Бесплодные земли

Ника нашла этот ручей случайно – небольшой, но глубокий, километрах в десяти от трассы, в желтой зоне. Дозиметр показывал 0,45 мкЗв/ч – терпимо. Вода текла чистая на вид, но Ника знала: в этом мире «чистая на вид» ничего не значит. Она набрала канистры и ведро, развела костер в яме и долго кипятила воду, пока та не начала бурлить. Остудила воду на ветру и только после этого позволила себе снять одежду. Раздевалась быстро, почти механически. Водолазка, джинсы, бинты, трусы. Кожа под бинтами была красной и влажной. Радиационная пыль въедалась в поры, и даже после деконтаминации ощущение грязи не проходило. Ника зачерпнула горячую воду и начала мыться – яростно, экономно, как всегда. Каждое движение выдавало привычку человека, который знает: в любой момент могут появиться чужие глаза. Вода быстро остывала на холодном воздухе, и мокрое тело покрывалось мурашками. Ника дрожала, но продолжала. Плеснула себе на лицо, тщательно умываясь, когда в голову вдруг снова полез тот выродок с черным пикапом. «Что он здесь забыл? – думала она, проводя мокрой тряпкой по груди. – Явно не местный. Явно не простой зевака. Слишком мощная машина для наших дорог. И взгляд… не просто так смотрел. Словно кого-то выискивал». Она зачерпнула новую порцию воды, потерла руки и шею. «Неужели и правда охотник? Из МРК? Или все же мародер? Ублюдок! Лучше бы тебе оказаться мародером… Тогда при первой же возможности я прихлопну тебя на зараженной территории. Если ты перейдешь мне дорогу». Ника провела рукой по животу, смывая грязь. «А может, уже мерещится? Паранойя. Сколько можно? Каждый второй на рынке кажется подозрительным. Просто еще один мужик приехал за запчастями, как и все. А я уже себе напридумывала». Но чем больше она себя убеждала, тем меньше верила. Взгляд того человека был слишком тяжелым. Слишком долгим. Слишком… профессиональным. И какого хера он ее преследовал вчера? Она всю ночь и полдня провела среди торгашей на черном рынке, едва не превратившись в тень самой себя. Только к вечеру решилась уехать и все время оглядывалась на трассе. Пикап больше не появился в поле зрения. Она опустилась на корточки и начала мыть ноги. «Если это охотник – то почему не взял меня прямо на рынке? Там было проще всего. Значит, либо ждет чего-то, либо… просто наблюдает. А это еще хуже. Мне надо быть осторожней». Ника выпрямилась, стряхнула воду с рук и посмотрела на лес. – Черт бы тебя побрал… – тихо выругалась сквозь зубы. – Кто же ты такой? Вода стекала по телу серыми струйками, оставляя на коже ощущение липкой грязи, которую никогда до конца не отмыть. Кожа покраснела от горячей воды и трения. Ника быстро надела трусы, джинсы, обтянула грудь и нырнула в водолазку. Натянула повыше ворот, чтобы скрыть шею, пригладила мокрые волосы. Осталось только надеть кожанку и кобуру. Ника подняла куртку и огляделась по траве. Кобуры не было. Она нахмурилась, прошлась взглядом по земле вокруг костра. Ничего. Сердце неприятно бухнуло о ребра. «Может, в кофре оставила?» – подумала она, сделала шаг к мотоциклу, подняла голову. И замерла. У «Ямахи» стоял тот самый мужчина из черного пикапа. Ее кобура небрежно висела у него на локте, а в руке он спокойно держал ее пистолет, направив ствол прямо в бензобак байка. Ника почувствовала, как внутри все обрывается. – Нет… Нет! Не надо! – вырвалось у нее. Она инстинктивно вскинула руки в молящем жесте. – Не стреляй! На его лице появилась легкая, почти ленивая усмешка. – Забавно, – сказал он спокойно. – Сначала я хотел взять на мушку тебя, а потом подумал: ты так заботишься об этом байке. Запчасти купила, отремонтировала, отмыла. Наверное, он тебе сильно дорог. Нет смысла угрожать тебе. Надо угрожать ему, чтобы ты была послушной. Ника