Ворота, которые я не смог взять.

Колумбия встретила их влажной духотой, которая липла к коже даже глубокой ночью. Воздух был густым, почти осязаемым, пропитанным солью Карибского моря, ароматами жареных плантанов, выхлопных газов и чего-то пряного, цветочного, что цвело в палисадниках старых испанских особняков. «Райские сумерки» — клуб, затерянный в лабиринте узких мощеных улочек Картахены, — гудел, словно растревоженный улей. Басы пробивали грудную клетку насквозь, заставляя внутренности вибрировать в такт чужому ритму, и эта вибрация поднималась от пола через подошвы ботинок, через кости, отдаваясь в зубах. Неон размазывался по лицам фиолетовыми и алыми всполохами, выхватывая из полумрака блеск обнаженных плеч, хищные улыбки и лихорадочный блеск в глазах танцующих. Потные тела извивались на танцполе, сливаясь в единую массу, и над всем этим плыл тяжелый запах алкоголя, сладких духов и разгоряченной плоти. Нил ненавидел это место с первой секунды. Слишком громко — музыка долбила по ушам, и он чувствовал, как барабанные перепонки вибрируют, грозя лопнуть. Слишком людно — чужие плечи и локти то и дело задевали его, когда он пробирался через толпу. Слишком душно — кондиционеры не справлялись с колумбийской жарой и сотнями разгоряченных тел, и воздух был спертым, влажным, тяжелым. Но Кевин настоял — традиция, командный дух, надо расслабиться после изматывающего матча. «Мы в Картахене, Нил, — сказал он своим фирменным тоном, не терпящим возражений. — Ты не можешь просто запереться в номере и пялиться в потолок. Это командный выход. Ты идешь.» И Нил пошел, потому что спорить с Кевином, когда тот входил в режим «я-знаю-лучше», было бесполезно. Матч, ради которого они прилетели в Колумбию, закончился для Нила хуже некуда. Четырнадцать бросков. Четырнадцать гребаных бросков по воротам — и только один гол. Один жалкий, случайный гол, который он забил только потому, что защитник «Скорпионов» поскользнулся на мокром покрытии и оставил Нилу коридор шириной с грузовик. Все остальные тринадцать бросков — тринадцать! — этот светловолосый ублюдок в черном вратарском свитере с эмблемой скорпиона на груди либо ловил намертво, либо отбивал щитками в последний момент, либо просто стоял в воротах с таким видом, будто Нил для него — пустое место, не стоящее усилий. И каждый раз, когда их взгляды встречались сквозь решетку вратарской маски, Нил чувствовал, как внутри закипает ярость — горячая, обжигающая, почти осязаемая. Но под этой яростью, глубоко-глубоко, таилось что-то еще. Что-то темное, голодное, опасное. Что-то, что скручивало его внутренности в тугой узел каждый раз, когда золотые глаза Эндрю Миньярда останавливались на нем. Он ненавидел его. Он ненавидел его так сильно, что это почти ощущалось физически. И он не знал, что делать с этой ненавистью, кроме как превращать ее в броски по воротам — броски, которые Эндрю неизменно отбивал, только распаляя эту темную, нездоровую одержимость. Экси-свитер давно сменился на простую черную футболку — узкую, подчеркивающую рельеф его торса, — но ощущение чужого пристального взгляда все еще жгло кожу, словно клеймо. Эндрю Миньярд. Вратарь «Скорпионов.» Человек, который умудрялся выводить Нила из себя одним только фактом своего существования. Холодный, как гребаная глыба льда, он никогда не кричал на поле, не размахивал руками, не спорил с судьями, не вступал в перепалки с игроками. Он просто стоял в рамке и смотрел. Смотрел на Нила своими невозможными золотыми глазами, которые в свете стадионных прожекторов казались расплавленным металлом. И уголок его рта всегда, всегда был чуть приподнят в этой странной, неуловимой усмешке, когда Нил промахивался. Усмешке, которая бесила Нила до скрежета зубовного, потому что он не мог понять, что она означает. Издевку? Презрение? Или что-то совсем другое, что он отказывался расшифровывать? Что-то, что заставляло его сердце биться быстрее, а кровь — приливать не только к щекам, но и к низу живота. Нил взял уже третий стакан. Местное пойло отдавало карамелью и жженым сахаром, приторно-сладкое, но крепкое — ром, выдержанный в дубовых бочках, с добавлением каких-то местных специй, от которых язык немел. Оно обжигало горло, разливалось теплом в животе, притупляло острые края реальности, размывало границы, которые Нил так старательно выстраивал годами. Он сидел в углу вип-ложи, куда их команду пустили по какой-то непонятной договоренности — кажется, Ники договорился с кем-то из местных, — и рассеянно наблюдал за танцполом внизу. Кевин и Мэтт о чем-то спорили у барной стойки, размахивая руками, но слов было не разобрать из-за грохота музыки. Остальные растворились в пестрой толпе. Хорошо. Нилу хотелось тишины, хотя бы относительной. Хотелось перестать думать о матче, о тринадцати отбитых бросках, о светловолосом вратаре «Скорпионов» с золотыми глазами, который снился ему ночами — и в этих снах они делали совсем не то, что на экси-поле. Тишина — настолько, насколько она была возможна в этом грохочущем аду, — закончилась в тот момент, когда напротив него на диван тяжело опустилось тело. Нил почувствовал это по тому, как прогнулись подушки, как изменилось распределение веса на диване. Он даже не повернул головы. Он узнал его по запаху. Это был сложный, многогранный аромат, который Нил мог бы узнать из тысячи — дорогой табак, тот самый, который Эндрю курил, мята от жевательной резинки, которой он всегда заглушал запах табака после перекуров, что-то металлическое, напоминающее о клюшке и вратарской маске, и что-то еще — базовый, глубинный запах самого Эндрю, его кожи, его тела. И по тому странному, почти электрическому ощущению, которое всегда возникало между ними, стоило оказаться ближе чем на десять метров. Это не было просто враждебностью, хотя Нил изо всех сил убеждал себя в обратном. Это было притяжение — темное, магнетическое, почти животное. Натянутая струна, которая звенела при каждом их столкновении. Воздух между ними всегда сгущался, становился плотным, как патока, и Нил физически ощущал это давление на кожу, покалывание, словно перед грозой. — Свободных мест полно, Миньярд, — процедил Нил, не глядя на него. Его голос прозвучал более хрипло, чем ему хотелось бы. Он сделал еще глоток рома, чувствуя, как спирт обжигает горло и разливается теплом в животе. — Мне нравится это, — голос Эндрю был низким, с ленцой, словно он цедил каждое слово сквозь зубы. — Прекрасный обзор. Отсюда отлично видно, как ты пытаешься утопить свои промахи в дешевом бухле. Нил резко повернул голову, готовый огрызнуться, выпустить наружу всю ту ярость, что клокотала в нем с момента финального свистка. Слова уже вертелись на языке — острые, ядовитые, готовые ужалить побольнее. Но они застряли в горле, когда он увидел Эндрю. Тот сидел, откинувшись на спинку дивана, широко расставив ноги в черных джинсах, но его поза не была вызывающей или агрессивной. Она была расслабленной, и в то же время в ней чувствовалось какое-то напряжение — как в сжатой пружине, готовой распрямиться в любой момент. Черная рубашка с коротким рукавом обтягивала его плечи и грудь — тонкий хлопок натягивался на бицепсах при каждом движении, и Нил мог видеть очертания мышц, рельефных и сильных. Верхние пуговицы были расстегнуты — не одна, а три, — открывая ямочку между ключицами, бледную кожу, на которой все еще блестели капельки пота, и начало грудных мышц. Светлые, почти белые волосы были взъерошены — Эндрю явно запускал в них пальцы, как делал всегда, когда нервничал или о чем-то глубоко задумывался. И его глаза — его невозможные, золотые, словно расплавленное солнце, глаза — смотрели на Нила. В них не было привычного льда. В них было что-то другое. Что-то темное. Что-то голодное. Что-то, от чего по спине Нила пробежал холодок — и одновременно жар. — Это был не промах, — наконец выдавил Нил, заставляя себя не отводить взгляд. Эти золотые глаза гипнотизировали его, приковывали к месту, и он ненавидел то, как его тело реагирует на один лишь взгляд Эндрю. — Ты просто жульничал. Ты всегда жульничаешь. — Я вратарь, Джостен, — Эндрю чуть наклонил голову, и свет неоновой вывески — ядовито-розовой, с надписью «Paraíso» — упал на его лицо, высветив острые скулы, твердую линию челюсти, которую Нилу вдруг безумно захотелось обвести языком, тени под глазами. — Я всегда жульничаю. Это моя работа. Но ты...