. Она — не спрашивала. Они будто договорились: не касаться того, что за горизонтом, не говорить о концах, не строить планов. Жить здесь и сейчас. Дышать этим воздухом. Смотреть на эти огни. Быть — вместе. Пока можно. Пока не пришло время расставания. Лада ловила себя на мысли, что считает дни. Не вслух, не показывает. Но внутри — тикает счётчик, отсчитывая часы, минуты, секунды. Осталось пару дней. Она засыпала в его объятиях и просыпалась с мыслью, что это могло быть последнее утро. Он чувствовал её напряжение, но не спрашивал. Только обнимал крепче, целовал в макушку и говорил: — Всё будет хорошо. Она не верила. Но кивала. Потому что верить было слишком страшно. Ребята тоже чувствовали этот груз. Миша стал тише, реже шутил, чаще смотрел в окно. Пётр всё ещё держал улыбку, но в его глазах появилась грусть — он знал, что кадры что ранее были засняты, скоро станут воспоминаниями. Был последний день. Солнце светило так же ярко, как и в первый, когда они только приехали — ослепительно, по-итальянски щедро, без жалости к тем, кто забыл солнцезащитные очки. Но воздух уже пах прощанием. Тонкий, неуловимый запах, который не купишь в магазине, не выветришь открытыми окнами — он просто был. Висел над мостовыми, прятался в тени старых зданий, цеплялся за одежду. Милан стоял такой же красивый, шумный, живой — но для них он уже становился прошлым. Каждая улица, каждая скамейка, каждый фонтан, у которого они останавливались перевести дыхание, теперь казались не просто местами, а страницами их общей истории. Истории, которая заканчивалась. Друзья вышли гулять и взяли с собой Дашу. Она побежала на встречу, обняла Ладу так, что та хрустнула, и сказала: «Ну чё, подруга, последний день? Давай отрываться!» В её голосе не было грусти — только вызов, только желание выжать из этого дня всё, до последней капли. Лада улыбнулась, ответила на объятие, но внутри всё сжалось. Они бродили по городу без цели, заходили в магазины, пили кофе, фотографировались на каждом углу. Миша тащил пакет с сувенирами, Алиса и Эмбер смеялись над чем-то своим, Даша успела переболтать со всеми и даже с каким-то итальянцем на ломаном английском. Это был тот самый день, когда не хочется ни о чём думать. Просто быть. Просто помнить. Лада смотрела на них — на эту странную, разношёрстную компанию, которая стала ей почти семьёй, — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, которое обжигает, а то, которое греет изнутри, как глоток горячего чая в холодную погоду. Тепло, от которого хочется одновременно смеяться и плакать. Тепло, которое она так боялась принять, а теперь не могла представить жизни без него. Илья шёл рядом, иногда беря её за руку, иногда отпуская — когда нужно было пропустить кого-то в узком переулке или когда кто-то из ребят выкрикивал его имя, отвлекая на шутку. Но даже когда их руки не касались, она чувствовала его. Его присутствие. Его дыхание. Его тепло. Это было странное чувство — быть настолько связанной с человеком, которого знаешь всего ничего. Но время, как известно, не всегда измеряется днями. Иногда — моментами. А их моментов было так много, что хватило бы на несколько жизней. — Ты чего отстала? — Илья подошёл сзади, обнял за плечи, чмокнул в висок. Его губы были сухими и тёплыми, и она на секунду закрыла глаза, запоминая это ощущение. — Любуюсь, — ответила она. — Чем? — Всем. Он не понял. Но улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Взял её за руку и потащил вперёд — туда, где Даша уже пыталась забраться на фонтан, а Миша отговаривал её, прикрывая глаза от вечного итальянского солнца. Пётр стоял в стороне, снимал всё на телефон, но в его глазах уже не было прежнего задора — только спокойная, тихая грусть. Он знал, что эти кадры скоро станут воспоминаниями. И снимал их так, будто хотел сохранить каждую секунду, каждый смех, каждый взгляд. — Слава богу, у нас останутся эти видео, — сказала Алиса, глядя на Петю. Они нашли небольшую площадь — ту самую, не из открыток, не туристическую, а спрятанную за старыми домами, с облупившейся штукатуркой на стенах и выцветшими ставнями. Таких площадей в Милане сотни, но эта казалась их. Только их. Сели на парапет — кто на камень, кто на бордюр, кто прямо на мостовую, поджав ноги. Вспоминали смешные моменты: как в первый день Лада послала Илью при всех, как Петя потерял свой телефон и искал его полдня, а он лежал у него в кармане. Каждый рассказывал свои истории за эти дни — так ярко, так подробно, с такими деталями, что остальные погружались в них с головой, представляли, смеялись, иногда ахали. Время текло незаметно. Кто-то уже этим вечером уезжал — Пётр ловил поздний рейс, Миша и Алиса тоже вечером собирались в аэропорт. Кто-то, как Лада и Илья, улетал рано утром. Но они как будто договорились не замечать часов, не смотреть на билеты, не думать о том, что уже скоро. Илья и Лада сидели друг напротив друга. Не рядом, не обнявшись — напротив. Так, чтобы видеть лица друг друга целиком. И в перерывах между разговорами, когда кто-то заканчивал свою историю и все на секунду замолкали, они смотрели друг на друга. Молча. Без