вздрогнула: он говорил с ней, как с женщиной, а слово «послушной» прозвучало особенно мерзко. Но надо играть свою роль до конца. – Что тебе нужно? – быстро заговорила она, начиная паниковать. – Если кредиты – я все отдам. Товара у меня сейчас никакого нет, я на днях все сбыл торговцам… – «Сбыл»? – передразнил он и приподнял бровь. – Хватит уже притворяться, женщина. Ника нервно усмехнулась, хотя внутри все похолодело. – О чем ты? Я сталкер. Меня зовут Никита. Спроси любого. Меня тут многие знают. Я парень… – Ты такой же парень, как я баба, – перебил он спокойно и уверенно. – Или, может, докажешь мне обратное? Давай, прямо сейчас. Сними джинсы и покажи член. Или нет… Это, наверное, как-то странно. Вдруг кто увидит, как один «мужчина», – он скривился при этом слове, – демонстрирует член другому мужчине. Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. – Тогда подними водолазку. Покажи мне грудь. Ту самую, примерно второго размера, которую я наблюдал сейчас, пока ты мылась и натирала ее мылом. Ника вздрогнула, словно ее ударили по лицу. Он видел. Мать твою, он видел ее голой. Ей стало дурно. – Что? Тоже слишком для тебя? – продолжал он беспощадно. – Тогда просто отверни воротник водолазки. Покажи мне то, чего у тебя по природе нет. Кадык. Он указал пальцем на свой собственный, четко выпирающий. – Прикинь. Отсутствие кадыка палит любую бабу. Неопытный чувак не догадается, а вот охотник на женщин такое не пропустит никогда. Беглянки обычно режут волосы, одеваются по-мужски, перетягивают грудь. Даже меняют голос. Но, в первую очередь, их выдает именно отсутствие кадыка. Ты молодец. Почти не спалилась. Даже бедрами не виляешь. Но у меня глаз наметанный. Ника стояла неподвижно, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Мужчина слегка наклонил голову. – Ну что, сталкер Никита? Будешь и дальше играть в парня? Или мы поговорим по-человечески? Он замолчал, посмотрел на нее в упор, не отводя взгляда. Пистолет по-прежнему был нацелен в бензобак. Ника стояла, не в силах пошевелиться. В голове шумело. «Он знает. Он все знает. Все-таки охотник. Он тот, кого я боялась больше всего». – Что… что ты сделаешь? – выдавила она. Голос сел, стал чужим, тонким – совсем не мужским. – Свяжу тебя. Отвезу в Зону-7. Отдам властям. – Если я откажусь? – Тогда я прострелю твой байк. Сталкер без транспорта – не сталкер. А потом все равно свяжу тебя и увезу. Выбирай. Затянувшееся молчание повисло между ними удушливым покрывалом. Ника стояла, безоружная, не двигаясь, и смотрела на мотоцикл. На единственное, что осталось от отца. На свою свободу, которая умещалась в бензобак и потрепанное сиденье. Если отнять байк, она перестанет существовать. Просто сломается, как хрупкая ветка. – Давай так, – наконец сказал охотник ровным, будничным голосом. – Ты сейчас не будешь делать глупости. Встанешь на колени, скрестишь ноги, поднимешь руки за голову. Мы оба останемся живы. Ника не смотрела на него. Безумный взгляд был прикован к «Ямахе». Ей до сих пор не верилось, что ее маленький, тщательно выстроенный мир рушится прямо сейчас. Не из-за радиации, не из-за пули, а из-за этого ужасного, опасного человека в черном. Тяжелый вздох охотника разбил ее мысли, как кувалда. – Все. Мне надоело быть добрым. Он отошел в сторону, целясь в бензобак, снял пистолет с предохранителя. Металлический щелчок прозвучал оглушительно в тишине вечера. Ника не думала. Тело действовало быстрее разума. Она рухнула на колени так быстро, будто ее подкосили. Скрестила ноги, завела руки за голову. Пальцы тряслись так сильно, что она едва могла сцепить их в замок. – Я знал, что ты хорошая девочка, – сказал он без насмешки, скорее констатируя факт. По ее щекам потекли горячие, злые слезы. Она