ты сегодня был хорош. Даже лучше, чем обычно. Четырнадцать бросков. Это много. Даже для тебя. Нил моргнул. Он ждал насмешки, ждал привычного язвительного комментария о том, как жалко выглядели его попытки пробить вратарскую защиту. Он уже приготовился защищаться, огрызаться, кусаться в ответ. Но это...это звучало почти как комплимент. И это сбивало с толку, выбивало почву из-под ног. — Ты пьян? — спросил он, недоверчиво прищуриваясь. — Немного, — признался Эндрю. Его язык слегка заплетался, но взгляд оставался острым, цепким, совершенно осознанным. — Достаточно, чтобы перестать притворяться. Но недостаточно, чтобы не понимать, что я делаю. Я трезв, Джостен. Настолько трезв, насколько это возможно после четырех стаканов. Я знаю, что я говорю. И я знаю, кому я это говорю. Нил нахмурился. Что-то в словах Эндрю не складывалось. Что-то было не так с этой картиной — Эндрю Миньярд, его заклятый враг, вратарь «Скорпионов», сидит рядом с ним в вип-ложе картахенского клуба, говорит загадками, глядя на него так, словно хочет сожрать. — Притворяться в чем? — спросил он, и его голос прозвучал более резко, чем он хотел. Но ему нужно было знать. Ему нужно было понять, что, черт возьми, происходит. Эндрю не ответил. Он просто смотрел на Нила — долгим, тяжелым, прожигающим взглядом, от которого у Нила перехватывало дыхание и кровь начинала быстрее бежать по венам. Его золотые глаза скользили по лицу Нила, задерживаясь на каждой детали, словно он изучал карту перед важным путешествием: на рыжих волосах, которые в неоновом свете казались медными, спутанными после душа и высохшими в беспорядке; на голубых глазах, обрамленных темными ресницами, которые сейчас были широко распахнуты от удивления и настороженности; на веснушках, рассыпанных по переносице и скулам, словно созвездия на бледном небе; на губах — чуть приоткрытых, влажных от рома, искусанных от напряжения. Он смотрел на шею Нила — туда, где под тонкой кожей бешено бился пульс, выдавая его волнение. Он смотрел так, словно раздевал его глазами. Словно представлял, что будет делать с ним. Словно уже делал это в своем воображении — сотни, тысячи раз. — Что? — спросил Нил, не выдержав этого молчаливого изучения. Его голос дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Что ты на меня так смотришь? Эндрю не ответил и на этот раз. Вместо этого он медленно, очень медленно подался вперед. Его движение было плавным, текучим, как у хищника, который наконец решил, что хватит ждать, хватит играть с добычей. Он вторгся в личное пространство Нила — грубо, без спроса, без предупреждения, — но Нил не отшатнулся. Он замер, словно загипнотизированный, чувствуя, как воздух между ними накаляется до точки кипения. Запах Эндрю — табак, мята, металл и что-то мускусное, мужское — заполнил его ноздри, и Нил почувствовал, как у него кружится голова. Не от алкоголя. От близости. А потом Эндрю взял его за затылок и поцеловал. Это не было нежно. Это не было робко или вопросительно. Губы Эндрю врезались в его губы с силой, которая отбросила голову Нила назад, вдавила в спинку дивана. Это был голодный, жадный, почти звериный поцелуй — зубы, язык, горячее дыхание, смешивающееся в единое целое. Эндрю кусал его губы — не осторожно, а сильно, прикусывал нижнюю губу и тут же зализывал укус, проталкивал язык в рот Нила глубоко, властно, исследуя каждый уголок, каждую поверхность. Его язык был горячим и требовательным, он скользил по нёбу Нила, по его зубам, сплетался с его языком в борьбе, в которой не было проигравших. От него пахло ромом и табаком, и Нил почувствовал, как что-то внутри него — то самое, что он так долго подавлял, запирал, душил, — сломалось с оглушительным треском. Он ответил. Ответил так же яростно, так же отчаянно, запуская пальцы в светлые волосы Эндрю и сжимая их в кулак. Они оказались мягкими, шелковистыми, прохладными на ощупь — совсем не такими, как он ожидал. Он дергал, тянул, наматывал пряди на пальцы, и слышал, как Эндрю рычит ему в рот — низко, утробно, — и это рычание отозвалось вибрацией где-то в самом низу живота Нила, там, где уже скручивался тугой узел желания. Их языки сплелись в битве — ни один не хотел уступать, и это было грязно, влажно, совершенно, черт возьми, восхитительно. Слюна смешивалась, дыхание сбивалось, и поцелуй становился все более беспорядочным, все более отчаянным. Нил кусал губы Эндрю в ответ — сильно, до крови, — и чувствовал металлический вкус на языке, острый и пьянящий. Он почувствовал, как Эндрю ухмыльнулся прямо в поцелуй, и эта ухмылка — самодовольная, торжествующая — должна была его разозлить. Но вместо этого она только разожгла его голод еще сильнее. Эндрю оторвался от него на секунду — ровно настолько, чтобы глотнуть воздуха. Тонкая ниточка слюны соединила их распухшие губы, и Нил увидел его лицо. Глаза совершенно дикие, потемневшие, зрачок сожрал радужку почти полностью, оставив только тонкий золотой ободок вокруг черной бездны. Губы распухшие, красные, блестящие от слюны, с капелькой крови в уголке — там, где Нил укусил его. Волосы в полном беспорядке, торчат в разные стороны. Он выглядел как человек, который только что потерял контроль — полностью, безвозвратно. Как человек, который три года держал себя в узде и наконец сорвался. — Ко мне, — выдохнул Эндрю, и это не было вопросом. — Сейчас. Немедленно. Он схватил Нила за запястье — крепко, до побелевших костяшек, — и рывком поднял с дивана. Нил едва не споткнулся о свою ногу, но Эндрю удержал его, притянул к себе на секунду, впечатал в свою грудь так, что Нил почувствовал, как бешено колотится его сердце — прямо сквозь тонкую ткань рубашки, гулко, быстро, в унисон с его собственным. А потом Эндрю потащил его к выходу, прокладывая путь через толпу с решимостью ледокола, расталкивая чужие плечи и локти. Никто не обратил на них внимания — все были слишком пьяны, слишком заняты собой, слишком поглощены музыкой. Они вывалились на улицу, и жаркая колумбийская ночь обрушилась на них влажной духотой. Воздух был тяжелым, густым, напоенным ароматами цветов и моря, и после прокуренного клуба он показался почти сладким. Нил не помнил, как они ловили такси — он помнил только, как Эндрю вдавил его в столб, пока они ждали, и снова целовал, жадно, исступленно, словно не мог насытиться, словно боялся, что Нил исчезнет, если он остановится хоть на секунду. Его руки блуждали по телу Нила — по спине, задирая футболку и касаясь обнаженной кожи, по бокам, по ягодицам, сжимая грубо, сильно, оставляя синяки, которые завтра превратятся в доказательства. Нил отвечал тем же — он запустил руки под рубашку Эндрю, провел ногтями по его спине, чувствуя, как перекатываются мышцы под бледной кожей, как Эндрю вздрагивает и шипит сквозь зубы, но не отстраняется — наоборот, прижимается еще ближе. Его спина была горячей, влажной от пота, и мышцы напрягались под пальцами Нила, когда он вел ногтями вниз, к пояснице. Таксист что-то сказал по-испански — Нил не разобрал, но Эндрю рявкнул адрес, и машина рванула с места. Они сидели на заднем сиденье, и Эндрю не убирал руку с бедра Нила — его пальцы впивались в джинсовую ткань, сжимали, массировали, подбирались к внутренней стороне бедра, туда, где Нил уже был твердым и ноющим. Нил чувствовал, как его член упирается в ширинку, как джинсовая ткань трется о головку при каждом движении машины, и это было мучительно, невыносимо. Он не оставался в долгу — он положил руку на затылок Эндрю, притянул его к себе и снова поцеловал, игнорируя таксиста, игнорируя все вокруг. Эндрю застонал ему в рот — низко, хрипло, — и его рука переместилась выше, легла на ширинку Нила, сжала через джинсы. Нил дернулся, застонал, и Эндрю ухмыльнулся в поцелуй. Поездка заняла, наверное, минут пятнадцать, но Нилу они показались вечностью — вечностью, наполненной украденными поцелуями, жадными прикосновениями и тяжелым, рваным дыханием. Он чувствовал, как член Эндрю упирается в его бедро — такой же твердый, такой же ноющий, — и каждый раз, когда машина подпрыгивала на ухабах колумбийских дорог, их тела соприкасались, и оба вздрагивали от этого контакта. Квартира Эндрю находилась в высотке с видом на море. Нил не запомнил, как они поднялись — он помнил только лифт, в котором Эндрю прижал его к зеркальной стене и терся об него, как большой, опасный кот. Его бедро втиснулось между ног Нила, прижимаясь к его паху, создавая давление, от которого Нил застонал и запрокинул голову, ударившись затылком