улыбок, без намёков. Просто смотрели — так, как смотрят на что-то очень важное, что вот-вот исчезнет из поля зрения. Лада чувствовала, как в эти секунды мир вокруг перестаёт существовать. Нет Петра, который что то рассказывает. Нет Даши, которая о чём-то шепчется с Алисой. Нет города во круг. Есть только он. Его глаза — светлые, усталые, но такие родные. Его руки, которые лежат на коленях, и ей безумно хочется взять их в свои, но она не двигается, боится спугнуть это молчание. Они оба знали. Осталось совсем ничего. Несколько часов — и всё. Самолёты, границы, расстояние. Тысячи километров между ними. Они хотели растянуть этот момент до конца. До того самого, когда уже нельзя будет сделать вид, что ничего не происходит. До последней секунды, когда ещё можно сказать «пока», а не «прощай». Оба смотрели друг на друга и понимали без слов. Как всё быстро у них началось — с первого дня, с первой усмешки, с первого взгляда. И как так же быстро заканчивается. Не потому, что чувства прошли. А потому, что время вышло. Такое вот дурацкое время, которое не подчиняется ни любви, ни желаниям, ни мольбам. Лада отводила взгляд первой, когда чья-то история заканчивалась и кто-то поворачивался к ней с вопросом. Она улыбалась, отвечала, шутила, но мысли возвращались. Она ещё долго спорила сама с собой — задолго до этого вечера, в бессонные ночи, когда Илья спал рядом, а она смотрела в потолок и перебирала в голове все «что если». А правильно ли она всё сделала? Может, слишком рано открылась. Во всех смыслах. Может, нужно было отстраняться дольше, не показывать, как сильно он ей нужен. Может, нужно было играть в недотрогу, набивать себе цену, заставлять его ждать? Но потом она смотрела на его лицо, на его улыбку, на то, как он смотрит на неё — и понимала. Нет. И не было времени на игры. Не было времени притворяться. Если он — тот самый. Тот, с которым она готова прожить целую жизнь, значит всё было сделано правильно. Если нет — что ж, будет уроком. Будет опытом, который останется с ней навсегда. Но даже если так — она не жалеет. Ни об одном дне, ни об одном поцелуе, ни об одной ссоре, ни об одном примирении. Потому что это всё — настоящее. Её настоящее. Которое она выбрала сама. Кто-то — кажется, Пётр — включил музыку на колонке. Не специально, не для танцев, а просто так, для фона. Из динамиков полились обычные песни, всеми известные, те, что крутят по радио и в супермаркетах, те, под которые не думаешь, а просто покачиваешь головой в такт. Никто не обращал на них особого внимания — они звучали где-то на заднем плане, создавая ту самую атмосферу, когда слова уже не важны, а важна только мелодия, которая обволакивает, успокаивает, заполняет паузы. Гитара, простой бит, голос, который пел о чём-то вечном — о любви, о разлуке, о том, что всё проходит. Лада не вслушивалась в слова, но они сами находили её. Цеплялись за что-то внутри, заставляли сжиматься сердце. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на Илью. Он — на неё. Музыка текла между ними, как река, как время, которое они не могли остановить. Кто-то начал подпевать — тихо, почти шёпотом. Даша качала головой, закрыв глаза, Алиса что-то напевала себе под нос, Миша отбивал ритм пальцами. Они шли по улице. Все вместе — последний раз. Последняя прогулка, последний вечер, последний вздох этого города, который стал для них чем-то большим, чем просто точка на карте. Воздух был прохладным, но не холодным — тем самым вечерним, который пахнет свободой и тишиной. Город постепенно затихал. Кто-то ещё сидел в кафе, доносились обрывки разговоров на итальянском, звон бокалов, смех. Где-то вдалеке сигналила машина, кто-то громко крикнул — и снова тишина. Милан не спал, но дышал спокойно, как большой зверь, который сыт и готов убаюкивать себя до утра. Они шли медленно, почти без слов. Илья держал Ладу за руку — не специально, не демонстративно, а просто потому, что её пальцы сами нашли его ладонь и сжались в ней, как будто боялись потеряться. Даша шла рядом с Алисой, они о чём-то тихо переговаривались, иногда прерываясь и оглядываясь на остальных. Миша и Пётр замыкали шествие, обгоняли друг друга, шутили, но тихо — так, что никто не разбирал слов. Эмбер шла чуть в стороне, смотрела под ноги, иногда поднимала голову и щурилась на вывески, будто запоминала их на всякий случай. Они свернули в какой-то переулок, потом в другой — без цели, просто шли. Ноги сами несли их туда, где было красиво, где пахло прошлым и настоящим одновременно. Стены старых домов помнили кого-то другого, но сегодня они запоминали их. Семь человек, которые смеялись, ссорились, мирились, танцевали, и смотрели на звёзды. Семь человек, которые завтра разъедутся в разные стороны. Лада подняла голову — небо было чистым, звёзды виднелись даже сквозь свет фонарей. Те же звёзды, что на крыше, те же, что над Питером, те же, что над Америкой. Она посмотрела на Илью, будто хотела проверить — смотрит ли он туда же. Он смотрел на неё. Усмехнулся, пожал плечами, будто хотел сказать: «ну что, хороший был вечер?». Она кивнула, не отводя взгляда. — Красиво, — сказала