Не привыкай

POV Минхо

Апрельская школьная столовая била по чувствам какофонией звуков и запахов. В воздухе висела густая смесь ароматов кунжутного масла, острого кимчи-чигэ и влажной шерсти школьных пиджаков, которые уставшие старшеклассники перекидывали через спинки стульев так, словно мстили им за три грядущих хагвона подряд. Минхо сидел за угловым столом, механически гоняя палочками остывший рис. Рядом Хан Джисон пытался опровергнуть законы физики, доказывая, что человек способен одновременно пережёвывать огромный кусок токпокки, скроллить ленту в телефоне и возмущаться. — …и учитель литературы говорит мне: «Сосредоточься»! — бубнил Джисон с набитым ртом. — А я, между прочим, был максимально сосредоточен! На расчёте траектории идеального побега через окно мужского туалета. Ты меня вообще слушаешь, хён? — Нет, — Минхо даже не моргнул. — Отлично. Тогда начну с самого начала. Окно, значит, на втором этаже… Слова Джисона превратились в привычный белый шум. Взгляд Минхо, скользнув поверх чужих голов, зацепился за напряжённую сцену у автоматов с водой. Бан Чан, староста параллели и человек, который умел брать ответственность даже за чужое дыхание, нависал над первогодкой Чонином. Чан говорил тихо — тем самым тоном заботливого старшего брата, который раздражает хуже крика. Чонин, со своим ангельским лицом и характером маленького упрямого беса, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда угодно, только не на Чана. Минхо не слышал начала разговора, но язык тела кричал громче рупора: Чан пытался задушить заботой, Чонин задыхался и сопротивлялся из чистого подросткового принципа. — …я просто заберу тебя после дополнительных, — долетел до Минхо обрывок фразы Чана, когда гул в столовой на секунду стих. — У меня есть свои ноги, хён. И проездной, — огрызнулся Чонин, дёрнув плечом. — Я вчера вернулся в полночь и, представляешь, меня не похитили инопланетяне. — Ты спишь по четыре часа… Минхо отложил палочки. Он поднялся из-за стола быстрее, чем мозг успел выдать логичное зачем тебе чужие драмы, Ли Минхо? Ноги сами донесли его до автомата с водой. — Хён, — Минхо положил руку Чану на плечо, заставляя того обернуться. Хватка была лёгкой, но твёрдой. — Остынь. Если ты продолжишь дышать ему в затылок, он назло начнёт переходить дорогу на красный свет. Дай ему пространство. Чан моргнул, словно выныривая из транса, и устало потёр переносицу, признавая поражение. Чонин торжествующе вскинул подбородок, его глаза победно блеснули. Но триумф Чонина длился ровно секунду. Минхо молниеносно поднял руку и звонко щёлкнул младшего по лбу. — Ай! За что?! — Чонин возмущённо схватился за лоб. — За то, что скалишься, — отрезал Минхо, пряча руки в карманы брюк. — Быть объектом гиперопеки Чана — не оправдание для того, чтобы вести себя как неблагодарный сопляк. Чонин обиженно зашипел, как рассерженный котёнок. Чан вдруг коротко, с облегчением рассмеялся, и тяжёлое, искрящее напряжение между ними лопнуло, как мыльный пузырь. Минхо развернулся, чтобы уйти, и в этот самый момент, сквозь хаос снующих учеников, его взгляд столкнулся с ним. В противоположном конце зала сидел Ким Сынмин. Вокруг него царил привычный хаос: смеялся Феликс, что-то эмоционально доказывал Хёнджин, но сам Сынмин был оазисом пугающего порядка. Он методично выравнивал на подносе коробочку бананового молока относительно края тарелки и спокойно ел. Сынмин поднял глаза. Тёмные, пронзительные. В них не было удивления. Он всё видел. Видел Чана, Чонина, щелчок по лбу. Губы Сынмина не дрогнули в улыбке, но одна бровь медленно поползла вверх. «Спасаем заблудшие души, сонбэ?» — так и