о зеркало. Эндрю тут же воспользовался этим — его губы прижались к открытой шее Нила, и он начал целовать, лизать, покусывать чувствительную кожу. Он засосал кожу над бешено бьющимся пульсом — сильно, долго, с влажным чмокающим звуком, — и Нил знал, что там останется багровый засос размером с монету, который завтра будет видно за милю. Ему было плевать. Эндрю переместился ниже, к ключицам, оставляя еще один засос в ямочке между ними — темно-фиолетовый, с отпечатками зубов, — и еще один на изгибе плеча. Потом еще один на горле, сбоку. И еще один под ухом. Его рот работал безостановочно — он засасывал кожу, прикусывал, зализывал горячим языком, и Нил чувствовал, как по всему телу разбегаются электрические разряды, как кожа горит под этими губами, как член ноет все сильнее, упираясь в ширинку. — Блять, Миньярд, — выдохнул Нил, хватаясь за его плечи. — Ты оставишь меня всего в засосах. — В этом и смысл, — пробормотал Эндрю, не отрываясь от его кожи. Его губы двигались вниз по груди Нила, и он засосал сосок — сильно, с вакуумом, — и Нил вскрикнул, чувствуя, как соски твердеют до боли. — Я хочу, чтобы завтра ты посмотрел в зеркало и увидел меня на себе. Везде. Потом — коридор, звук ключей, ругань Эндрю, не попадающего в замок с первого раза. Нил стоял позади него, прижимаясь грудью к его спине, и целовал его шею сзади — туда, где светлые волоски завивались во влажные колечки. Он провел языком по выступающему позвонку, куснул плечо — сильно, оставляя свой собственный засос на бледной коже Эндрю, прямо над выступающей косточкой, — и услышал, как тот зашипел сквозь зубы. Дверь наконец распахнулась. Дверь квартиры захлопнулась за ними с глухим, отсекающим весь остальной мир звуком. В прихожей было темно — только свет уличных фонарей просачивался сквозь панорамные окна гостиной, разливая по полу лужицы бледно-желтого света, в которых танцевали пылинки. Нил не успел ничего разглядеть — ни обстановку, ни планировку, ни вид из окна. Он успел только сделать один рваный, судорожный вдох, втянуть носом запах этой квартиры — дерево, цитрусовые, что-то еще, принадлежащее только Эндрю, — прежде чем Эндрю схватил его за плечи, развернул и впечатал спиной в ближайшую стену с такой силой, что с потолка, наверное, посыпалась штукатурка, а из легких Нила со свистом вышибло весь воздух. Удар пришелся лопатками о твердую поверхность. Затылок приложился о стену, и перед глазами на секунду вспыхнули белые искры — рассыпались фейерверком и погасли, оставив после себя темноту, прорезанную только золотым светом чужих глаз. Но боль не успела оформиться во что-то осознанное, потому что в ту же секунду рот Эндрю накрыл его рот. Это не было поцелуем — не было ни нежности, ни вопроса, ни робкого касания губ. Это было нападение. Голодное, жадное, звериное. Язык Эндрю ворвался в рот Нила без спроса, без предупреждения — глубоко, властно, заполняя собой все пространство, вытесняя воздух, вытесняя мысли, вытесняя все, кроме чистого, первобытного ощущения. Зубы впились в нижнюю губу Нила — не осторожно, а сильно, с настоящей, осознанной жестокостью, прикусили до металлического привкуса крови, который растекся по языку, горячий и острый, — и тут же зализали укус широким движением языка, словно запечатывая рану, словно метя территорию. Нил зарычал в ответ — низко, утробно, этот звук родился где-то глубоко в груди, в том темном месте, которое он всегда подавлял, — и запустил обе руки в светлые волосы Эндрю. Нил сжал их в кулаки, намотал пряди на пальцы, дернул голову Эндрю назад, отрывая от своих губ ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Золотые глаза горели в темноте, как два расплавленных солнца, как жидкий янтарь, как раскаленный металл в кузнечном горне. Зрачки были расширены настолько, что радужка превратилась в тончайшее золотое кольцо вокруг черной бездны, и в этой бездне плескалось столько неприкрытого, обнаженного голода, что у Нила перехватило дыхание. Губы Эндрю — распухшие, красные, блестящие от слюны, с капелькой крови в уголке, там, где Нил укусил его в ответ несколько секунд назад. Скулы заострились в полумраке, делая его лицо еще более хищным, еще более опасным. Он был похож на зверя, который три года сидел на цепи в тесной клетке, три года смотрел на добычу сквозь прутья решетки и наконец сорвался. — Три гребаных года, — выдохнул Эндрю, и его голос был низким, хриплым, как скрежет камня о камень, как звук, с которым ломается лед на реке весной. Его пальцы вцепились в плечи Нила с такой силой, что на коже остались белые пятна, которые через несколько часов превратятся в темные синяки — по пять на каждом плече, по числу пальцев. — Три года ты бегал по полю, бросал свои гребаные мячи в мои ворота и смотрел на меня так, словно хотел убить. Три года я стоял в рамке и ловил каждый твой бросок. Каждый гребаный мяч, который ты посылал в мои ворота, я ловил или отбивал. И каждый раз ты смотрел на меня с этой яростью в голубых глазах. — А ты? — огрызнулся Нил, и его голос был таким же хриплым, таким же срывающимся, он чувствовал, как вибрируют голосовые связки, как слова царапают горло. Он все еще сжимал волосы Эндрю в кулаках, не отпуская, держа его лицо в нескольких сантиметрах от своего. — Ты стоял в своих чертовых воротах с эмблемой скорпиона на груди и ловил каждый мой мяч. Каждый, Миньярд. Ты не пропустил ни одного, кроме того жалкого гола, который я забил только потому, что твой защитник поскользнулся на мокром покрытии. Ты ухмылялся мне сквозь решетку вратарской маски, и я хотел перелезть через эту гребаную решетку и... — И что? — Эндрю подался вперед, насколько позволяла хватка Нила в его волосах, и теперь их лица разделяли какие-то миллиметры, жалкие крохи пространства. Его горячее, пахнущее ромом и табаком дыхание обжигало искусанные, саднящие губы Нила. Кончик его носа почти касался кончика носа Нила. — Чего ты хотел, Джостен? Убить меня голыми руками? Или трахнуть? — И то, и другое, — выплюнул Нил, и слова были ядовитыми, острыми, как лезвия, — а потом сам впился в его губы, сократив оставшееся расстояние, которое уже не имело значения. Этот поцелуй был еще более жестоким, еще более голодным, чем первый. Они кусали друг друга, как дикие звери, дерущиеся за добычу, за территорию, за право быть сверху. Языки сплетались в битве — ни один не хотел уступать, ни один не хотел сдаваться, — и это было грязно, влажно, беспорядочно. Зубы сталкивались с зубами с тихим стуком, который терялся в шуме их тяжелого, рваного дыхания. Слюна смешивалась и текла по подбородку Нила, собиралась в капли и срывалась вниз, на голую грудь, но он даже не пытался ее вытереть. Ему было плевать. Ему было плевать на все, кроме рук Эндрю, которые сдирали с него футболку — грубо, нетерпеливо, задирая ткань вверх и стягивая через голову. Нил поднял руки, помогая, и футболка полетела куда-то в темноту прихожей, приземлилась с тихим шорохом где-то у двери. Горячие ладони Эндрю тут же легли на его обнаженную грудь, заскользили по коже — от ключиц вниз, по грудным мышцам, по ребрам, по животу, ощупывая каждый дюйм, каждый изгиб, каждую выпуклость. Его пальцы были грубыми, мозолистыми от вратарской ловушки — той самой, которой он поймал сотни мячей, посланных Нилом за эти три года, — и они царапали нежную кожу, оставляли красные дорожки, которые будут гореть еще долго после того, как все закончится. В ответ Нил вцепился в рубашку Эндрю — ту самую черную рубашку с коротким рукавом, которая так обтягивала его бицепсы, — и рванул ткань изо всех сил. Его пальцы дрожали от нетерпения, от адреналина, от желания, и он не стал тратить время на то, чтобы расстегивать оставшиеся пуговицы. Он просто дернул. Пуговицы оторвались с тихим треском и покатились по темному полу, разлетелись в разные стороны, затерялись в тенях. Ткань затрещала по швам, но выдержала. — Моя любимая рубашка, — пробормотал Эндрю, но в его голосе не было ни капли злости или сожаления. Только темное, голодное веселье, которое вибрировало в каждом слоге. — Мне насрать на твою рубашку, — выдохнул Нил, стягивая ее с его плеч и отбрасывая в сторону, туда же, куда улетела его футболка. — Заткнись. Просто заткнись и трахни меня. Теперь они были обнажены по пояс, кожа к коже, и это было как удар током — горячая, влажная от пота кожа Эндрю прижалась к его собственной, и Нил почувствовал, как бешено колотится чужое сердце прямо сквозь