продолжала смотреть только на байк, пока охотник подходил сзади, пока пластиковые стяжки впивались в запястья, стягивая их туго, впиваясь в кожу. Ей было все равно. Она должна остаться живой. Ее байк должен остаться живым. Вечер подступал – небо на западе горело багровым, но быстро темнело. Значит, они где-то могут заночевать. Он не повезет ее по темноте в Зону-7. По крайней мере, она надеялась на это. Мысли лихорадочно метались: может, сбежать, пока он будет спать? Может, договориться на месте, откупиться? Нет, он не похож на того, кого можно подкупить. Он похож на того, кто всегда добивается своего. Мужчина грубо подхватил ее за воротник, рывком поднял на ноги и потащил к пикапу. Ноги не слушались, она спотыкалась на каждой кочке, но он не сбавлял шага. Ника то и дело оборачивалась, не отрывая взгляда от «Ямахи». В горле пересохло, глаза жгло солью. – Забери мой байк… – прошептала она, смотря перед собой пустым взглядом. – Не оставляй его здесь… Пожалуйста… Она ненавидела себя за эту мольбу. За то, что просила у охотника, у врага. Но байк был дороже. – Заберу, – ответил он неожиданно ровно. – Продам хорошему человеку, так и быть. Чтобы ты была спокойна. Будет моим подарком тебе – за послушание. Он открыл пассажирскую дверь и практически закинул ее на сиденье. Быстро и умело перемотал ноги широким скотчем, прямо поверх джинсов. Несколько оборотов вокруг лодыжек, и она стала совсем беспомощной. Ника не верила, что он вообще справится в одиночку. Но охотник оказался сильным – поднатужился, закинул байк в кузов пикапа, привязал тросами, чтобы не выпал на кочках. Делал все молча, без лишних движений. Когда закончил, хлопнул откидным бортом, отряхнул руки и сел за руль. Пикап зарычал и выехал на трассу. Какое-то время они ехали молча. Ника смотрела перед собой, не поворачивая головы: нужно было успокоиться, собраться с мыслями, продумать план побега, если у нее еще осталась хоть малейшая лазейка для побега. Нужно изучить врага. Она перевела взгляд на салон – старый, потрепанный, пропахший табаком, бензином, по́том и – Ника была готова поклясться – чужим страхом. Из бардачка торчали какие-то бумаги, на полу валялись пустые банки из-под энергетиков. На приборной доске – потертый пластиковый пропуск. Ника пригляделась: фотография, печать, имя – Лев Токарев. Звание: старший лейтенант. Из офицеров, значит. Охотник на женщин, служащий в вооруженных силах и защищающий безопасность государства. Какая ирония! – Ты не заработаешь на мне ни единого кредита, – начала она негромко. Он промолчал. – Тебя зовут Лев, да? Он покосился на нее, заметил пропуск, схватил его и сунул во внутренний карман куртки. – Я бесплодна, – продолжила Ника, набираясь смелости. – Я не смогу родить детей. Лев хмыкнул, не глядя. – Все вы так лепечете, когда вас ловят. – Я правда бесплодна. С рождения. Мне поставили диагноз… – Мне плевать, – резко перебил он. – В Зоне-7 продвинутые репродуктологи. Тебе даже трахаться ни с кем не придется. Засунут эмбрион – и дело в шляпе. – Куда засунут? – Ника грустно усмехнулась. – У меня даже… – Слушай, заткнись уже! – рявкнул тот предупреждающе. – Говорю тебе, ты ничего на мне не заработаешь. Только зря тратишь время… – Значит, отвезу тебя в роддом. Поработаешь медсестрой. Хотя бы так послужишь родине. – В роддоме? Смотреть, как рожают другие, когда ты сама не можешь? – злобно усмехнулась Ника. – Пиздец альтернатива… Лев резко ударил по тормозам. Ника клюнула вперед, чуть не приложившись лбом о панель. Он вытащил из бардачка какую-то тряпку – грязную, жесткую – и засунул ей в рот. Поверх намотал несколько слоев скотча, так что Ника едва не задохнулась. Она замотала головой, пытаясь выплюнуть кляп, промычала что-то, но тряпка засела крепко. Лев