она тихо. — Да, — ответил он так же тихо. Время был только вечер. Солнце уже скрылось за крышами, оставив после себя лишь бледную, золотистую полосу на горизонте, которая постепенно таяла, уступая место темноте. Улицы Милана погружались в сумерки, фонари зажигались один за другим, отбрасывая длинные тени на брусчатку. Город дышал спокойно, размеренно, как будто знал, что они уходят. Не навсегда, но — надолго. Ребята шли обратно. Медленно, почти нехотя, растягивая шаги, будто надеялись, что если идти достаточно медленно, то вечер никогда не закончится. Петр не снимал. В первый раз за все эти дни он опустил телефон в карман и просто шёл, глядя перед собой. Казалось, он тоже хотел запомнить этот момент не через объектив, а глазами, кожей, дыханием. Он смотрел на старые здания, на вывески, на мостовую, и в его взгляде была та самая тихая, спокойная грусть, которая не просит слов. Музыка всё так же играла — тихо, ненавязчиво, как фон, как дыхание. Но Лада поймала себя на мысли, что не хочет сейчас грустить. Не хочет думать о том, сколько осталось часов — девять, семь, четыре. Не хочет считать минуты, которые можно было бы потратить на что-то ещё, кроме тихой, тягучей печали. Она просто хотела погрузиться в момент. В этот самый, последний, который ещё принадлежал им. Она взяла в руки телефон, открыла плейлист, нашла нужный трек. Предварительно попросила Петра отключиться от колонки — он удивился, но кивнул, отключил свой блютус, и телефон Лады занял его место. Пространство наполнилась новым звуком. Битом. Уличным, раздолбайским — таким, от которого хочется качать головой, а не плакать. Она включила по-настоящему живой трек. Слава КПСС — «Кайфоград».  Даша ожила первой. Вскочила с места, глаза загорелись, на губах появилась та самая хулиганская улыбка, которую Лада знала с детства. — Вот это другое дело! — радостно выкрикнула Даша. Она подбежала к подруге, схватила её за руку — крепко, по-свойски, как делала всегда, когда хотела сказать: «Я с тобой, не бойся». Лада почувствовала тепло её ладони, и внутри что-то отпустило. Не до конца, но хотя бы чуть-чуть. Девочки выбежали вперёд, на свободное пространство где можно было двигаться, не боясь задеть кого-то локтем. Музыка играла громко, и они начали двигаться. Нелепо, некрасиво, не как на балу — как умели. Как хотели. Как чувствовали. Дёрганые движения, смех, разлетающиеся волосы. Даша кружилась, запрокинув голову, а Лада смотрела на неё и улыбалась. От них излучалась свобода. Та самая, которую не купишь, не выпросишь, не заслужишь медалями. Которая живёт где-то глубоко внутри и вырывается наружу только тогда, когда ты перестаёшь бояться. Когда перестаёшь думать. Когда просто двигаешься в такт музыке, чувствуя, как кровь разгоняется по венам, как сердце бьётся в унисон с битом. Жизнь. Не та, которую показывают в новостях и фильмах, а настоящая, живая, пульсирующая. Где нет места для добра и зла, где нет баллов и оценок, нет правильных и неправильных поступков. Есть только единство и сила. Те, кто останется в памяти навсегда.

Похуй на всё, заряжай в папиру. Весь этот ёбаный мир подорви, как канонир...

Биты ударили в стены, заставили воздух дрожать. Не грустно, не надрывно — дерзко, вызывающе, как вызов. Вызов этой неизбежности, этому прощанию, этим часам, которые таяли, как лёд на солнце. Лада почувствовала, как внутри что-то щёлкает — не ломается, а переключается. С грусти на что-то другое. На сопротивление. Ребята лишь смотрели на них. Кто-то, замерев, кто-то с лёгкой улыбкой на губах. Илья — с каким-то странным, щемящим чувством в груди, от которого хотелось одновременно смеяться и плакать. Лада и Даша шли впереди, обняв друг друга за плечи, их шаги были в такт музыке, их руки взлетали вверх, размахивая в такт биту. Они пели — громко, не стесняясь, не думая о том, как это выглядит со стороны. Просто пели. Просто шли. Просто жили. Две обычные студентки. Те, кого никто не знал за пределами их общаг и университетов. Те, кто приехал сюда работать за копейки, мечтая хотя бы увидеть этот город. А теперь они шли по вечернему Милану, под уличную музыку, и дарили ту энергию, которой так не хватало всем остальным в этот вечер. Энергию свободы. Энергию сопротивления грусти. Энергию жизни, которая не спрашивает разрешения, не оглядывается на правила, не боится быть смешной. Они вдохновляли. Сами того не зная, не пытаясь, не стараясь. Просто — были собой. И этого оказалось достаточно. Алиса не выдержала — сорвалась с места, побежала догонять. Эмбер покачивала головой, закрыв глаза, и на её лице, обычно сдержанном, застыла нежная, почти детская улыбка. Миша притопывал ногой, отбивая ритм, и смотрел на них с какой-то тихой, спокойной завистью — не чёрной, а светлой, той, которая говорит: «Я тоже так хочу». Пётр просто шел рядом. Запоминал. Впитывал. Илья смотрел на Ладу. Она шла впереди, обняв Дашу, её волосы развевались на ветру, её голос смешивался с голосом подруги, её руки взлетали вверх, когда бит становился громче.

Похуй, забьём на работу, похуй на все институты. Жить настоящим моментом, ждать настоящего чуда...