ребра. Их сердца бились в унисон — или, может быть, это адреналин создавал такую иллюзию. Нил провел ладонями по его торсу — по твердым кубикам пресса, которые напрягались под его пальцами при каждом прикосновении, по рельефным грудным мышцам, по выступающим ключицам, по широким плечам. Он провел ногтями по его спине — от лопаток до поясницы, сильно, вкладывая в это движение всю накопившуюся за три года ярость, — и Эндрю зашипел сквозь зубы, но не отстранился. Наоборот — прижался еще ближе, вдавил Нила в стену всем своим весом, так что между их телами не осталось ни миллиметра свободного пространства. — Спальня, — выдохнул Эндрю, отрываясь от губ Нила ровно настолько, чтобы произнести это слово. Он схватил Нила за запястье — крепко, до побелевших костяшек, — и потащил через темный коридор. Нил спотыкался, но Эндрю удерживал его, не давая упасть. Они ввалились в спальню — просторную комнату с огромной кроватью и панорамным окном, за которым расстилалось ночное море, черное и бесконечное, с лунной дорожкой, дрожащей на воде, — и Эндрю толкнул Нила на кровать. Нил упал на спину, на белоснежные, хрустящие простыни, которые пахли кондиционером и чем-то цитрусовым, и Эндрю тут же навис над ним. Он не дал Нилу опереться на локти, не дал перевести дыхание — просто накрыл его тело своим, прижал к матрасу всем весом, вдавил в простыни. Их губы снова встретились, и поцелуй был таким же голодным, таким же яростным, таким же беспощадным. Но теперь руки Эндрю были свободны, и они заскользили по телу Нила — вниз, к джинсам, расстегивая пуговицу, дергая молнию, стягивая тяжелую ткань вместе с боксерами. Нил помогал ему — приподнимал бедра, извивался, позволяя стянуть с себя остатки одежды, — и через несколько секунд он уже лежал полностью обнаженный на смятых простынях. Его возбужденный, ноющий член упирался в живот, темно-розовая головка блестела от выступившей смазки в лунном свете. Эндрю на секунду замер, глядя на него сверху вниз — на распластанное под ним тело, на рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, на голубые глаза, расширенные от желания, на искусанные губы, на багровые засосы, уже расцветающие на шее. В его золотых глазах было столько неприкрытого, обнаженного голода, что Нил почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Эндрю опустился ниже и прижался губами к тазовой косточке Нила — сильно, с нажимом, засасывая нежную кожу и оставляя багровый засос. Потом поцеловал внутреннюю сторону бедра — сначала левого, потом правого, — задерживаясь, прикусывая, оставляя красные отметины, которые к утру станут синяками. Его язык скользил по коже, горячий и влажный, и Нил стонал, сжимая простыни в кулаках, чувствуя, как член ноет от желания, как с головки срываются капли предэякулята. Эндрю взял его член в руку — горячую, сильную, с длинными пальцами, которые поймали столько мячей Нила за эти три года, — и медленно, мучительно медленно провел большим пальцем по головке, размазывая выступившую смазку. Поднес палец к губам, облизал его, пробуя Нила на вкус, и его золотые глаза не отрывались от лица Нила ни на секунду. — Я представлял твой вкус, — сказал он. — Но это...лучше. И он взял член Нила в рот — глубоко, до самого горла, одним плавным, уверенным движением. Нил закричал, выгибаясь на постели, и его руки взлетели к голове Эндрю, зарылись в светлые волосы. Эндрю застонал, и вибрация прошла по члену, заставляя Нила дрожать всем телом. Его язык работал безостановочно — обводил головку, скользил по уздечке, прижимался к нижней стороне ствола, исследовал каждую венку, каждую выпуклость. Губы смыкались плотно, создавая вакуум, и голова двигалась в ритмичном, гипнотическом темпе — вверх-вниз, вверх-вниз. Одна рука сжимала основание члена, контролируя, вторая гладила яички, перекатывала их в пальцах, спускалась ниже, к промежности, надавливала на точку за яичками, и от этого давления Нил вскрикивал и выгибался еще сильнее. Эндрю выпускал его член изо рта с влажным, непристойным хлопком только для того, чтобы облизать его от основания до головки длинным, широким движением языка, собирая выступившую смазку, и снова вбирал в рот — глубоко, жадно, до самого горла. Он делал это снова и снова — то глубоко заглатывая, то облизывая, то посасывая головку, — и Нил чувствовал, как оргазм подступает, скручивается внизу живота, сжимает яички. — Эндрю... — прохрипел он. — Я сейчас...я сейчас кончу... Эндрю немедленно отстранился. Выпустил член изо рта с громким, влажным звуком, и тонкая ниточка слюны соединила его распухшие, красные губы с блестящей головкой. Он поднял глаза на Нила — дикие, потемневшие, с расширенными до предела зрачками. — Нет. Ты кончишь, когда я буду внутри тебя. Он перевернул Нила на живот — грубо, сильно, одним движением, — и Нил оказался стоящим на четвереньках, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую цитрусовыми. Он чувствовал, как Эндрю стягивает с себя оставшуюся одежду — слышал звук расстегиваемой молнии, шуршание джинсов, падающих на пол, тихий стук ремня. А потом — горячие ладони на его ягодицах, сжимающие, разводящие их в стороны, открывающие его полностью. И язык Эндрю — горячий, влажный, гибкий, — коснулся его там. Нил вскрикнул, сжимая подушку в кулаках. Эндрю вылизывал его медленно, тщательно, с методичностью, которая сводила с ума, разрушала все мыслительные процессы, оставляя только чистое, незамутненное удовольствие. Его язык скользил по анусу — обводил круги, рисовал влажные узоры, проталкивался внутрь, растягивая тугие мышцы, которые никогда раньше не испытывали ничего подобного. Он чередовал долгие, широкие движения всем языком — от промежности до копчика и обратно, словно рисовал полосы, — с точечными, быстрыми, частыми касаниями кончиком, которые заставляли Нила вздрагивать и вскрикивать каждый раз, как от удара током. Он погружал язык глубже, насколько это было анатомически возможно, трахал Нила языком в медленном, мучительном ритме, и его нос упирался в копчик, а горячее дыхание обжигало поясницу. Его пальцы разминали ягодицы, разводили их в стороны, шлепали по ним — не сильно, но ощутимо, — оставляли красные отпечатки ладоней и следы от ногтей на бледной коже. Одна рука скользнула вперед, между ног Нила, обхватила его член и начала двигать — медленно, в такт движениям языка. — Глубже, — прохрипел Нил, не узнавая собственный голос. Слова вырвались сами, раньше, чем он успел их остановить. — Блять, Эндрю...глубже... Эндрю застонал в ответ, и вибрация прошла по самой чувствительной точке тела Нила, заставив его содрогнуться. Он погрузил язык еще глубже — насколько это было возможно, — и Нил закричал, срывая голос. Это продолжалось, казалось, целую вечность — и в то же время мучительно мало. Язык Эндрю работал без устали, и Нил стонал, кричал, требовал большего, пока его голос не начал срываться в хриплое сипение. Наконец Эндрю отстранился, и Нил услышал, как открывается тюбик со смазкой — характерный щелчок пластиковой крышки, — как гель выдавливается на пальцы с влажным звуком. А потом — прохладный гель на его разгоряченном, вылизанном анусе, и палец Эндрю, проталкивающийся внутрь. — Блять, — выдохнул Нил, чувствуя растяжение. Мышцы сопротивлялись секунду, а потом приняли, и палец скользнул глубже, по самый knuckle. — Ты такой тугой, — голос Эндрю был напряженным, сдавленным, как будто он сам был на грани. Его палец двигался внутри, исследуя, растягивая, поворачиваясь. — Я даже не могу...