читалось в этом невыносимо оценивающем взгляде. По спине Минхо пробежал горячий ток, мгновенно сменившийся колючим холодком. Он сузил глаза в ответ. «Заткнись и пей своё молоко, щенок». Зрительный контакт длился секунды три, не больше, но когда Минхо вернулся за свой стол, пресный рис вдруг показался обжигающе острым. Джисон тут же навалился на стол, заглядывая Минхо в лицо: — Вы с Ким Сынмином снова ругаетесь телепатически? Это у вас такой новый вид спорта с мелким? Разреши мне быть комментатором, клянусь, я порву рейтинги школьного радио! — Открой рот ещё раз, и я запихну туда твой поднос целиком, — прошипел Минхо, не поднимая глаз от тарелки. Джисон показательно захлопнул рот, но глаза его смеялись. Проходивший мимо с горой мяса на тарелке Со Чанбин хмыкнул на ходу: — Джисона нельзя пускать к микрофону, Минхо. Это конвенциональное оружие. — Это всё твоя зависть, качок! — крикнул ему вслед Джисон. Минхо жевал, не чувствуя вкуса. Он смотрел на Чана и Чонина, думая о том, как легко забота превращается в контроль. А потом его взгляд снова, потянулся к столу Сынмина. Тот внимательно слушал Феликса, кивал, но Минхо кожей чувствовал: Сынмин фиксировал каждую деталь в этой столовой. В груди что-то неприятно сжалось. Каково это — оказаться под этим точным взглядом не в качестве соперника за розетку, а просто… как человек? Сможет ли Сынмин разглядеть за сарказмом тот страх перед Суныном, который прилипал к коже и не смывался даже после душа? Мысль была слишком обнажённой. Слишком опасной. Минхо безжалостно затолкал её поглубже, засыпал сверху рисом и горечью маринованной редьки. Не лезь туда. Тебе не потянуть ещё и это.

POV Сынмин

Школьная столовая была для Сынмина идеальной лабораторией: здесь люди над тарелками горячей еды на минуту забывали держать лица. Сынмин сидел ровно, держа спину так, словно к ней привязали линейку, и наблюдал. Вот Феликс раздавал свои солнечные, искренние улыбки направо и налево, даже тем, кто их объективно не заслуживал. Вот Хёнджин, сидящий напротив, делал вид, что ему плевать на весь мир, раздражённо цокал языком на шум, но каждый раз, когда кто-то проходил слишком близко, незаметно сдвигал свой поднос ближе к подносу Феликса. Защищал. А вот Джисон, для которого тишина была физически болезненна… И Ли Минхо. Который снова влез туда, куда лезть категорически не должен был. — Он хороший, — вдруг тихо произнёс Феликс, проследив за вектором взгляда Сынмина. — Кто? — Сынмин даже ухом не повёл, аккуратно подцепляя палочками кусочек тофу. Феликс улыбнулся. Мягко, понимающе и до одури проницательно. — Минхо-сонбэ. Он колючий снаружи, но у него очень правильное сердце. Хёнджин, ковырявший свой рис с таким видом, словно это была личная трагедия, громко фыркнул. — «Колючий, но с добрым сердцем» — это, Ликс, любимый диагноз людей, которым нравится страдать от чужой грубости. Романтизация абьюза, слышал о таком? — Ты сегодня особенно драматичен, Джинни, — ничуть не обидевшись, пропел Феликс. Он молча потянулся через стол, забрал у Хёнджина нетронутую порцию невыносимо острого кимчи и поставил на её место пакетик с клубничным молоком, предварительно проткнув фольгу трубочкой. Хёнджин уставился на молоко с выражением глубочайшего оскорбления на красивом лице. — Я не просил, — буркнул он. — Угу, — так же ласково кивнул Феликс, пододвигая к нему салфетку. — А я не услышал. Пей. У тебя желудок болит с первого урока. Хёнджин закатил глаза, всем своим видом показывая, как сильно он страдает от этой опеки, но его длинные пальцы обхватили коробочку. Сынмин заметил: пальцы Хёнджина коснулись пальцев Феликса и задержались на них