Лада чувствовала, как слова проходят сквозь неё. Не о наркотиках, нет — о свободе. О той самой свободе, которую она обрела здесь, в Милане. О праве жить здесь и сейчас, не оглядываясь на завтра, на расстояния, на страхи. О том, чтобы выкинуть всё лишнее и остаться только с тем, что важно. С друзьями, которые стали семьёй. С ним. Он смотрел и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, которое жжёт, а то, которое согревает изнутри, как глоток горячего чая в холодную зиму. Она была прекрасна. Не тогда, когда старалась быть милой, не тогда, когда красилась перед зеркалом, не тогда, когда выбирала платье. А сейчас. В этом безумном танце, в этой песне, в этом городе, в этой ночи, которая, казалось, никогда не закончится. Дальше компания шла на той же энергетике. Смех, подпевания, чьи-то руки на плечах, чьи-то головы, откинутые к звёздам. Прогулка выдалась недолгой — время сжималось, как пружина, и все это чувствовали. Но она была яркой. Настолько, что хватило бы на год вперёд. Каждый фонарь, каждый поворот, каждый взгляд — всё записывалось в память без черновиков, без права на удаление. Потом пришло время прощаться. Кому-то нужно было ехать сейчас — ловить поздние рейсы, чтобы успеть домой. Кому-то — через несколько часов, но суть не менялась. Даша, которая видела их всего пару раз за эти дни, но успела полюбить всей своей огромной душой, всплакнула. Негромко, пряча слёзы за улыбкой, но Лада заметила. Подруга её знала слишком хорошо. Даша обняла каждого — Мишу, Эмбер, Алису — повторяя «пишите», «не теряйтесь», «приезжайте в Питер». Голос её дрожал, но она держалась. Лада гладила её по спине, улыбалась. Потом подошла очередь ребят. Миша хлопнул Ладу по плечу, сказал: «Ты жёсткая, Клюква. Не пропадай». Алиса обняла так, будто они знали друг друга сто лет, и прошептала на ухо: «Ты сильная. Всё будет». Эмбер по-матерински погладила по голове, улыбнулась и сказала что-то по-английски — Лада не разобрала, но поняла главное: это было «спасибо». Пётр просто подошёл, обнял молча и отошёл. Его красные глаза сказали больше, чем любые слова. Компания начала расходиться. Медленно, с неохотой, обнимаясь на прощание так, будто это было в последний раз. Кто-то уходил первым, кто-то оставался ещё на несколько минут, оттягивая момент. Остались только они. Илья взял Ладу за руку — не спросил, не дёрнул, а просто переплёл свои пальцы с её, и это было естественно, как дыхание. — Пойдём, — сказал он тихо. — Куда? — спросила она. — Мой отец хочет с тобой познакомиться. Лада замерла. Внутри всё оборвалось на секунду, потом собралось снова — тугой, тревожный комок. Она смотрела на Илью, и в его глазах было что-то твёрдое, спокойное, не допускающее возражений. И в то же время — просящее. — Сейчас? — спросила она, хотя ответ уже знала. — Сейчас, — кивнул он и сжал её ладонь крепче. Она не стала спорить. Не потому, что не хотела — а потому, что поняла: это важно. Для него. Для них. Для того, что будет после. Они пошли по пустым коридорам олимпийской деревни, мимо чужих дверей, мимо охраны, которая уже привыкла видеть их вместе. Илья вёл её уверенно, будто сотни раз ходил этой дорогой, хотя на самом деле он просто знал, куда идти. Лада шла следом, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Она не боялась — нет. Бояться было уже поздно. Но внутри всё равно дрожало: как он? Что подумает? Одобрит? Хватит ли у неё слов? Они остановились перед дверью. Илья постучал, и через несколько секунд дверь открылась. Роман стоял на пороге — высокий, подтянутый, с твёрдым взглядом и мягкой улыбкой, в которой угадывался его сын. Он смотрел на Ладу не отрываясь, изучающе, но без осуждения. Просто — как человек, который хочет понять, кто сейчас держит за руку его сына. — Пап, это Лада, — сказал Илья. Голос его звучал ровно, но Лада чувствовала в нём лёгкое волнение, которое он старался спрятать. — А я знаю, — улыбнулся Роман. — Илья только о тебе и говорил. Заходите. Лада переступила порог, чувствуя, как ноги становятся ватными. Комната была почти такой же, как у Ильи — такая же казённая мебель, те же шторы, тот же запах. Только чемоданов было меньше, и на столе лежала стопка бумаг — видимо, рабочие заметки. — Приятно познакомиться, — сказала Лада, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё тряслось. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая была не колючей, а открытой, как она могла позволить себе только с самыми близкими. Роман смотрел на неё долго, прищурившись, и вдруг кивнул — утвердительно, будто поставил галочку в уме. — Садись, — сказал он, указывая на стул. — Расскажи о себе. Лада села. Рассказывала — коротко, без лишних деталей. Про Питер, про учёбу, про то, как оказалась здесь. Роман слушал не перебивая, иногда кивал, иногда задавал вопросы — негромкие, спокойные, без проверки на прочность. Илья стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и смотрел на неё — с гордостью, с теплом, с чем-то ещё, что она не могла разобрать. — Вот это да, — начал Роман, покачивая головой и с улыбкой наблюдая за этой парой. — Просто