блять... я так сильно хочу тебя... Он добавил второй палец — на этот раз быстрее, увереннее, — и Нил застонал, чувствуя, как его растягивают. Два пальца скользили внутри на смазке, разводились ножницами, растягивая тугие мышцы, которые сопротивлялись, а потом сдавались. Они находили простату и надавливали — сначала легко, потом сильнее, массируя ее круговыми движениями, — и Нил вскрикивал, подавался назад, насаживаясь на пальцы. Третий палец вошел с трудом — жжение смешалось с удовольствием, растяжение было на грани боли, — но Нил только зарычал сквозь стиснутые зубы. — Давай. Я готов. Возьми меня. Сейчас. Эндрю убрал пальцы, и Нил почувствовал пустоту — острую, почти болезненную, — которая длилась всего секунду. А потом — давление. Головка члена Эндрю уперлась в растянутое, подготовленное, все еще влажное от языка отверстие. Эндрю вошел медленно — дюйм за дюймом, сантиметр за сантиметром, — и это было ошеломляюще. Он был большим, очень большим, и Нил чувствовал, как его внутренности растягиваются, принимая эту длину, эту толщину, каждую выпуклую вену. Он толкнулся назад, насаживаясь до конца, до самого основания, так что ягодицы уперлись в пах Эндрю с влажным шлепком. — Блять! — судорожно выдохнул Эндрю, когда его член погрузился полностью. Его пальцы вцепились в бедра Нила с такой силой, что на коже проступили белые пятна — по пять на каждом бедре. — Блять, Нил... Он замер на несколько секунд, давая им обоим привыкнуть. Нил чувствовал, как пульсирует его член внутри, как напряжены мышцы Эндрю, как его живот прижат к пояснице Нила. А потом Эндрю начал двигаться. Медленно сначала — длинные, глубокие толчки. Почти полностью выходил, оставляя только головку внутри, растягивающую сфинктер, и снова погружался до упора одним мощным, плавным движением. Нил чувствовал каждую вену на его члене, каждую пульсацию, каждое сокращение мышц. Его тело растягивалось, чтобы принять его, и сжималось, когда он выходил, словно не хотело отпускать. Мокрая от пота кожа скользила по коже. Кровать скрипела в такт движениям. А потом Эндрю ускорился. Он трахал его сильно, глубоко, с той же точностью и выверенной силой, с которой ловил мячи на поле. Каждый толчок был мощным, направленным именно туда, где было нужно. Кровать скрипела все громче, и изголовье начало биться о стену — сначала тихо, потом все громче и громче, с ритмичной размеренностью метронома. Нил стоял на четвереньках, вцепившись пальцами в скомканные простыни, и его тело сотрясалось от каждого толчка. Он стонал — громко, не сдерживаясь, — и его стоны смешивались с хриплым дыханием Эндрю и влажными звуками их соития. — Глубже! — кричал он, и голос срывался в хрип. — Блять, Эндрю, глубже! Ещё! Эндрю наклонился вперед, накрывая тело Нила своим. Его грудь прижалась к спине Нила — горячая, мокрая от пота, скользкая. Одна его рука уперлась в матрас рядом с рукой Нила, другая обхватила его член и начала двигать в такт толчкам — быстро, сильно, безжалостно. Его губы коснулись уха Нила, зубы прикусили мочку. — Вот так, — прошептал он, и его голос был хриплым, срывающимся, обжигающим. — Кричи для меня, Нил. Я хочу слышать, как ты кричишь. Я хочу, чтобы все соседи знали, что я с тобой делаю. Он изменил угол — чуть сместился, приподнял бедра Нила, — и его член задел простату. Не просто задел, а ударил прямо в нее, точно в цель, как мяч в ворота. Нила прострелило молнией чистого, ослепляющего удовольствия — от копчика до макушки, от пальцев ног до кончиков волос. Он вскрикнул так громко, что голос сорвался, превратившись в хриплое сипение. Теперь Эндрю бил именно туда — точно, методично, безжалостно, раз за разом, — втрахивая Нила в матрас с такой силой, что кровать ходила ходуном, а изголовье колотилось о стену как пулеметная очередь. И Нила накрыло. Он попытался закричать, но из горла вырвался только хриплый, сорванный, едва слышный звук. Оргазм был ослепляющим, сокрушительным — сперма выплеснулась из его члена, заливая руку Эндрю и простыни под ним, и каждая пульсация отдавалась во всем теле, от кончиков пальцев до корней волос. Мышцы его ануса сжались вокруг члена Эндрю в тугом, пульсирующем спазме — ритмичном, неконтролируемом, — и Эндрю кончил следом. Он издал низкий, гортанный, почти звериный рык, вбился в Нила последний раз, самый глубокий, и замер, изливаясь в презерватив, содрогаясь всем телом. Нил чувствовал, как пульсирует его член внутри, как напрягаются мышцы его живота, как его пальцы впиваются в бедра. Они рухнули на постель — Эндрю вышел из него и лег рядом, тяжело дыша. Нил не мог пошевелиться. Его тело дрожало. Но Эндрю не дал ему отдышаться. Через минут 7 он перевернул Нила на спину — грубо, сильно, — и снова оказался сверху. Его член снова стоял — твердый, пульсирующий, уже в новом презервативе. Его золотые глаза горели все тем же голодным огнем. И он вошел в него снова — на этот раз лицом к лицу. Нил лежал на спине, на мокрых, смятых простынях, и его ноги были обхвачены вокруг талии Эндрю, скрещены на его пояснице. Он чувствовал, как член Эндрю входит в него — глубоко, до самого основания, — и это было по-другому, чем в первый раз. Теперь он видел лицо Эндрю — его горящие золотые глаза, его распухшие губы, его напряженные скулы. Видел, как его мышцы перекатываются под бледной кожей при каждом толчке. Чувствовал его дыхание на своем лице. И его руки — они обнимали Эндрю за спину. Ладони скользили по мокрой от пота коже, по рельефным мышцам, по выступающим лопаткам. Ногти впивались в эту спину — Нил не мог остановиться, не мог контролировать себя. Каждый раз, когда Эндрю входил глубоко, каждый раз, когда его член задевал простату, Нила простреливало молнией удовольствия, и его пальцы сжимались, ногти царапали бледную кожу, оставляя новые и новые красные полосы. Эндрю двигался быстро, сильно, глубоко. Изголовье снова билось о стену — громко, ритмично, как метроном. Кровать скрипела под ними. Их тела сталкивались с влажными, непристойными звуками — кожа о кожу, пот о пот. Нил стонал — его голос, уже сорванный после первого раза, срывался в хриплое сипение, но он все равно продолжал кричать. — Да! — хрипел он, и его ногти впивались в спину Эндрю, оставляя длинные, глубокие царапины от лопаток до поясницы. — Да, Эндрю, да! Еще! Глубже! Эндрю трахал его с той же точностью, с которой отбивал мячи на поле — каждый толчок был выверенным, мощным, направленным именно туда, где было нужно. Его глаза не отрывались от лица Нила — он смотрел, как тот выгибается под ним, как его губы раскрываются в беззвучном крике, как его глаза закатываются от удовольствия. Его собственная спина горела от царапин, но он, казалось, не замечал этого — или замечал, и это только распаляло его еще больше. — Сильнее, — прохрипел Нил, и его голос сорвался окончательно, превратившись в едва слышное сипение. Он чувствовал, как горят голосовые связки, как каждое слово дается с трудом, но не мог остановиться. Его ноги сжимались вокруг талии Эндрю, притягивая его ближе, глубже, заставляя его член входить до самого основания. Его ногти продолжали царапать спину — он чувствовал, как под ними выступает кровь, как кожа разрывается, но не мог остановиться. — Кричи для меня, — прорычал Эндрю, и его голос был низким, хриплым, полным желания. Он наклонился и прикусил мочку уха Нила. — Я хочу слышать, как ты кричишь. Я хочу, чтобы ты сорвал голос. Я хочу, чтобы завтра ты не мог сказать ни слова и помнил, почему. И Нил закричал. Это был не крик в обычном понимании — это был хриплый, сорванный, почти нечеловеческий звук, который вырвался из самой глубины его груди. Он чувствовал, как голосовые связки рвутся, как горло горит огнем, но не мог остановиться. Эндрю бил прямо в простату — точно, методично, безжалостно, — и его рука снова обхватила член Нила, двигаясь в такт толчкам. Двойная стимуляция была невыносимой. Нил кончил — снова, во второй раз за эту ночь. Его сперма выплеснулась на его собственный живот и грудь, залила руку Эндрю. Его мышцы сжались вокруг члена Эндрю в тугом спазме, и Эндрю кончил следом — с низким, гортанным рыком, вбиваясь в него последний раз и замирая. Нил чувствовал, как пульсирует его член внутри, как содрогается его тело. Но его собственная дрожь была сильнее — его тело сотрясалось от перенапряжения, от переизбытка ощущений, от всего, что произошло. Потом был третий раз. Нил потерял счет времени. Он помнил только, что лежал на боку, и Эндрю прижимался к его спине, и его член снова был внутри — медленные, глубокие, почти ленивые толчки после двух бурных разов. Его рука обхватывала бедро Нила, приподнимая его, открывая доступ глубже. Его губы целовали засосы на шее Нила — те самые, которые он сам оставил в самом начале ночи, — и каждый поцелуй был легким, почти невесомым, контрастируя с тяжестью его члена внутри. Его зубы прикусывали мочку уха. Его шепот — «ты такой красивый.» — обжигал кожу. Изголовье билось о стену — безостановочно, громко, в одном ритме с толчками. Нил кончил в третий раз — сухим, выматывающим оргазмом, который выжал из него последние капли спермы и последние силы. Когда все закончилось, они лежали на мокрых, смятых простынях. Нил чувствовал, как дрожит его тело. Голосовые связки горели так, словно он глотал битое стекло. Голоса не было — совсем. Когда он пытался что-то сказать, из горла вырывался только