снова завел мотор и поехал дальше. Слезы вновь покатились по щекам Ники, беззвучно, падая на кожаную куртку. Она ненавидела себя за них. За то, что Лев поймал ее так легко. За то, что даже не сопротивлялась. За то, что дрожит сейчас, как затравленный зверек. Она понадеялась на свое ораторское искусство, но и здесь… Не смогла. Не достучалась. Как же так? Она бесполезна для системы. Как доказать это железобетонному ублюдку? Она не понимала, что предпринять. Смотрела вперед, на дорогу, и впервые трасса показалась ей настолько ужасной, что захотелось выпрыгнуть из салона на полном ходу. Разбить голову – и к черту все. Лишь бы не попасть в руки извергам-гинекологам. Солнце клонилось к горизонту. Они ехали в полной тишине. Пять минут. Десять. Лев снова дал по тормозам, злобно выругавшись. Ника улетела вперед, ударилась плечом о бардачок, жалобно простонала. Охотник даже не взглянул на нее. Она кое-как выпрямилась, жмурясь от боли, и увидела, как он потрошит ее рюкзак. Высыпал содержимое на сиденье – инструменты, дозиметр, тряпки, запчасти – и начал елозить руками, словно что-то искал. Прошелся пальцами по боковым карманам. – Где твои прокладки? – спросил он быстро. Ника промычала что-то нечленораздельное. Лев спохватился, сдернул с нее кляп и скотч. – Где прокладки, я спрашиваю?! – повторил он. Она в недоумении мотнула головой, откашлявшись. – Прокладки? Какие? А, ты про мотоцикл? Лев посмотрел на нее как на сумасшедшую. – Твои прокладки, дура! Для месячных! Ника замерла. Потом до нее дошло, и она рассмеялась. Жестко, горько, почти истерично. – У меня нет месячных, ублюдок ты херов! – злобно выплюнула она, смеясь сквозь слезы. – У меня никогда их не было. Я же сказала – бесплодна с рождения. Лев скривился, грубо запихал все вещи обратно в рюкзак, кинул ей в ноги и снова сел за руль. Какое-то время они ехали прямо. Ника молчала, вытирая мокрые щеки о плечо, а потом заметила, что они свернули в сторону Артема. Ника хотела спросить, почему он везет ее туда, а не прямиком в Уссурийск, к ближайшему блокпосту, но благоразумно промолчала. Они приехали к какому-то одноэтажному зданию на окраине – невысокому, серому, с облупившейся краской. Небольшая больница или медпункт. Лев заглушил мотор. – Сиди спокойно, – бросил он и вышел из пикапа. Ника пригляделась к зданию, куда он направился. Сердце ухнуло вниз. Она поняла, что это за место. «Нет, – пронеслось в голове. – Только не снова». Но пикап уже стоял на месте, а охотник скрылся за дверью. Ника осталась сидеть, пристегнутая к креслу, с перевязанными ногами, и смотреть на вывеску, которая когда-то давно гласила: «Родильное отделение». Сейчас буквы почти стерлись, но смысл остался. Ника закрыла глаза, задышала чаще. «Отец, – подумала она. – Ты говорил, что я сильная, но сейчас я чувствую себя муравьем под сапогом». Дверь больницы скрипнула, и Лев вышел на крыльцо, зашагал к пикапу. Ника сжалась в комок. – Не дергайся, – сказал он, разрезая ножом скотч на ее ногах. – Если ты то, что я думаю, я зря вяжусь с этим. А если нет – поедешь в город. Лев втолкнул ее внутрь через главный вход. Коридор пах хлоркой и антисептиками. Плитка на полу была выщерблена, кое-где виднелись бурые пятна, не отмытые до конца. Лев вел Нику, крепко держа за локоть. Ноги у нее затекли от долгого сидения связанной, она еле переставляла их, то и дело спотыкаясь. Руки все еще были стянуты за спиной. Пластик впивался в запястья, кожа под ним горела. Больница пустовала. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Только гул ламп дневного света, одна из которых мигала, отбивая бешеный ритм. – Сюда, – голос Льва отразился от плитки. Он толкнул дверь с табличкой «Смотровая. Посторонним вход воспрещен». Комната была маленькой клетушкой, в которую с трудом втиснулись металлический письменный стол, тумба на колесиках с инструментами, старый УЗИ-аппарат, огромная лампа, похожая на хирургическую. И – гинекологическое кресло. Старое, потрепанное, с металлическими стременами и ремнями для фиксации. Свет лампы падал прямо на него, делая конструкцию еще более чудовищной. Нику накрыло мгновенно. Ей стало трудно дышать. Паническая атака ударила, как током. Девушка дернулась назад, к выходу, но Лев держал крепко. – Нет… нет-нет-нет… – вырвалось у нее хриплым шепотом. Глаза наполнились новыми слезами. – Пожалуйста… не надо… я не… я не могу… не надо туда… Она начала задыхаться, тело тряслось мелкой дрожью. Ужас был животный – воспоминания о первом медосмотре, о холодных руках врачей, о диагнозе, который перечеркнул всю ее жизнь. Ника попыталась вырваться, но слишком ослабла от всех потрясений. Лев рванул ее за локоть, повернул к себе лицом. – Послушай меня внимательно, – голос прозвучал холодно, но без злости. – Раздену тебя сам и посажу в кресло, если не пойдешь сама. Выбор за тобой. Пройдешь проверку – отпущу. Если ты и впрямь непригодна для зачатия – мне нет смысла тебя сдавать. Я ничего не выиграю, если привезу в город пустышку. Поняла? Ника повернула голову. Сквозь пелену страха она посмотрела на Льва. Не как на врага – как на того, кто может ее спасти, если захочет. Он не захотел. Его лицо оставалось непроницаемой маской холода. – Пожалуйста, – прошептала она. Впервые за много лет. – Не надо. Я не… я не могу. Лев развернул ее к креслу лицом и одним движением разрезал стяжки на запястьях. Пластик хрустнул, руки упали вдоль тела, и Ника чуть не застонала от боли – кровь хлынула в онемевшие пальцы тысячей иголок. – У тебя есть минута, чтобы залезть туда самой, – сказал Лев тихо. – Или я помогу. Тебе не понравится, если я помогу. Ника посмотрела на свои руки, на красные полосы на запястьях. – Залезай, – сказал Лев за спиной. Она не двинулась. – Я сказал, залезай. Трясущимися пальцами Ника потянула молнию вниз и стянула куртку. Каждое движение давалось через силу. Сама сняла джинсы, ботинки, белье. Лев тактично отвернулся, отошел к двери, словно перекрывая ей пути отхода. Ника села на край кресла, потом закинула ноги в держатели. Металл был ледяным, заставляя дрожать еще сильнее. Руки сжались на животе в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Лев отошел к окну, заложив руки за спину. Минута. Две. Три. Ника все смотрела в потолок. – Зачем ты это делаешь? – спросила она вдруг. Голос сел от слез, но не сломался. Лев не ответил сразу. Потом сказал, не поворачиваясь: – Потому что мне надо знать, с кем я имею дело. – Я не опасна. – Ты – женщина, которая притворяется мужчиной и шастает по мертвым городам за хабаром[1]. Это или гениальный план, или отчаяние. – Он повернулся. – Я хочу знать, что именно. Никита открыла рот, чтобы сказать что-то – солгать, выкрутиться, – но в этот момент дверь открылась. На пороге появился мужчина лет шестидесяти, в застиранном халате, который когда-то был белым, а теперь стал грязно-серым. Очки в железной оправе, редеющие волосы, зачесанные на лысину. – Лев, – кивнул он, даже не взглянув на Нику. – Док, – ответил Лев и кивнул на Нику. – Взгляни. Только комментируй все, что увидишь. Я не умею читать диагнозы по монитору.   Врач снисходительно усмехнулся и наконец посмотрел на пациентку – цепко, профессионально, без стеснения. Как смотрят на образец. – Ноги шире. Никита откинулась на спинку, уставилась в потолок – серый, в трещину, похожую на молнию. Пальцы вцепились в подлокотники так, что костяшки побелели. Она беззвучно заплакала, слезы потекли по вискам в волосы. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Ей показалось, что этих десяти лет не было, будто она снова – та маленькая беззащитная шестнадцатилетняя девочка на приеме у врача-гинеколога. Отвращение к самой процедуре, к креслу, к запаху антисептика, к тому, что сейчас будут смотреть туда, где у нее ничего нет – все это смешалось в один комок внутри. Врач надел перчатки. Лев встал у него за спиной, скрестив руки, и смотрел. Не на нее, на экран. УЗИ-аппарат тихо загудел. Ника продолжала смотреть в потолок. Она уже не была здесь. Летела навстречу ветру в мертвом городе на своем байке, где никто никогда не трогает ее тело без разрешения. Врач подкатил тумбу с инструментами, взял трансвагинальный датчик, надел презерватив, нанес гель. Ника слышала каждый звук – шуршание резины, щелчок тюбика, влажный хлюпающий звук геля на пластике. Ее тело свело судорогой еще до прикосновения. – Расслабься, если сможешь, – сказал врач равнодушно. Скользкий датчик вошел неглубоко. И уперся. Ника почувствовала давление – тупое, настойчивое. Датчик не шел дальше. Будто внутри была стена, короткий слепой мешок, не способный принять даже этот тонкий стержень. Врач нажал сильнее, и тогда пришла боль – острая, режущая, та же самая, как в шестнадцать лет. Она зашипела сквозь зубы. Руки крепче вцепились в подлокотники. – Не идет, – сказал врач, чуть нахмурившись. Он вытащил датчик, попробовал под другим углом – снова уперся. – Очень узко и коротко. Это не норма. Лев за спиной молчал, а Ника зажмурилась, смахивая слезы. Она знала. Знала, что он вскоре обнаружит. Точнее… не обнаружит. Врач вытащил датчик, отложил в сторону. – Будем смотреть трансабдоминально. Он переключил датчик на другой – плоский, капнул гель на низ ее живота, прямо над лобком. Холодно. Ника вздрогнула. – Ты напряжена. Расслабься, я сказал. Она попыталась. Не получилось. Врач повел датчиком по коже – вверх-вниз, влево-вправо, нажимая, вглядываясь в экран старого монитора. – Странно, – пробормотал он. Пауза. Жужжание аппарата. – Что странно? – тут же поинтересовался Лев. – Матка не визуализируется, – сказал врач. – Совсем. Ее нет. Ни тела, ни шейки. Я такие случаи видел дважды за тридцать лет. После войны их стало больше. Можешь сам посмотреть – вот, черное пятно. Ничего нет. – Он повел датчиком левее, потом правее. – Яичники… слева и справа что-то есть, но недоразвитые. Рудиментарные. Он замолчал, еще раз проверил, будто не веря себе. – Агенезия матки и влагалища. Синдром Майера-Рокитанского-Кюстера-Хаузера. Врожденное отсутствие матки. Шейки матки тоже нет. Влагалище короткое, слепое. – Он говорил, как по учебнику, не глядя на нее. Но слышать это от чужого человека – холодно, буднично, как о бракованной детали – было как удар под дых. – Это не лечится. Даже если бы у нас была элитная медицина, как до войны – ничего нельзя сделать. Она никогда не сможет зачать, выносить, родить. Никогда. – Она пригодна для секса? – спросил Лев. Голос его звучал странно – не цинично, а скорее механически, как будто он заполнял опросник. Врач пожал плечами. – Технически да, но это будет неприятно. Для обоих. Даже датчик в нее не вошел. И беременности не будет – это сто процентов. – Он убрал инструменты, снял перчатки, бросил их в ведро. – Можешь одеваться. Ника не двигалась. Она лежала с раздвинутыми ногами, глядя в потолок, и слезы текли по вискам в уши. – Я закончил, – повторил врач громче. Ника села, опустила ноги на пол, медленно, будто во сне, дошла до стула, где осталась ее одежда. Ее трясло крупной дрожью. Перед глазами все расплывалось. Она натянула трусы, схватила джинсы, но они выскользнули из ослабевших рук. Она наклонилась, чтобы поднять, и сознание повело. В тот же миг чужие руки схватили ее за плечи, толкнули вниз. Она плюхнулась пятой точкой на стул