Точка опоры

Райнер смотрел, как Габи, раскрасневшаяся и восторженная, что-то доказывает Фалько, размахивая руками. В её движениях было столько жизни, столько неосознанной свободы… Он слишком хорошо знал огонь, пылающий в глазах сестренки — сам горел им, пока тот не выжег его дотла, оставив лишь пустую оболочку, чем-то напоминающую внешне Бронированного титана, вот только не обладающую той же неуязвимостью. Он вспомнил, как они с ребятами носились по этим же переулкам. Марсель, всегда бегущий впереди, Бертольд, чьи длинные ноги нелепо заплетались, Энни, которая держалась чуть в сторонке, но, вовлекаясь в игру, никому не позволяла себя поймать… Тогда всё было просто. Весь их мир ограничивался забором гетто, а проблемы уходили, если вовремя выкрикнуть заветный пароль. — Я в домике! — вопил маленький Райнер, прижимаясь спиной к облупившейся стене или просто сложив руки над головой. И это работало. Запыхавшийся Марсель замирал в шаге от него, с досадой переводя дыхание. В ту секунду Райнер был неприкосновенен: магическая формула создавала невидимый щит, через который не могла пробиться ни одна обида, ни одна неудача. В домике он был в безопасности, мог опереться об стену, вдохнуть полной грудью, вытереть пот со лба и подготовиться к новому рывку. Это был крошечный островок покоя в мире, который в остальное время требовал от них быть могучими воинами, полностью игнорируя совсем юный возраст. Теперь у Райнера был самый лучший домик, о котором он, будучи восьмилетним сопляком, мог только мечтать. Пятнадцатиметровая броня из отвердевшей плоти. Пластины, способные выдержать прямой пушечный удар или даже взрыв Колоссального. Он всегда мог закрыться в этом панцире, свернуться клубком внутри, и никто — абсолютно никто — не мог его коснуться. Но была одна проблема, о которой маленький Райнер не догадывался: вместе с ним внутри всегда сидели мертвецы. Марсель, который не успел вовремя сказать заветную фразу. Бертольд, чей голос оборвался в крике о помощи. Тысячи жителей дьявольского острова, на чьи головы он обрушил их собственный «домик», нарушив тем самым все возможные правила игры… И сколько бы Райнер ни шептал заветные слова, прикосновения мертвецов к его спине становились лишь ощутимее. — Теперь ты водишь.

***

Райнер наконец-то сидел за столом, окруженный семьей, в теплом, светлом доме. Мать радостно улыбалась, дети вновь о чём-то спорили. Чистые простыни, запах домашней еды, статус героя… «Я в домике», — думал он, глядя в свою тарелку. Но почему-то в этом самом безопасном месте на свете ему было так страшно, как никогда не было в пыльных тупиках гетто по ночам или в лесах Парадиза, где за ним гнались разведчики. Он мог бежать с позором или принять бой — но первый вариант он окончательно отбросил ещё после гибели Марселя и не мог снова стать тем слабаком, которого тогда вынужден был заткнуть в себе навечно… — Райнер? Ты опять завис. Слушаешь меня вообще? Он моргнул, возвращаясь в реальность. Фантомный запах гари и крови медленно исчезал, уступая место аппетитному аромату жаркого. Габи смотрела на него, прищурившись, и в этом взгляде не было никакого почтения к национальному герою. — Прости, — Райнер выдавил улыбку. Маска доброго и заботливого старшего брата привычно легла на лицо, хотя края её уже давно превратились в острые осколки. — Задумался. О чем ты говорила? — О тренировках! — Она подалась вперед, едва не опрокинув стакан. — Командование говорит, что мы лучшие кандидаты. Я буду следующей Бронированной, Райнер, унаследую твою силу, и тогда этим дьяволам на острове точно конец! Я сделаю всё правильно, не так, как… те, кто подвел нас раньше. Уверена, ты не виноват, братишка, — быстро добавила она, — но компания у тебя была такая бестолковая! Один попал в пасть титану, едва высадившись на остров, вторая позволила дьяволам себя поймать. Что за бездари! Райнер посмотрел на её маленькие, пока еще детские ладони. Скоро эти руки будут по локоть в своей и чужой крови, а потом их закуют в броню, чтобы шрамы не были так заметны. Ему хотелось схватить её за плечи, встряхнуть и закричать: «Беги! Играй с друзьями, падай в пыль, разбивай коленки, но никогда, слышишь, никогда не заходи в этот домик!» Но вместо этого он лишь медленно кивнул. Бронированный Титан не мог предать Марли, солдат не мог посеять сомнение в душе Воина. — Это тяжелая ноша, Габи. Куда тяжелее, чем ты думаешь. — Ну и что? — Она фыркнула, её глаза вновь сверкнули фанатичным огнем. — Я самая сильная, выдержу. Главное — победить. — В этой игре невозможно победить, — почти прошептал он. — Что? — Ничего, — Райнер выпрямился, и его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. Габи посмотрела на него как на сумасшедшего, а затем весело рассмеялась и снова принялась за еду. Она ничего не понимала, да и не могла понять. Сестрёнка всё еще была на той стадии игры, где домик кажется спасением, а не пожизненным тюремным заключением с принудительными работами. Ещё и с идеальной звукоизоляцией в камере. Ты можешь кричать, молить о пощаде или пытаться предупредить о чём-то, но мир услышит лишь глухой скрежет брони… — Кто скажет слово, тот лысая корова, — насмешливо зашептали голоса мертвецов, совсем как тогда, на руинах Шиганшины.