хриплый, едва слышный шепот. Мышцы болели. Шея горела от засосов. Спина саднила. Задница ныла. Он был полностью опустошен. Эндрю молча встал, ушел в ванную, вернулся с влажным полотенцем. Вытер Нила — сначала грудь и живот, потом между ног. Бросил полотенце на пол, лег рядом и притянул Нила к себе. — Спи, — сказал он в темноту. — Завтра поговорим. Нил хотел ответить, но не смог — голоса не было. Да и сон уже затягивал его в свои объятия. *** Проснулся Нил от солнечного света. Яркого, беспощадного, колумбийского — он лился сквозь панорамное окно спальни широким золотым потоком, заливал всю комнату, отражался от белых стен, дробился бликами на стеклянной поверхности прикроватной тумбочки. Море за окном сверкало — бесконечная синева, уходящая за горизонт, — и волны лениво накатывали на песчаный берег где-то далеко внизу, оставляя белую пену. Где-то кричали чайки — их далекие, пронзительные крики доносились сквозь приоткрытую балконную дверь вместе с соленым, влажным ветром, который шевелил легкие занавески. Нил моргнул, прогоняя остатки сна. Голова гудела — глухой, пульсирующей болью где-то в висках, — но это было не жестокое похмелье, а скорее его отголосок, приглушенный и терпимый. Он знал, что выпил вчера много, но недостаточно, чтобы ничего не помнить. Он помнил все. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждый толчок. И от этого осознания его сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, гулко, где-то в горле. Он лежал на боку, на смятых, влажных простынях, которые пахли сексом и цитрусом. Его тело болело — мышцы ныли тупой, глубокой болью, которая чувствовалась при каждом вдохе. Задница саднила, и он ощущал это особенно остро, когда делал малейшее движение. Шея горела — он чувствовал жар кожи даже не прикасаясь к ней, — и он знал, что она покрыта засосами, цепочкой багровых и фиолетовых отметин, которые Эндрю оставил вчера. Голосовые связки болели так, словно он глотал битое стекло, и когда он сделал вдох, чтобы вздохнуть, даже это отозвалось тупой болью в горле. Он медленно, очень медленно, стараясь не потревожить чужой сон, повернул голову. Эндрю спал рядом. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, раскинув руки в стороны — одна почти свешивалась с кровати, другая лежала на том месте, где только что была подушка Нила. Простыня сползла до талии, открывая его спину — широкую, мускулистую, с рельефными мышцами, которые перекатывались под бледной кожей даже во сне. Солнечный свет золотил его волосы, превращая их в расплавленный металл, в жидкое серебро, и высвечивал их — царапины. Десятки длинных, красных полос, пересекающих лопатки, тянущихся вниз к пояснице, исчезающих под кромкой простыни. Некоторые были просто красными, воспаленными линиями на бледной коже. Другие — более глубокими, с запекшейся по краям кровью. Узор из царапин покрывал всю верхнюю часть его спины, и Нил смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Это он сделал. Он оставил эти царапины. Его ногти впивались в эту спину, пока Эндрю трахал его — глубоко, сильно, безжалостно. Он царапал его, требуя большего, крича под ним, умоляя о большем. И Эндрю позволял ему это. Эндрю трахал его так, как никто и никогда раньше. И это был лучший секс в его жизни. И тут Нила накрыло. Не отвращением — нет. Его накрыло осознанием. Холодным, отрезвляющим, беспощадным осознанием, которое обрушилось на него, как ледяная вода, — резко, без предупреждения, выбивая воздух из легких. Первая мысль, которая вспыхнула в его голове, была проста и убийственна: для Эндрю это был просто секс. Способ самоутвердиться. Поймать его не только на поле, но и в постели. Заставить его сломаться. Заставить его кричать, умолять, — и Нил, как последний идиот, повелся. Раскрылся. Позволил сделать с собой все это. Он зажмурился, чувствуя, как к горлу подступает горечь. Конечно. А чего еще он ожидал? Что Эндрю Миньярд, его враг, человек, который три года ловил его мячи и смотрел на него с ледяным презрением, вдруг воспылал к нему нежными чувствами? Эндрю просто воспользовался им. И теперь, наверное, чувствовал себя победителем. Но даже эта мысль — горькая, унизительная — не могла заглушить другую. Ту, которая прокралась в его сознание следом за первой, тихо, но неумолимо. Нил лежал на смятых простынях, чувствуя, как болит его тело после всего, что Эндрю с ним сделал, и единственное, что он чувствовал — это желание остаться. Остаться в этой постели. Прямо здесь. Не двигаться. Не убегать. Просто лежать и смотреть, как солнечный свет скользит по бледной коже Эндрю, по его светлым волосам, по красным царапинам на его спине. Смотреть, как он спит — расслабленный, мирный, совсем не похожий на того ледяного ублюдка, который стоит в воротах с эмблемой скорпиона. Смотреть, как его грудь поднимается и опускается в медленном, размеренном ритме дыхания. Смотреть, как его пальцы чуть подрагивают во сне — словно он все еще ловит мячи, даже в отключке. Это желание — простое, тихое, почти неосознанное желание остаться в этой постели — обрушилось на Нила с такой силой, что у него перехватило дыхание. И вот это было страшно. Он протрезвел. Алкоголь выветрился из его крови несколько часов назад, пока он спал. Сейчас, в ярком утреннем свете, он был абсолютно трезв — голова гудела, во рту было сухо, но мысли были ясными, четкими, пугающе ясными. И даже трезвый, даже при свете дня, он хотел Эндрю Миньярда. Хотел его так же сильно, как вчера ночью. Может, даже сильнее. Вот что его пугало. Не то, что он переспал со своим врагом. Не то, что тот трахал его, пока он не сорвал голос. А то, что он хотел, чтобы это повторилось. То, что он лежал сейчас в постели своего врага и не хотел уходить. То, что он смотрел на его спящее лицо и думал о том, как бы ему хотелось снова почувствовать его губы на своих. Его руки. Его член внутри. Нил всегда думал, что его влечение к Эндрю было побочным эффектом их вражды. Адреналин, смешанный с яростью, превращался во что-то другое. Алкоголь сделал это влечение неконтролируемым. Он убеждал себя в этом три года — что это просто химия, просто реакция тела на стресс, просто что-то, что пройдет, если он перестанет обращать внимание. Даже вчера, когда они целовались в клубе, когда Эндрю тащил его в такси, когда они ввалились в эту квартиру, Нил говорил себе, что это просто алкоголь. Просто три года подавленного напряжения, вырвавшегося наружу. Просто секс — хороший, животный, и ничего не значащий. Но сейчас, трезвый, при ярком солнечном свете, он смотрел на Эндрю Миньярда и хотел поцеловать его. Не трахнуть. Не продолжить их вражду в горизонтальной плоскости. А просто поцеловать. Легко, почти невесомо. В уголок губ, которые вчера кусали его до крови. В скулу, которая заострилась в полумраке. В веки, под которыми двигались глазные яблоки — ему, наверное, что-то снилось. Просто прикоснуться губами к его коже — без ярости, без голода, без всего того, что было между ними вчера. Просто поцеловать его, потому что он хотел этого. И это желание — простое, чистое, совершенно не связанное с адреналином или алкоголем — напугало его до чертиков. Нил смотрел на Эндрю и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как руки потеют, как дыхание сбивается. Он не жалел о прошлой ночи. Не жалел о том, что они сделали. Не жалел о сорванном голосе, о саднящей заднице, о засосах на шее. И именно это настораживало его больше всего. Он должен был жалеть. Должен был прийти в ужас от того, что натворил. Должен был вскочить, одеться и сбежать как можно быстрее, как можно дальше. Но он лежал и смотрел. И хотел остаться. Хотел, чтобы Эндрю проснулся и посмотрел на него — не с усмешкой, не с триумфом, а просто посмотрел. Хотел услышать его голос. Хотел протянуть руку и дотронуться до его плеча, провести пальцами по этим красным царапинам, которые он сам оставил. Хотел, чтобы Эндрю притянул его к себе — не для секса, а просто так. Просто чтобы держать. Он открыл глаза и снова посмотрел на Эндрю. Тот все еще спал — его дыхание было ровным, спокойным, размеренным. На плече, прямо над ключицей, красовался засос — тот самый, который Нил оставил в коридоре, когда они только вошли в квартиру. Багровый, с отпечатками зубов. Знак принадлежности. Знак того, что этой ночью Эндрю был его — так же, как он был Эндрю. Нил сглотнул. Горло адски горело. Он должен был уйти. Прямо сейчас. Встать, одеться, выскользнуть