и молча наблюдала, как Лев сам натягивает на нее джинсы, обувает ее, ставит на ноги и застегивает ширинку. – Ты обещал, – бесцветным голосом проговорила она, смотря ему в грудь. – Что? – Что отпустишь. Если окажется, что я не могу родить. Лев смотрел на нее долго. Очень долго. Потом кивнул. – Отпущу. Я держу слово. Пошли отсюда. Она едва расслышала его слова за стуком пульса в ушах. Побрела за ним как завороженная, сжимая куртку на груди. Напоследок обернулась через плечо. Лампа уже не горела, но Ника видела очертания кресла, и в темноте оно скалилось в ее сторону. Передернув плечами, она вылетела из смотровой. За порогом больницы Ника сделала всего три шага, и на четвертом ее согнуло пополам. Рвотный спазм пришел внезапно – из ниоткуда, вывернул наизнанку все нутро, заставил схватиться за ржавые перила крыльца. Ника давилась желчью и слезами, ее трясло крупной дрожью – не от холода, от того, что внутри все еще было то чужое прикосновение. Она чувствовала присутствие датчика. Он остался там, между ног, холодный, скользкий, чужеродный. Она еще долго будет помнить этот кошмар. «У нее нет матки». Слова врача звучали у нее в голове, как по кругу. Она знала это всегда. Знала, что ее бесплодие – приговор. Не смертный. Хуже. Приговор к не-существованию в пределах этого мира. «Никогда не родит». Ее вырвало снова. Желудок свело, и она стояла на четвереньках, выплевывая остатки желчи на грязный растрескавшийся асфальт, под мигающей лампой больничного крыльца, и плакала. Плакала от ужаса – того, что ее трогали, смотрели, проникали внутрь. Плакала от печали – по отцу, который помог ей сбежать и скрыть эту тайну; по себе, такой, какой она могла бы быть, если бы родилась нормальной. Плакала от облегчения – потому что все кончилось, потому что Лев не повез ее дальше, потому что теперь есть доказательство, и она может больше никогда не бояться этого кресла – худшее уже случилось. Лев стоял у пикапа, скрестив руки на груди, с лицом – таким спокойным, какое бывает у человека, который видел и не такое. Он не подошел. Не спросил, все ли в порядке. Не помог. Просто ждал, пока она закончит. Ника поднялась, вытирая рот тыльной стороной ладони. Ноги тряслись. Она чувствовала себя маленькой, грязной, разбитой – и впервые за много лет не хотела ни драться, ни убегать. Хотела просто лечь и не вставать. Небо потемнело. Первые тяжелые капли упали на землю. Ника подняла лицо к небу. Дождь смешался со слезами на щеках, с желчью на губах. Она стояла и смотрела в серое, низкое небо, и ей казалось, что мир плачет вместе с ней. Лев отлепился от пикапа, протянул руку вперед ладонью вверх, словно проверяя дождь, и посмотрел вверх. – Давай я отвезу тебя кое-куда, – сказал он негромко. – Дождь сейчас польет. На байке промокнешь до нитки. Ника посмотрела на него. В голове был туман. Но где-то на дне этого тумана зажглась маленькая искра удивления. Он мог просто уехать. Сказать «вали», хлопнуть дверцей и уйти в закат. Он не был ей должен. Ничего. Она молча забралась в салон пикапа. На этот раз сама, без принуждения. Без вопросов доверилась человеку, которого боялась больше радиации. Байк по-прежнему лежал в кузове – мокрый, блестящий под дождевыми струями. Лев завел мотор, включил дворники, которые поползли по лобовому стеклу, как сонные мухи, и вырулил на дорогу. Ника прижалась лбом к холодному стеклу пассажирской двери и закрыла глаза. Дождь быстро перешел в ливень, барабаня по крыше машины. Дворники ритмично скрипели по стеклу. Она не знала, куда они едут. И не хотела знать. Просто плыла по темной пелене закрытых век, чувствуя, как уходит напряжение из мышц, как перестает трясти, как желудок перестает выкручивать спазмами. – В бардачке энергетики, – сухо бросил Лев, не