два разных мира нашли друг друга. Странно, удивительно, но, видимо, так и должно было случиться. Он помолчал секунду, собираясь с мыслями. В его взгляде читалась не только теплота, но и лёгкое любопытство — то самое, которое бывает у родителей, когда они хотят докопаться до сути. — Илья мне много про тебя рассказывал, — продолжил Роман, глядя на Ладу. — Но ни разу не рассказал, как вы вообще познакомились. Ответ «на Олимпиаде» не подойдёт. Я жду развёрнутый ответ. Ребята переглянулись. Взгляды встретились — и оба покраснели одновременно. Лада почувствовала, как щёки заливает жаром, а Илья вдруг заинтересовался шторами с такой силой, будто никогда их раньше не видел. Их первая встреча была не как в книжках. Не как в фильмах, где музыка играет на фоне и бабочки летают. Она была нелепой, смешной, дерзкой. Слова которые описывают их первую встречу «полотенце», «Приора», «иди нахуй» — вот что было в начале их истории. И рассказывать это отцу, который смотрит на тебя с таким спокойным, выжидающим интересом, было почему-то особенно стыдно. — Ну, — Роман приподнял бровь, заметив их смущение. — Жду. Лада вздохнула. Посмотрела на Илью он будто говорил: «Давай, не бойся». Она вздохнула ещё раз — и решилась. — Я работала, — начала она, пытаясь говорить ровно. — Первый день. Мне нужно было пройтись по номерам со сейфами. Постучала в его дверь. Он открыл... Она замолчала, подбирая слова. Пальцы теребили край рукава, взгляд метался по комнате — от окна до двери, от двери до стула, от стула до лица Романа, который терпеливо ждал. Лада не привыкла рассказывать родителям о своих знакомствах. Тем более — о таком. Роман смотрел на неё, как она теряется, как её обычная дерзость куда-то испаряется, уступая место девичьему смущению, и спросил немым вопросом — приподнятой бровью, лёгкой усмешкой, той самой, от которой у Ильи мурашки по коже в детстве бегали. — И всё? — перевел он взгляд на сына. Илья стоял у окна и улыбался — той улыбкой, которая была только для Лады. Смотрел куда-то в сторону, будто видел не стену, не казённые обои, а ту картину: первый день, коридор, полотенце, её колючий взгляд. — Илья, — Роман повысил голос ровно на полтона, чтобы привлечь внимание. — Может, ты расскажешь, раз дама стесняется? Илья очнулся. Перевёл взгляд на отца, на Ладу — она смотрела на него с мольбой: «Только не всё». Но он знал, что отец не отстанет. Роман не умел отступать, особенно когда дело касалось его семьи. — Ладно, — выдохнул Илья, отклеиваясь от подоконника и делая шаг вперёд. — Только ты потом не смейся. — Не обещаю, — усмехнулся Роман, устраиваясь поудобнее. Илья вздохнул, почесал затылок — жест, который Лада никогда у него не видела, такой мальчишеский, почти детский. — Я был в полотенце, — начал он. — Только из душа. Услышал стук, открыл — стоит какая-то девчонка, в олимпийке, с планшетом или журналом, не помню. И смотрит на меня так, будто я пустое место. Лада фыркнула, но промолчала. — Она начала что-то говорить на английском, — продолжил Илья. — Про сейфы, про отчёты. У неё акцент был такой... смешной. Я сначала понял, что она русская. — А потом? — подтолкнул Роман. — А потом она сказала: «Слушай, парень, я тебя не знаю. Мне плевать, кто ты такой. Сейф нужен — говори. Не нужен — я ухожу». И — начала уходить, — Уходить? — переспросил Роман. — Ага, — подтвердил Илья. — А я стоял и думал: «Кто эта сумасшедшая?» Спросил ее имя и окрикнул ее. — Окрикнул? — Сказал: «Лада, как машина?» — Илья усмехнулся, вспоминая. — А она мне: «Надо мной так шутили ещё во втором классе. Уже не смешно». Роман рассмеялся. Громко, заливисто, так, что Лада улыбнулась — сквозь смущение, сквозь неловкость. — И что было дальше? — спросил он, вытирая выступившие слёзы. — Дальше? — Илья посмотрел на Ладу, на её покрасневшие щёки, на её руки, которые теперь лежали спокойно, не теребили край рубашки, не сжимались в кулаки. Она просто сидела — смотрела на него, и в её взгляде не было ни капли той колючей защиты, что была в первый день. Только тихая, уязвимая нежность, которую она так долго прятала от всех. — Дальше она была собой, — сказал Илья, и голос его стал мягче, почти шёпотом, как будто он рассказывал не отцу, а самому себе, заново переживая те дни. — Постоянно стебала меня. И я понял, что влюбился. Лада опустила глаза, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Ей было неловко, странно, неправильно — слышать это при его отце. Но в то же время внутри разливалось тепло, от которого хотелось улыбаться, даже если это было неуместно. Роман смотрел на сына — на его открытое, счастливое лицо, на этот свет в глазах, который он не видел уже много лет. Раньше Илья радовался только победам, только чистым прыжкам, только новым рекордам. А теперь — он радовался просто тому, что эта девушка сидит напротив и слушает его. — Что ж, — сказал он, вставая и беря сына за плечи усадил рядом. — Достойное начало. Лучше, чем в книжках. Он обнял обоих — неловко, по-мужски, но тепло. Роман усмехнулся, подмигнул Ладе и, не удержавшись, добавил: — Только в следующий раз, когда