за дверь и никогда не вспоминать об этом. Это было бы правильно. Это было бы разумно. Это было бы в его стиле — бежать от всего, что пугает его, от всего, что заставляет его чувствовать. Но он не мог. Он смотрел на Эндрю — на его расслабленное во сне лицо, на светлые ресницы, чуть подрагивающие от сновидений, на приоткрытые губы, на царапины, пересекающие его спину, — и чувствовал, как паника подступает к горлу, сжимает его изнутри, душит. Нил заставил себя пошевелиться. Первое движение было самым трудным. Он медленно, очень медленно, сдвинулся к краю кровати, и его тело немедленно отозвалось волной боли — мышцы живота напряглись, спина заныла, задница прострелила тупой пульсацией. Он замер на секунду, переводя дыхание — даже дышать было больно, горло саднило при каждом вдохе, — а потом осторожно спустил ноги на пол. Прохладный деревянный пол приятно холодил босые ступни, и этот контраст с жаром его разгоряченного тела был почти отрезвляющим. Он встал. Колени дрогнули — мышцы ног были слабыми, как после марафона, — но устояли. Каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью где-то глубоко внутри, там, где несколько часов назад был Эндрю. Нил шел медленно, осторожно, как раненое животное, собирая свою разбросанную по спальне одежду. Его боксеры нашлись под прикроватной тумбочкой — он опустился на корточки, чтобы достать их, и это движение заставило его тихо зашипеть сквозь зубы от боли в растянутых мышцах. Джинсы валялись у двери спальни — он подобрал их, и тяжелая ткань зашуршала в его руках. Футболка обнаружилась в коридоре, там же, где Эндрю сорвал ее с него вчера — смятая, но целая. Он одевался медленно, потому что каждое резкое движение отдавалось болью. Натянул боксеры — ткань коснулась все еще чувствительной кожи, и он поморщился. Натянул джинсы — они были жесткими, грубыми после мягких простыней, и каждое прикосновение денима к бедрам напоминало о том, что было ночью. Застегнул пуговицу, потянул молнию. Потом взял футболку — она пахла клубом, ромом и чем-то еще, чем-то, что принадлежало этой квартире, — и натянул через голову. Ткань задела засосы на шее, и он снова поморщился. Поднял руку и провел пальцами по волосам — они были спутанными, влажными от пота, торчали в разные стороны. Он запустил в них пальцы, пригладил, убрал назад, чувствуя, как несколько прядей все равно падают на лоб. Эндрю все еще спал. Нил стоял у двери спальни, уже одетый, уже готовый уйти, и смотрел на него. Солнечный свет скользил по его бледной коже, по светлым волосам, по красным царапинам на спине — тем самым, которые Нил оставил, пока кричал под ним и умолял о большем. Его грудь мерно поднималась и опускалась в ритме глубокого, спокойного сна. Его пальцы, которые вчера сжимали бедра Нила до синяков, сейчас были расслаблены, чуть подрагивали. Он выглядел...мирным. Беззащитным. Совсем не таким, каким был ночью, и совсем не таким, каким был на поле. Нил не знал, что им двигало. Честно, не знал. Может быть, остатки того желания, которое парализовало его несколько минут назад. Может быть, что-то более глубокое, что-то, что он отказывался анализировать. Он просто действовал, не думая, потому что если бы он начал думать, он бы никогда этого не сделал. Он подошел к кровати. Каждый шаг был тихим, осторожным — он не хотел будить Эндрю. Половицы чуть скрипнули под его ногами, и он замер, но Эндрю не пошевелился. Нил подошел ближе — теперь он стоял прямо над ним, глядя на его спящее лицо. Ресницы, светлые, почти прозрачные, отбрасывали крошечные тени на скулы. Губы были приоткрыты, дыхание — ровным и тихим. На плече, прямо над ключицей, красовался засос — тот самый, который Нил оставил вчера. И еще один на шее. И на груди, прямо под ключицей, был еще один — его собственный, оставленный в ответ. Нил наклонился. Медленно, бесшумно. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Эндрю, и он почувствовал его дыхание — теплое, размеренное, пахнущее ромом и чем-то еще. Его губы коснулись щеки Эндрю — легко, почти невесомо, как крыло бабочки, как дуновение ветра. На секунду он задержался — просто чувствуя его кожу, его тепло, его присутствие, — а потом выпрямился. Эндрю не проснулся. Его дыхание даже не сбилось. Его ресницы не дрогнули. Он просто продолжал спать, не зная, что Нил только что сделал. Или, по крайней мере, так думал Нил. Он поджал губы. Нил чувствовал, как они все еще хранят тепло чужой щеки, и это ощущение было почти невыносимым. Он развернулся и пошел к выходу — тихо, стараясь не шуметь. В коридоре он подобрал свои кеды, но не стал обуваться — просто взял их в руку. Его носки нашлись у входной двери, и он сунул их в карман джинсов. Открыл входную дверь — медленно, стараясь не издать ни звука, — и выскользнул в коридор. Дверь закрылась за ним с тихим, почти неслышным щелчком, и Нил остался стоять в пустом, прохладном коридоре высотки, босиком, с кедами в руке, чувствуя, как колотится сердце. Он обулся не завязывая шнурки, просто заправил их внутрь, и пошел к лифту. Коридор был пустым, стерильным, с серыми стенами и мягким ковровым покрытием, которое глушило шаги. Нил нажал кнопку вызова и прислонился спиной к стене, ожидая. Его тело болело. Горло саднило. Засосы на шее горели. Но все, о чем он мог думать — это о том, что он только что поцеловал Эндрю Миньярда в щеку. Добровольно. Трезвым. И это было самое страшное, что он когда-либо делал. Лифт приехал с тихим звоном. Двери открылись, и Нил вошел внутрь — в ту самую кабину с зеркальными стенами, где вчера Эндрю прижимал его и засасывал его шею. Он нажал кнопку первого этажа и снова прислонился к зеркальной стене — спиной, чувствуя прохладу стекла даже сквозь футболку. Двери закрылись. Лифт поехал вниз. Нил сунул руку в карман джинсов и достал телефон. Экран загорелся, показывая время — было около восьми утра. Несколько пропущенных сообщений от Кевина, которые он не читал. Он разблокировал телефон, нашел контакт «Кевин» и нажал кнопку вызова. Приложил телефон к уху. Гудки пошли — один, второй, третий. Лифт спускался все ниже, отсчитывая этажи тихим писком. На четвертом гудке Кевин ответил. — Нил? — его голос был сонным, хриплым, явно разбуженным. Слышно было, как он зевает, как ворочается в постели, как шуршат простыни. — Ты где? Ты вчера просто исчез из клуба, я тебя обыскался. Какого черта, Нил? Я звонил тебе раз десять. Ты вообще жив? Нил открыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только хриплый, сорванный, едва слышный шепот. Он попытался сглотнуть — не получилось. — Кевин... — прохрипел он, и это было похоже на карканье ворона, на скрежет наждачной бумаги, на что угодно, только не на человеческий голос. Голосовые связки сжались, отказываясь работать, и каждое слово давалось с невероятным трудом. — Кевин... я... блять... — Нил? — в голосе Кевина послышалась тревога. Он явно проснулся окончательно. — Что с твоим голосом? Ты звучишь так, словно...Ты что, орал всю ночь? Ты заболел? Что случилось? Нил посмотрел на свое отражение в зеркале лифта. Растрепанные рыжие волосы, которые он кое-как пригладил пальцами, но они все равно торчали в разные стороны. Искусанные, распухшие губы с запекшейся кровью в уголке. Багровые, фиолетовые, темно-красные засосы по всей шее — от уха до ключицы, от ключицы до плеча, цепочка меток, которые невозможно скрыть. Синяки на запястьях — следы пальцев Эндрю, который держал его, пока трахал. Красные царапины на боках, выглядывающие из-под задравшейся футболки. Он выглядел так, словно его пропустили через мясорубку, а потом кое-как собрали обратно. Словно его трахали всю ночь. Что, в общем-то, было абсолютной правдой. И несмотря на все это, он все еще чувствовал тепло щеки Эндрю на своих губах. — Кевин, — прохрипел он снова, и его голос сорвался, превратившись в едва слышное сипение. Он ударился затылком о зеркальную стену лифта и закрыл глаза. — Кевин...