Сказки Чионтара

      В далёких землях, почти на краю мира, где солнце падает в самое море, жила семья пастухов. Отец и мать семейства давно почили, и всё хозяйство держали на себе братья да младшая их сестра Майрина. Майрина была златокудрой красавицей из тех, которым словно сам Латандер вплёл лучи в локоны, а уж о золотых её руках и говорить не стоит: всякая нить превращалась у Майрины в чарующий узор Плетения, зримый каждым, кто не связался с магией, а всякая ткань — в одеяние, достойное привередливейших правителей.       Братья души не чаяли в сестре, гордились ею и её творениями более, чем сама Майрина, пророчили ей высокое положение, в шутку ли, с верой ли в подобный исход, да только сама Майрина просила их, одёргивала каждый раз, чтобы лишнего братья не болтали: «Беду накличете на себя, на меня, на весь дом и род наш». Да только что гордым братьям просьбы...       И вот приключилось однажды, что проезжал через их земли эрцгерцог. Слыл он человеком тяжёлого нрава, скорым на расправу, охочим до золота да до чужих даров. Коль узнавал он, что человек известен за кузнечное ремесло, то приказывал ковать доспехи, что выдержат и удар врага, и сглаз завистника, и адское пламя; пойдут слухи о ювелире каком, так эрцгерцог уже просит того изготовить из драгоценного холодного камня сердце, которое только в грудь положить — а оно забьётся, что твоё тёплое и живое. Знали о том эрцгерцоге братья-пастухи, да ляпнул один из них на ярмарке как-то, что-де сестра не только искусница в вышивке, шитье да прядении нитками из шерсти — всё, до чего дотронется Майрина рукой, станет золотом, от еловых игл до старой соломы.       Остановилась карета эрцгерцога, запряжённая четырьмя конями, у дома Майрины и её братьев, вышел из кареты сам эрцгерцог, весь в чёрном да в золоте, в цепях да в драконах, сказал он Майрине:       — Слухи среди людей ходят, что руки твои золото прядут из шерсти, травы да еловых иголок. Спряди же и мне золотых нитей из соломы, чтобы хватило на новые чепраки моим коням.       — Я б спряла, господин, — отвечала Майрина, — да приукрашен мой дар: нет такой силы, что слепит драгоценность из болотной грязи, как и нет и силы, что спрядёт из соломы золотую нить.       — Или ты врёшь сама, противясь указу, или братья твои солгали.       Щёлкнул пальцами в золотой перчатке эрцгерцог — тотчас же стражи, все в стали да в серебре, схватили братьев-пастухов, заковали в кандалы и прочь потащили, погоняя, всё равно что непослушных агнцев. В слезах упала Майрина на колени, взмолилась: смилуйтесь, Ваша Светлось, не держите зла, Ваша Светлость, не было злого умысла, как нет и дара златопряхи, Ваша Светлось. Но не слушал её жадный властолюбивый эрцгерцог. Не видать ему золота из соломы — так и Майрине больше не видать братьев.       Снесли стражи к Майрине солому, оставили дозорного у дома, дали время до утра. Долго плакала Майрина, солнце скатилось за море, ночь укрыла собой воды, леса и деревни, да такой густой чернотой закутала, что и со свечкой во двор выйди — дальше вытянутой руки не увидишь.       Плакала Майрина да причитала:       — Нет у меня никого окромя братьев, нет у меня дара колдовского, а скоро и жизни не будет — но что хочешь сделаю, отдам, что пожелаешь, только помоги мне, кто бы ты ни был.       — Что ж ты отдашь, коль нет ничего, дурное дитя? — услышала Майрина из тлеющего камина. Испугалась, но закричать не успела, молитву произнести тем более. — Ну да реветь бессмысленно, слезами солома не позолотится. — Вспыхнул камин ярко-преярко, да почти сразу утих. Упала на Майрину чужая тень: стоял перед ней человек, с иголочки одетый, важный, словно второй эрцгерцог, а то и важнее, но с раскалёнными угольками на месте глаз. — Знаю я способ обратить болотную грязь в драгоценность, а солому в золото, но что ты отдашь взамен, дурное дитя?       Дрожала Майрина, но глаза отводить боялась. Не бог был перед ней явно, не человек и не житель Страны Фей — не иначе сам дьявол явился в родительский дом. Но он единственный откликнулся на зов, а терять Майрине, кроме жизни, больше нечего было. Вытащила она из-за выреза платья верёвочку, на которой висело кольцо золотое, сорвала верёвочку с шеи, протянула дьяволу.       — Взять с меня нечего, только кольцо золотое, семейное. Оно мне досталось от матери, а ей от её матери, а той — от праматери. Говорили мне, что оберегает кольцо счастье того, кто носит его при себе, да не уберегло оно братьев моих, меня не убережёт и подавно.       Негоже брать дьяволу ничего не значащую безделушку: у него, небось, таких горы. Но усмехнулся дьявол, забрал кольцо на верёвочке, положил руку алокожую с когтями острыми по-кошачьи на прялку — завертелось колесо, заскрипело, принялось веретено танцевать-кружиться. Вспархнула солома с пола, обмоталась, что кудель желтоватая жёсткая. Глядит Майрина и дышать забывает: блестит на веретене золотая нить, всё больше её и больше, а прялка крутит и крутит колесом, скрипит и чуть ли не поёт.       Занималась заря, разгоняло солнце непроглядную темень. Ярко блестело спрядённое золото, сияло, будто по-змеиному сброшенная шкурка солнца. Если бы не золотые нити да не освобождённая от верёвочки шея, Майрина бы думала, что гость-златопряха и зачарованная прялка причудились ей во сне, ибо даже камин дышал холодом, словно не горели ночью угольки.       Вошёл по утру страж, весь в серебре да стали, и обмер, не в силах звука издать, увидав золотую пряжу. Увезли стражи эрцгерцога пряжу, что была соломой, но не встретила Майрина братьев: вновь пастуший дом заполнили стога соломы. Эрцгерцог дал новый указ: спрясть из соломы столько золотой пряжи, чтобы хватило на мантию о двадцати локтях. Не видать ему золотой мантии — не встречать Майрине братьев, не ходить живой по земле.       Вновь опустилась на воды, леса и луга ночь, в коей собственных пальцев не разглядишь. Кинула Майрина последние поленья в камин, разожгла пламя и взмолилась:       — Приходи ко мне изо огня иль из бездны, будь гостем моим, да не просто гостем — другом останься. Нет у меня ни драгоценных камней, ни одежд из нежного шёлка, ни коней, обгоняющих ветер, но взамен отдам я даже жизнь собственную, только бы братья воротились домой.       — Жизнь твоя не мила мне ни даром, ни наградой, — зашипел в ответ огонь. Вновь явился дьявол, накрыл Майрину тенью ещё более чёрной, чем прежде, едва ли не чернее ночи за порогом. — Но за слово одно я не стану обращать росу в яд, а вино в целебную воду. Чем ты заплатишь, дурное дитя?       Достала тогда Майрина из-под братской подушки кинжал. Блестел он всё равно что серебряный, да сияло на рукоятке золотое навершие с ноготок размером.       — Кинжал этот брата моего, достался он от отца нашего, а ему от его отца, а его отцу от праотца. Не сберёг кинжал ни отца от болезни, ни братьев от плена, а мне и вовсе сулит смерть.       Незачем дьяволу брать старый кинжал, коль ждут в сокровищнице мечи и копья, кинжалы и стрелы, то из золота и серебра, то с камнями драгоценными красоты редкой, то именами древними наречённые. Однако же принял дьявол кинжал у Майрины, коснулся прялки — скорее прежнего заскрипело, закружилось, запело колесо, ярче былого засияла золотая пряжа.       Не осталось к утру в доме пастушьем ни соломинки, а в камине от пламени только пепел лежал. Увозили пряжу холодную и тяжёлую, золотую пряжу из старой соломы в крепость эрцгерцога, и ждала Майрина братьев уже, да только вернулись на земли их повозки с необъятными горами соломы, сам эрцгерцог сопровождал тот поезд. До боли в глазах блестели драконы из человеческого золота, как блестела простая солома.       — Так и быть, пастушья дочь, — говорил эрцгерцог, — верну тебе братьев, сверх того — отдам замуж тебя за лучшего своего стража, не будешь ты знать ни страха, ни бедности, ни горя. Но спряди мне из соломы пряжу, чтобы хватило её на паруса десяти кораблей.       Не управится Майрина до утра — не носить её братьям голов, не ходить Майрине по земле. Смотрела до темна Майрина на солому, на камин поглядывала. Не осталось в доме дров, только лучины. Не осталось в доме и того, что мог бы дьявол взять платой, да не просто взять, а спрясть из соломы золота столько, чтобы хватило даже на пять кораблей. Как стемнело так, что руку у лица не разглядишь, зажгла Майрина лучину, заплакала вновь, не в силах даже позвать гостя-златопряху, не способная услышать отказ.       — Не превратят твои слёзы ни пепел в цветы, ни камень в гору, дурное дитя, — дёрнулось пламя лучины. Только глаза-угольки загорелись в темноте, скрипнула старая прялка. — Чем будешь платить за чудо, за богатство и за чужую жизнь?       — Не осталось у меня ничего, — призналась Майрина. — Теперь лишь собственная жизнь, но можешь отнять её прямо сейчас, а солому оставить, словно всегда она здесь лежала. Нет той вещи, которая стоила бы золотых парусов десяти кораблей.       — Не осталось ничего, но сколько всего будет, дурное дитя. Только бы помнить тебе об уговоре и ходить по земле живой да невредимой. Я спряду золотую пряжу, что хватит её и на десять, и на двадцать кораблей, но отдай мне в уплату своего первенца на десятый день.       Забыла Майрина на миг, что умеет дышать, что плакала горько, что где-то за морским краем ходит солнце в ожидании утра. Кивнула Майрина, соглашаясь на сделку. Будет тот первенец или нет, да и когда будет — всё это казалось далёким и невозможным, да и другой возможности дьявол не предлагал.       Закрутилось колесо прялки яростно, заблестела солнечно-ярко нить золота на веретене. Стали стога уходить один за другим, а гора золотой пряжи только росла. Исчез гость-златопряха, расступилась бездонная ночь, уступив место тусклому солнцу.       Эрцгерцог сам приехал осмотреть золотую пряжу, увидав же её, покривился, но слово сдержал: вернулись в отчий дом братья-пастухи, а через три дня все окружные деревни гуляли в честь свадьбы Майрины и эрцгерцогского стражника. И забыла за всем весельем пастушья дочь о цене, за счастье уплаченной.       Менее чем через год родила Майрина сына — и вспомнила тотчас, кому и чем обязана, что не знает ни страха, ни бедности, ни горя. Забоялась Майрина, ходила белее снега, что не мог супруг оставаться в стороне, да не могла Майрина ему сказать всей правды. Ночью же первого дня от рождения первенца появился дьявол и напомнил о сделке.       — У меня есть зачарованные мечи из-за моря, одеяния с севера, лучшие повара с юга и восточные книги, которых не сыщешь во всём свете, сокровищница полна драгоценностей, земля рождает два урожая, что мыши соревнуются с кошками в сытости, музыканты поют, что птицы падают с веток, задохнувшись от зависти, и что угодно, и хоть всё это отдам тебе, гость из огня и бездны, но оставь мне сына.       — Ты согласилась, когда я спросил, — отвечал Майрине дьявол. — Не пообещай ты первенца, не продавала бы ты мне ни поваров, ни сокровища, ни землю, ни музыку. Оставь всё себе, а мне отдай дитя, дурная жена.       Слышал тот разговор муж Майрины, но не стал он бранить её, проклинать и гнать. Вместо этого послал во все концы рыцарей, объявив охоту за головой дьявола. Наградой тому, что спасёт их с Майриной дитя, была велика: будет тот человек одет лучше северян, накормлен сытее южан, станет умнее людей с востока и вооружен пуще людей с запада; карман того героя не останется пуст, а урожая он сможет собирать столько, что не съест в одиночку и не сумеет продать всё, как ни постарается. Только не было ни следа дьявола, ни единой подсказки, и Майрина уже спать позабыла, всё смотрела в огонь да в глубинные воды, ночь стала чудиться ей чудовищем о множестве пастей.       На десятое утро явилась ко двору оборванка, крохотная и худая, словно в жизни не знавшая ни сна, ни ласкового слова.       — Есть лишь один способ спастись от дьявола и разорвать сделку, — заговорила гостья, хрипя так, словно ела в своей жизни одни раскалённые угли. — Когда он явится за платой, назовите его имя и прикажите оставить в покое вас, ваш дом, ваш род и то, что он вам подарил.       — Но как нам узнать его имя? — спросила Майрина дрожа и саму себя путая с тенью.       — Я служила в его доме, моя госпожа, и сбежала только сегодня на рассвете. Я хотела знать его имя и узнала, когда ночью он напевал:

Золотом сено разок заменил —

Пастыря внука тотчас получил!

Некому ведать, как я говорил,

Имя мне данное Рафаил.

      Слова гостьи казались нелепыми, но время утекало, утягивалось за море вместе с солнцем, и никто не принёс ни голову дьявола, ни чары, что могли бы уберечь Майрину и её первенца от страшной сделки.       Наступал конец десятого дня, солнце уступило место ночи и белой луне, и дьявол-златопряха явился перед Майриной, держащей младенца.       Не успел дьявол протянуть к первенцу руки, когда Майрина произнесла, как учила её гостья:       — Рафаил, я приказываю тебе оставить в покое меня, мой дом, род мой и мужа и всё то, что появилось благодаря тебе!       Ох, как Рафаил злился, как грозился Майрине, её семье, супругу, её потомкам и родственникам, о которых Майрина не слышала никогда. Как клялся испепелить плодородные земли, низвести всех живущих на этих землях людей до существ менее значимых, чем кусачий гнус. Злился дьявол Рафаил так, что вскоре остался от него один лишь уголёк, да и тот обратился прахом под сапогом супруга Майрины.       Гостья, рассказавшая секрет Рафаила, была награждена по достоинству и осталась при дворе, и были все так рады исходу, что не сразу спросили:       — А как звать тебя?       — Имя мне Надежда.       А что же сталось с эрцгерцогом и золотыми парусами? Все двадцать его кораблей под тяжестью золотых парусов канули в воду, и некоторые поговаривали, будто бы затонули те корабли вместе с самим жадным эрцгерцогом, не пожелавшим расставаться с золотом даже при взгляде в бездонное море.