будете знакомиться с родителями, сразу говорите правду. А то я уж подумал, что у вас там всё с непотребством началось. — Пап! — возмутился Илья, чувствуя, как лицо заливается краской. Он дёрнул плечом, будто это могло отменить слова отца, но Роман уже поднял руки в примирительном жесте. — Ладно-ладно, молчу. Он отошёл к столу, взял телефон, что-то быстро набрал на экране. Лада сидела, сжимая пальцы в замок, и чувствовала, что краснеет ещё сильнее — до кончиков ушей, до ключиц, до того места на шее, которое она так старательно прятала под воротником. Внутри всё кипело от неловкости, но где-то глубоко, под слоем смущения, пульсировало что-то ещё — тёплое, почти родное. Кажется, его отец её принял. И это было важнее любых слов. — Илья, — Роман поднял взгляд от телефона, который держал в руке. — Тут мама хочет с тобой поздороваться и с Ладой. Но ты только... это... воротник свой подними. Он показал пальцем на собственную шею, намекая. Илья замер, потом медленно опустил глаза, пытаясь увидеть то, что видел отец. Остатки следов — уже не такие яркие, как в первые дни, жёлтые по краям — всё ещё бросались в глаза на его бледной коже. Лада, увидев этот жест, почувствовала, как её собственное лицо заливается краской. О боже. Он знает. Тренер, отец её парня — всё видел. И не то чтобы осуждал, но... но видел. И это было неловко. До зубного скрежета, до желания провалиться сквозь землю. — Пап... — начал Илья. — Ничего не говори, — перебил Роман, протягивая телефон. — Мама ждёт. И не надо мне ничего объяснять. Я сам молодой был. Илья быстро одёрнул воротник своей толстовки, заставив ткань закрыть то, что не предназначалось для материнских глаз. Движение было резким, почти паническим, и Лада невольно усмехнулась — сквозь неловкость. — Держи, — Илья протянул ей телефон? — Она хочет с тобой поговорить. Лада взяла аппарат дрожащими пальцами. На экране уже мелькало лицо женщины — тёплое, с добрыми морщинками у глаз. Женщина улыбалась так широко и искренне, будто ждала этого звонка весь день. — Ладочка, здравствуй! — голос мамы Ильи звучал мягко, с лёгким акцентом, но так по-домашнему тепло, что у Лады перехватило дыхание. — Я столько о тебе слышала! — Здравствуйте, — ответила Лада, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё тряслось от волнения и неловкости. Она чувствовала на себе взгляд Романа, чувствовала, как Илья сидит рядом, заглядывает в экран через её плечо, и это почему-то придавало сил. — Меня Татьяна зовут, — представилась она. — Вообще, расскажи, чем увлекаешься? Чем будешь заниматься по приезду домой? Голос её звучал так убаюкивающе, что Лада невольно расслабила плечи. Вопросы были простыми, без подвоха, без проверки на прочность. Татьяна говорила с ней так, будто они были знакомы давно — не несколько минут, а всю жизнь. — Да много чем увлекаюсь, — ответила Лада, стараясь придать голосу уверенность. — Музыкой. Разной. Ещё... — она запнулась на секунду, подбирая слова, — ещё книги люблю читать. Детективы в основном. Немного играю на гитаре. И иногда готовить — но получается не всегда. Илья усмехнулся рядом, и Лада почувствовала, как его рука чуть сжалась на ее спине. Она толкнула его локтем, не глядя, и продолжила: — А по приезду... — она выдохнула, собираясь с духом, — по приезду буду учиться. Экзамены скоро, нужно готовиться. И скучать... скучать по вашему сыну. Слова вылетели сами, раньше, чем она успела их обдумать. Лада почувствовала, как щёки заливает жаром — признаваться в таких вещах его матери, при его отце, который сидел напротив и делал вид, что не слушает... Это было выше её сил. Но Татьяна улыбнулась — ещё шире, ещё теплее, и в её глазах блеснули. Нависла тишина. Не неловкая — та, после которой не хочется ничего говорить, потому что всё важное уже сказано. Илья медленно, будто не торопясь, положил голову на плечо Лады. Его щека коснулась её ключицы, волосы — кожи, и она почувствовала, как тепло разливается от этой точки по всему телу. Он помахал рукой маме — лениво, расслабленно, будто сидел не в чужой комнате, в чужой стране, перед экраном телефона, а у себя дома, на диване, после ужина. «Я здесь, — говорил этот жест. — Я с ней. И я полностью разделяю то, что она сказала». Роман смотрел на них. На сына, который обнимал толком незнакомую ему девушку. На неё — которая сначала огрызалась, посылала всех налево и направо, а теперь сидела, опустив глаза, и не могла спрятать свой смущённый взгляд. Он видел это — как она меняется рядом с Ильёй, как становится мягче, тише, уязвимее. И понимал — это не то, что можно сыграть. Это настоящее. Дамы ещё немного поговорили — о пустяках, о погоде, о том, как Илья плохо ест по утрам и вечно забывает шапку. Лада слушала, кивала, иногда вставляла свои замечания, Илья тоже что-то добавлял — лениво, вполголоса, не отрывая головы от её плеча. Разговор тёк медленно, как горный ручей, не торопясь, не перебивая сам себя. Наконец, Илья поднял голову, взглянул на часы, которые висели на стене, и сказал: — Мам, нам уже пора. Завтра рано вставать, нужно ещё собраться. И спать... тоже