Я ебаный идиот. — Что? — Кевин, кажется, сел в постели. Его голос стал громче, тревожнее. — Нил, что происходит? Где ты? Что с твоим голосом? Почему ты шепчешь? Ты вообще можешь говорить нормально? — Нет, — прохрипел Нил, и это было единственное слово, которое он мог произнести более-менее внятно. — Не могу. Совсем. Голоса нет. — Что значит «голоса нет»? — Кевин почти кричал. — Какого черта, Нил? Объясни мне, что произошло! Ты исчез из клуба вчера, тебя не было всю ночь, а теперь ты звонишь мне на рассвете с сорванным голосом и говоришь, что ты идиот? Что случилось? Кто-то на тебя напал? Ты в порядке? Ты в больнице? Нил истерически хохотнул — вернее, попытался. Из горла вырвался только хриплый, сухой звук, который тут же сорвался в кашель. Каждое сокращение горла отдавалось болью, и он поморщился, прижимая свободную руку к шее. Лифт проезжал очередной этаж, отсчитывая цифры на табло. — Нет, — прохрипел он, когда кашель утих. — Не в больнице. Я... блять, Кевин. Я не знаю, как сказать. Я даже не знаю, зачем я тебе звоню. Наверное, мне нужно, чтобы кто-то сказал мне, что я идиот. Потому что я сам себе это уже сказал, но мне нужно услышать это от кого-то еще. — Ты идиот, — немедленно отозвался Кевин. — Теперь объясни, что случилось. Ты меня пугаешь. Ты никогда не звонишь мне в таком состоянии. Ты вообще никогда не звонишь мне первым. Что произошло, Нил? Где ты был этой ночью? Нил глубоко вздохнул — настолько глубоко, насколько позволяло саднящее горло, — и приготовился сказать слова, которые изменят все. Или ничего не изменят. Он еще не знал. — Я был у Эндрю Миньярда, — прохрипел он, и каждое слово царапало горло как наждак. — В его квартире. Всю ночь. Я переспал с ним, Кевин. С Эндрю Миньярдом. Вратарем «Скорпионов.» Моим врагом. Я переспал со своим гребаным врагом. И это был лучший секс в моей жизни. В трубке повисла тишина. Долгая, оглушительная, звенящая тишина. Нил слышал только свое собственное дыхание — хриплое, неровное, — и тихий гул лифта, спускающегося все ниже. Он открыл глаза и уставился на свое отражение — на засосы, на синяки, на распухшие губы, — ожидая, что Кевин что-то скажет. Что угодно. — Что? — наконец выдавил Кевин. Его голос был совершенно ошарашенным, лишенным каких-либо эмоций, кроме чистого, незамутненного шока. — Что ты сделал? — Переспал с Эндрю Миньярдом, — повторил Нил, и его голос сорвался на последнем слове. Он чувствовал, как горят голосовые связки, как каждое слово дается с трудом, но не мог остановиться. Слова лились из него, как вода из прорванной плотины, и он не мог их сдержать. — С тем самым, который ловит каждый мой мяч уже три года. С тем самым, который ухмыляется мне сквозь решетку маски. С тем самым, которого я, по идее, ненавижу. И который блять ненавидит меня. Мы были в клубе, мы были пьяны — не сильно, но достаточно, — и он поцеловал меня, и я не оттолкнул его. Я не хотел его отталкивать. Я три года хотел, чтобы он это сделал, и даже не признавался себе в этом. А вчера это случилось. Мы поехали к нему. И это было...это было невероятно, Кевин. Он делал со мной такое... — Нил замолчал, не в силах подобрать слова. — Неважно. Это было лучшее, что со мной когда-либо случалось. А сегодня утром я проснулся, трезвый, посмотрел на него и... и понял, что для него это был просто способ поиздеваться надо мной. Поймать меня и на поле, и в постели. Заставить меня стонать под ним, умолять о большем, — и все ради того, чтобы почувствовать себя победителем. И я, как последний идиот, повелся. Позволил ему сделать со мной все это. И сбежал. Как трус. — Сбежал? — переспросил Кевин. — В смысле сбежал? — В прямом, — прохрипел Нил. — Он спал, а я собрал свои шмотки и ушел. Тихо, как крыса. Как последний трус. Я даже... блять, Кевин, я даже поцеловал его в щеку, пока он спал. Как влюбленный идиот. А потом сбежал. Потому что я испугался. Не того, что он со мной сделал, а того, что я хотел остаться. Я хотел, чтобы он проснулся и посмотрел на меня. Я хотел снова его поцеловать — по-настоящему. Даже после всего, даже понимая, что он просто решил поиздеваться надо мной, я все равно хотел остаться. И это напугало меня до чертиков, Кевин. Я никогда...я никогда такого не чувствовал. Ни к кому. И я не знаю, что с этим делать. Поэтому я сбежал. Кевин молчал. Долго. Так долго, что Нил начал думать, что связь прервалась. Он уже хотел отнять телефон от уха и посмотреть на экран, когда Кевин наконец заговорил. — Нил, — сказал он медленно, и его голос был странным — не злым, не осуждающим, а скорее задумчивым, словно он пытался переварить гигантский объем информации за короткое время. — Ты переспал с Эндрю Миньярдом. Ты проснулся трезвым и решил, что он просто поиздевался над тобой. Но при этом ты хотел остаться. Ты поцеловал его в щеку, пока он спал, а потом сбежал, потому что испугался своих собственных чувств. Я все правильно понял? — Да, — прошептал Нил. — И теперь ты чувствуешь себя трусом? — Да, — прохрипел Нил, и в его голосе послышалась горечь. — Использованным трусом. Я чувствую себя использованным трусом, Кевин. Хотя... — он замолчал на секунду, и в его голове что-то щелкнуло. Та самая мысль, которая крутилась где-то на задворках сознания все это утро, наконец оформилась в слова. — Хотя что я должен был делать? Остаться? Дождаться, пока он проснется, и увидеть эту его усмешку? Услышать, как он скажет что-нибудь вроде: «Ну что, Джостен, я же говорил, что поймаю тебя»? Я не знаю, Кевин. Может, я и трус, но что мне было делать? Смотреть ему в глаза и делать вид, что для меня это было просто сексом? Потому что для него-то это был просто секс. Способ поставить галочку. Способ доказать себе, что он может трахнуть меня в кровати так же, как трахает меня на поле, когда ловит мои мячи. Я не знаю, что мне было делать. Поэтому я сбежал. Может, это было неправильно. Но я не знал, как еще поступить. Кевин тяжело вздохнул. Нил слышал, как он потирает переносицу — привычный жест, который Кевин делал всегда, когда ситуация выходила из-под контроля. — Нил, — сказал он наконец, и его голос был усталым, но неожиданно мягким. — Ты не трус. Ты просто...блять, я даже не знаю. Ты просто человек, который впервые за три года признался себе в том, что он чувствует. И ты оказался в ситуации, к которой не был готов. Это не трусость. Это...растерянность. И это нормально. — Я сбежал, — упрямо повторил Нил. — Пока он спал. Трусы так и делают. — Трусы не звонят лучшему другу, чтобы признаться в том, что они натворили, — возразил Кевин. — Трусы просто делают вид, что ничего не было. А ты позвонил мне. И ты признаешь, что облажался. Это уже что-то. Нил закрыл глаза и снова ударился затылком о зеркальную стену. Лифт остановился на первом этаже с тихим звоном. Двери открылись, и Нил вышел в пустой вестибюль, залитый утренним солнцем. Его шаги эхом отдавались от мраморного пола. — И что мне теперь делать? — прохрипел он. — Как мне теперь смотреть ему в глаза? Мы играем против «Скорпионов» через неделю. Я буду стоять на поле, бросать мячи в его ворота, и знать, что я сбежал от него, как последний трус. — Не знаю, — честно ответил Кевин. — Может быть, для начала перестать называть себя использованным трусом? Ты Нил Джостен. Ты никогда не боишься смотреть в глаза своим врагам. И если этот враг вдруг оказался кем-то другим — тем, от кого ты не хочешь убегать, — может, это не повод для паники, а повод задуматься? И может быть, ты ошибаешься насчет него. Может быть, для него это тоже был не просто секс. Ты не знаешь этого, Нил. Ты просто решил за него. Нил усмехнулся — вернее, попытался, издав хриплый, сорванный звук, который должен был быть смехом, — и вышел через стеклянные двери на улицу. Утреннее солнце ослепило его, и он зажмурился, чувствуя, как соленый морской ветер треплет его волосы. Море сверкало впереди. Чайки кричали. Где-то там, наверху, в квартире с панорамным видом, спал Эндрю Миньярд — с засосом на плече, с царапинами на спине и с невесомым поцелуем на щеке, о котором он даже не знал. — Кевин, — прохрипел Нил. — Ты иногда бываешь удивительно мудрым. — Я капитан, — сухо ответил Кевин. — Это моя работа. А теперь иди в отель, прими душ и надень что-нибудь с воротником. Судя по твоему голосу, твоя шея выглядит так, словно тебя пытался сожрать вампир. И я не хочу, чтобы наша команда увидела это и начала задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. — Понял, — прохрипел Нил. — Спасибо. — Не за что. И, Нил? — Да? — Ты не трус. Просто запомни это. Нил нажал отбой и сунул телефон в карман. Он стоял на набережной Картахены, босиком в незашнурованных кедах, и смотрел на море. Солнце поднималось все выше. Волны накатывали на берег. И Нил чувствовал, как внутри него борется желание вернуться — подняться обратно, постучать в дверь, посмотреть Эндрю в глаза и сказать...что-то. Что угодно. Но он не сделал этого. Не сейчас. Может быть, позже. Может быть, никогда.