***

Грохот сотен, тысяч Колоссов сливался в один низкий, вибрирующий гул. Этот звук был похож на рокот волны, поднятой где-то в глубинах самого ада и готовой смыть целый мир. — Море волнуется раз… — прошептал Райнер, но его голос утонул в скрежете нарастающих титанических пластин. В воспоминаниях невольно замелькали давно позабытые картинки. Жаркий полдень, пыль, летящая из-под босых ног, и звонкий голос Марселя, задающий ритм их общей жизни. — Море волнуется два… В детстве Райнер обожал эту игру. Она была проще, чем догонялки, потому что в ней не требовалось бежать быстрее всех: в скорости он стабильно проигрывал друзьям. Тут нужно было просто обладать живым воображением и уметь вовремя застывать. Райнер с удовольствием превращался в скалу, в дерево, в героя из книжки, в воина, в солдата. Замирал так старательно, что почти переставал дышать, веря, что пока он неподвижен, он в безопасности. Кому же вздумается обидеть невинную декорацию? Став Бронированным, Райнер возвел это детское правило в абсолют. Замирал внутри пятнадцатиметрового панциря, превращаясь в идеальную фигуру — живой монумент, несокрушимый щит, воин без страха и упрека. Застывал, боясь пошевелиться, чтобы мир не увидел его настоящего: испуганного мальчика, который просто хотел быть со своей семьёй, но ради этого вынужден был её покинуть на долгие годы. — Море волнуется три… Удар очередного титана-фантома выбил пластину из его челюсти. В загривке было душно, пар, восстанавливающий тело, обжигал, а перед глазами плыли кровавые пятна. Броня, защищавшая его от мира, с мерзким хрустом осыпалась, и Райнер почувствовал, как его сознание соскальзывает в ту самую спасительную темноту, о которой он мечтал еще тогда, в Ребелио, задумчиво рассматривая ствол ружья. — Морская фигура, на месте замри… — вкрадчиво зашептал голос Марселя прямо в затылок, обдавая могильным холодом. — Я больше не играю, — прохрипел он, разжимая кулаки. Но игра не отпускала так просто. Когда его титан бессильно опустился на колени, а сам Райнер выползал из загривка и уже готов был раствориться в паре и забвении, его подхватила чья-то рука — не призрачная, а живая, крепкая и настойчивая. — Эй, Бронированный! Ты что, решил, что тебе здесь тяжелее всех? — злой голос Жана прорвался сквозь гул титанов и шепот призраков. Райнер приоткрыл глаза: Кирштейн висел на тросе рядом с ним с тем самым выражением лица, с которым обычно чистил морду Йегеру: смесь раздражения и бесконечного упрямства. Он точно будет драться до последнего вздоха, с горечью подумал Райнер. Обычный человек оказался сильнее одного из самых могучих титанов, а значит, их время действительно подошло к концу. — Жан… Я больше не могу… — Думаешь, ты один хочешь всё бросить? — рявкнул он. — Мы все здесь по уши в крови, которую не хотели проливать. Но если ты сейчас закроешь глаза, сдашься — кто остановит эту тварь? Кто защитит детей, сестру твою психованную? Вставай давай. Ты ещё должен нам за всё, что натворил, так искупай вину делом. Райнер сглотнул ком, стоявший в горле. Море в его голове всё еще волновалось, но теперь он слышал в этом шуме не только голоса мертвецов, но и тяжелое дыхание живых товарищей, со своими долгами перед которыми он вряд ли сможет когда-то рассчитаться. Жан был заметно измотан, едва держался в воздухе, но не выпускал из рук клинки. И Райнеру стало нестерпимо стыдно — не за предательство, убийство Марко или разрушенные стены, а за то, что он, обладатель мощи, способной стирать с земли города, оказался слабее духом, чем этот обычный парень с УПМ. Жан принимал свой страх и боль с открытым забралом, смеялся в лицо смертельной опасности, летел над бездной с храбростью могучей птицы. Весь его выстраиваемый годами панцирь был лишь жалкой попыткой избежать того, что этот парень делал каждый день: жил, рисковал и брал на себя ответственность, не полагаясь на титанические способности. Задыхаясь от гари и с трудом держась на тросах, он всё ещё находил в себе силы выкрикивать команды, подбадривать и страховать друзей… Райнер медленно поднял голову, и в пустых глазницах его титана вновь вспыхнул тот самый, давно позабытый огонь. — Понял, командир. С меня еще один раунд. Правила, придуманные четырьмя детьми, скучающими на улицах гетто, больше не имели над ним власти. Не нужно было замирать или прятаться в домике, чтобы спастись, наоборот — спасение было в каждом рывке, в каждом яростном ударе бронированного кулака, в каждом стуке всё ещё живого сердца. Он врезался в ряды титанов-фантомов, круша их челюсти и ломая кости, и с каждым ударом призрачный шепот становился всё тише, пока наконец не растворился в оглушающем рёве боя. Море волнуется четыре, и Райнер Браун всё еще в игре, правила которой предельно просты. Кто не спрятался, тот живой.