нужно. Слова повисли в воздухе. Лада почувствовала, как её лицо снова заливает краской — потому что мама Ильи не была глупой. В её глазах, даже через экран, читалось то самое материнское всезнание, которое невозможно обмануть. Она не стала ходить вокруг да около — спросила прямо, мягко, но с той интонацией, которая не позволяла увильнуть от ответа. Татьяна немного прищурилась — не осуждающе, а скорее с любопытством, с лёгкой тревогой, которую не могли скрыть ни тёплая улыбка, ни ласковый голос. Она перевела взгляд с сына на Ладу, потом обратно, и спросила: — Нам? Вы вместе спите? Вопрос повис в тишине комнаты — тяжёлый, неловкий, но в то же время почему-то смешной. Лада почувствовала, как её лицо заливает жаром — от кончиков ушей до ключиц, которые она уже не пыталась спрятать. Слишком много смущения за один вечер. Слишком много откровенности для такой короткой жизни, которую они прожили вместе. Она не была готова к этому вопросу. Но разве кто-то вообще готов к вопросам родителей о том, с кем и как спит их ребёнок? Илья поднял глаза на Ладу, но так и не оторвал голову от её плеча. Его дыхание касалось её шеи — тёплое, ровное. А Лада, чувствуя, как он смотрит на неё снизу вверх, лишь смущённо улыбнулась и опустила голову на него. Их лбы встретились, и в этом жесте было что-то смешное, детское, беззащитное — они стояли лоб к лбу, два взрослых человека, которые ещё минуту назад чувствовали себя такими уверенными, а теперь дрожали от смеха и неловкости. Оба вспоминали их вечера. Те самые, о которых не рассказывают родителям. Те, где не было места словам, а были только руки, губы, дыхание. И сейчас, сидя перед его матерью на экране телефона, они чувствовали, как их плечи подёргиваются от смеха — не потому, что им было весело, а потому, что неловкость достигала такого пика, что единственным выходом был смех. Истеричный, нервный, почти детский. Илья первым не выдержал. Фыркнул, уткнулся носом в её плечо, пытаясь спрятать своё лицо. Лада следом — засмеялась, тихо, почти беззвучно, и от этого смеха их головы столкнулись, и они замерли на секунду, а потом засмеялись снова. Роман, сидевший напротив, сдерживал смех. Поджал губы, прищурился, отвернулся к окну, но его плечи тоже тряслись. Вроде взрослые люди, самостоятельные, один — олимпийский чемпион, другая — волонтёр, которая прошла огонь и воду, а палятся так легко. Как школьники, которых застукали за списыванием. И это было смешно. И это было трогательно. Илья не выдержал первым. Поднял голову с её плеча, посмотрел на мать через экран, и в его глазах было что-то жалобное, почти детское — то, что Лада никогда у него не видела. — Ну, мам, что за вопросы? — проскулил он, отводя взгляд. — Неудобно же. — Ну а что? — Татьяна приподняла бровь, и в её голосе не было ни капли смущения, только спокойная, материнская уверенность в своей правоте. — Я должна знать. Может, уже и внуков сделали? Лада поперхнулась воздухом. Илья закашлялся. Роман, который до этого молча сидел в кресле и делал вид, что его здесь нет, вдруг громко хмыкнул и отвернулся к окну, но его плечи тряслись. «Внуки», — пронеслось в голове у Лады. — «Она сказала "внуки"». Внуки. От них. От их ещё даже не начавшейся, такой хрупкой и неопределённой совместной жизни. — Так для внуков ещё рано, — сказала Лада, и голос её прозвучал удивительно твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Татьяна посмотрела на неё долгим взглядом, будто проверяла, шутит она или говорит серьёзно, а потом улыбнулась — той улыбкой, которая стирает расстояния и делает экран телефона почти прозрачным. — Ну да, рановато, — подтвердила мать, кивая, будто сама с собой соглашалась. — Рано. Ещё успеете. Всё успеете. В её голосе не было ни давления, ни осуждения — только тёплое, спокойное принятие. Она смотрела на них двоих — на сына, который прижимался щекой к плечу девушки, и на саму девушку, которая, несмотря на всю свою показную дерзость, сейчас выглядела такой юной, такой уязвимой, что Татьяне захотелось обнять её, посадить на кухне, напоить чаем и сказать: «Всё будет хорошо, девочка. Ты справишься». Но вместо этого она просто улыбнулась и сказала: — Берегите друг друга. — Обязательно, — ответили они хором, и в этом «обязательно» было больше обещания, чем в любых клятвах. Ещё пара минут — и звонок был завершён. Татьяна помахала им на прощание, Илья помахал в ответ, Лада — чуть замешкавшись, но всё же — тоже. Экран погас, телефон издал короткий сигнал, и в комнате повисла тишина. Не та, тяжёлая и давящая, которая была в начале вечера, а другая — спокойная, почти домашняя. Будто они не в чужом номере олимпийской деревни, а у себя дома, после долгого семейного ужина, когда все уже устали говорить и просто наслаждаются тишиной. Роман подошёл к ним, положил руку на плечо Ильи, потом — на плечо Лады. — Вы хорошие, — сказал он просто. — Оба. Теперь идите. Вам завтра рано. — Пап, спасибо, — Илья посмотрел на отца, и в его глазах была благодарность, которую не нужно было объяснять. — Не за что, сын. — Роман кивнул, потом перевёл взгляд на Ладу. — Ты