на секунду дольше, чем требует простая передача предмета. В паузах люди всегда громче, чем в словах. Сынмин опустил глаза в свою тарелку. Почему некоторые могут вот так? Открыто заботиться, нарушать личные границы, не боясь быть отвергнутыми? И почему другие принимают эту заботу, пусть и с ворчанием, но не воспринимая её как поражение? — Сынмин-а, у тебя сейчас процессор перегреется, — протянул Хёнджин, отпивая молоко. — Ты на нас смотришь так, словно пишешь диссертацию по психиатрии. — Уже защитил, — ровно отозвался Сынмин. — Глава первая: «Завышенная театральность Хван Хёнджина как механизм защиты». Глава вторая: «Патологический альтруизм Ли Феликса». — А про себя ты что написал? — со смешком спросил Феликс. Сынмин чуть пожал плечами, поправляя очки. — А я идеален. Отклонений не выявлено. Хёнджин фыркнул так, что чуть не подавился, Феликс звонко рассмеялся. Сынмин улыбнулся, сверкая брекетами. Но стоило ему боковым зрением заметить, как в другом конце зала Минхо опустился на свой стул рядом с Джисоном, как спина Сынмина снова натянулась струной. Он резко отвёл взгляд. Это не было трусостью. Это был инстинкт самосохранения. В Южной Корее, а особенно в старшей школе, нунчи — умение читать атмосферу — было важнее оценок. Одно неправильное расстояние между плечами в коридоре, один слишком долгий взгляд, кофе, купленный не тому человеку, — и ты уже в эпицентре тайных чатов. Сынмин, который сам привык быть наблюдателем, до одури боялся оказаться под лупой. Именно поэтому он прятал всё, что ворочалось в груди, за логику. Наклеенный стикер на учебник Минхо. Сухое «освободи розетку» вместо «ты снова спал всего два часа?». Оккупация стула вместо того, чтобы признаться: ему физически необходимо, чтобы Минхо сидел рядом. Это было безопаснее. Но весна ломала систему. Сынмин начал замечать то, что не хотел: как дёргается кадык Минхо, когда тот пьёт воду; как темнеют от усталости тени под его глазами; как красиво и опасно он злится. Если Сынмин видел это сам, значит, рано или поздно это заметят другие. Котлета в сладком соусе на подносе окончательно остыла. Сынмин так к ней и не притронулся. Боковое зрение уловило движение. Кто-то приближался к их столу со спины. Знакомый, ленивый шаг. Запах дезодоранта и свежего пота. Минхо. Сынмин замер, задержав дыхание. Он готовился к колкости, к издёвке перед Хёнджином и Феликсом. Минхо прошёл мимо. Он не замедлил шаг ни на долю секунды. Но в тот момент, когда он поравнялся со стулом Сынмина, на край идеального, геометрически правильного подноса младшего беззвучно упала маленькая прямоугольная упаковка. Запечатанная влажная салфетка. — У тебя соус на рукаве, староста, — бросил Минхо своим самым невинным голосом, даже не повернув головы. И растворился в толпе, уводя за собой шумного Джисона. Сынмин медленно, очень медленно опустил взгляд на своё правое предплечье. Ослепительно белая, выглаженная ткань школьной рубашки. Ни единого пятнышка. Идеальная чистота. Он перевёл взгляд на салфетку. Лжец, — мелькнуло в голове, и щёки предательски покраснели. Минхо придумал повод. Совершенно нелепый, дурацкий повод, просто чтобы проявить заботу, не признаваясь в ней. Чтобы дать Сынмину эту чёртову салфетку, зная его пунктик на чистоту рук после еды. Хёнджин и Феликс о чём-то спорили, не обратив никакого внимания. Сынмин сглотнул вязкую слюну. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, чуть дрогнули, когда он забрал салфетку с подноса. Он не оставил её на столе. И не использовал. Он сунул её в нагрудный карман пиджака. Глубоко. Ближе к сердцу, которое почему-то сбилось с привычного, идеального ритма.