ему подходишь. Не давай ему скучать. — Постараюсь, — усмехнулась она, и в этой усмешке уже не было колючести — только тепло. Они вышли в коридор. Пара ушла к себе. Доживать последние секунды вместе. Те самые секунды, которые нельзя остановить, но можно прожить так, чтобы они запомнились на всю жизнь. Они зашли в номер. Илья закрыл дверь, прислонился к ней спиной, посмотрел на Ладу. Она стояла у окна, смотрела на ночной Милан, который уже не казался чужим. Огни, крыши, далёкие фонари — всё это было их городом. Их историей. Их прощанием. — Иди сюда, — сказал он. Она подошла, и он обнял её — сильно, крепко, будто хотел запомнить, как пахнут её волосы, как бьётся её сердце, как она дрожит. Лада уткнулась носом ему в грудь, закрыла глаза. — Мы справимся, — сказала она. — Справимся, — повторил он. Он отстранился, взял её за плечи, посмотрел в глаза долгим, внимательным взглядом. В его взгляде было что-то новое — не наглость, не насмешка, а тихая, почти торжественная серьёзность. Лада напряглась, не понимая, что происходит. — А сейчас закрой глаза, — тихо сказал Илья. Клюква лишь подняла бровь в недоумении — что он задумал? — но послушно закрыла глаза. Теплота его рук исчезла, она услышала, как он отошёл, как зашуршал чем-то в углу комнаты. Тишина. Шаги. Снова тишина. Лада стояла с закрытыми глазами, считая удары сердца, и чувствовала, как внутри нарастает странное, щемящее ожидание. Что-то должно было случиться. Что-то важное. — Открывай, — сказал он, и его голос был мягче, чем обычно. Она открыла глаза. Перед ней стояла интересная картина. Илья держал бархатистую белую коробочку — маленькую, изящную, с золотистой застёжкой. В ней, на чёрном бархате, лежал кулон. Тоненький, почти невесомый, но очень красивый. Звезда. Маленькая, серебряная, с мерцающими гранями, которые отражали свет лампы. В центре звезды был рубин — крошечный, но такой яркий, что, казалось, внутри него горит огонь. Лада замерла. Не потому, что не ожидала подарка — потому что не ожидала такого. Нежности, продуманности, этой странной, почти интимной красоты. Она смотрела на кулон, и слова застревали в горле. — Ручная работа, — тихо сказал Илья, будто извиняясь. — Но это очень дорогая вещь. — смущаясь говорила Лада. — И что? — Илья... — выдохнула она. — Не говори ничего, — перебил он, доставая украшение из коробочки. — Позволь мне. Он зашёл за её спину, и она почувствовала его дыхание на своей шее. Тёплое, ровное. Его пальцы — сильные, надёжные — расстегнули застёжку, потом застегнули её снова, уже на ней. Металл коснулся кожи — холодный, но сразу начал нагреваться. Лада опустила голову, посмотрела на звезду, которая лежала у неё на груди, и почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Это тебе, — сказал он, обнимая её сзади, прижимая к себе. — Чтобы ты помнила. Даже когда нас разделяют тысячи километров. — Я и так помню, — прошептала она. — Знаю, — он поцеловал её в макушку. — Но так — надёжнее. Она не нашлась, что ответить. Повернулась к нему, уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как у бегуна на финише. Он взял её на руки — легко, как будто она ничего не весила, — и усадил к себе на колени. Лада не сопротивлялась, не огрызнулась, не спросила, что он делает. Просто позволила. Потому что это было правильно. Потому что больше не нужно было ставить стены, когда они рухнули сами. Она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как у бегуна перед финишем. Как он свободно дышит рядом с ней — без напряжения, без желания казаться лучше, чем есть. Просто дышит. Просто живёт. Просто — с ней. Илья гладил её по макушке, перебирал волосы, касался кончиками пальцев затылка, спускался ниже, к шее, останавливался на позвонках. Нежно. Осторожно. Как будто боялся сломать. А она прижалась к нему комочком — вся, с головой, спряталась в его груди, чувствуя, как его руки обнимают её, укрывают от всего мира. Иногда она поднимала голову и целовала его в щёку — коротко, почти невесомо. Иногда он отвечал — целовал её в лоб, в висок, в уголок губ. Но сейчас не было страсти, не было огня, который сжигал их в первую ночь. Было что-то другое — тихое, спокойное, почти домашнее. То, что не нужно прятать, не нужно стесняться. То, что просто есть. Они молчали. Не потому, что не о чем было говорить — просто слова стали лишними. Руки, дыхание, биение сердца — вот настоящий язык, который они оба понимали без переводчиков. Лада закрыла глаза, чувствуя, как постепенно уходит напряжение, как расслабляются мышцы, как мир за окном перестаёт существовать. Илья смотрел на неё — на её ресницы, которые дрожали во сне, на чуть приоткрытые губы, на тени под глазами, которые не мог скрыть никакой тональный крем. И думал о том, как быстро летит время. Ещё вчера он не знал, что такая любовь вообще существует. А сегодня — держал её в руках и не хотел отпускать. Ни сейчас. Ни завтра. Никогда. Так и уснули — в обнимку, на кровати, которая за эту неделю стала их домом. Не Питер, не Милан, не Америка. А вот так — руки, дыхание, стук сердца. Вот это — дом. Его дом. Её дом. Их.