глядя на нее. – Если хочешь пить. Во рту остался привкус желчи. Лев видел, как ее выворачивало наизнанку. Ника изумленно посмотрела на него: этот жест не вписывался в образ безжалостного охотника – но протянула руку к бардачку, открыла его. Прямо на ноги вывалились банки и какие-то маленькие свертки. Она оглядела баночки: не только энергетики, но и несколько банок с кофе. Боже, кофе! Настоящий кофе! Она пила его только когда жила в Зоне-7. Здесь, за пределами чистой зоны, кофе почти не достать. Драгоценность, которую берегут для себя и не продают за кредиты. Ника повернулась к Льву: – А можно мне взять кофе? Тот кивнул: – Бери, я все равно люблю его меньше. Энергетики лучше тонизируют. Она взяла холодную банку, покрутила в руках. Потом перевела взгляд на маленькие пестрые фантики. – А это что? Лев ненадолго оторвался от дороги, скользнул взглядом по ее ладони. – Мармеладные конфеты. Кстати, тебе полезно есть мармелад, если в серые зоны ходишь. Пектины связывают радиацию. Попробуй, вдруг понравится. Ника сначала аккуратно прибрала все обратно в бардачок, потом открыла кофе, сделала осторожный глоток. Знакомый горький вкус взорвался на языке каскадом воспоминаний: кухня, завтрак, папа в форме, смех… Она зажмурилась, прогоняя непрошенные слезы. Потом вскрыла фантик и сунула конфету в рот. Глаза расширились. Так сладко! Так вкусно! Невероятно. Она пыталась не торопиться, но быстро прожевала мармелад и проглотила его. Горечь во рту тут же сменилась фруктовым ароматом. Облизнув сладкие губы, Ника покосилась на Льва: – А можно… Она не договорила. Лев усмехнулся уголком рта – впервые за всю дорогу по-настоящему, по-доброму. – Бери все, сладкоежка. Она не заставила себя ждать. Достала еще одну конфету, потом еще. Жевала быстро, пряча лицо от своего «похитителя», но тот все равно слышал хруст, чавканье, довольное мычание и не комментировал. Они ехали дальше под звук ее жевания, а дождь барабанил по крыше, и в салоне теперь пахло не только страхом, но и цитрусами, кофе и даже немного человеческим теплом. Ника не понимала, чего Лев добивается прямо сейчас. Но конфеты были вкусными, а кофе – божественным. И хотя ее мир едва не рухнул сегодня, внутри, в груди, зажегся маленький, хрупкий огонек. Огонек надежды. Она жива. И пока жива – не сдастся. Через полчаса Лев свернул в маленькое поселение, остановил пикап у одноэтажного здания с вывеской «Столовая» – буквы «С» почти не осталось, висела на одной заклепке. – Выходи, – сказал он и первым вылез под дождь. Ника хотела сказать, что не голодна, но поняла, что это неправда. После рвоты желудок был пуст и требовал еды – капризно, настойчиво, как ребенок. Стоило распахнуть дверь в огромный обеденный зал, Нику тут же окутали потрясающие ароматы горячей еды. В животе предательски заурчало. Внутри столовая оказалась почти пустой. Два мужика в углу пили чай, молча, глядя в одну точку. Пожилая женщина за раздачей – невысокая, полная, с усталым лицом – окинула их равнодушным взглядом и ничего не сказала. В таких местах не задают вопросов. Лев купил два комплексных обеда, поставил поднос перед Никой. Тарелка борща, картофельное пюре с котлетой. Ника даже не хотела думать, какое животное могло пойти на фарш для этой котлеты. Салат из квашеной капусты, два кусочка черного хлеба, стакан компота. – Зачем? – тихо спросила она, глядя на поднос. – Ну, – он разломил хлеб, – твое содержимое желудка осталось на пороге больницы, а мое переварилось еще пару дней назад. Как раз в день, когда я тебя увидел и раскусил. Я устал и проголодался. – Он поднял на нее тяжелый взгляд. – И в целом… За неудобства, которые я тебе причинил. Я, конечно, охотник, но не зверь. Ника посмотрела на него, потом снова на еду и наконец взяла ложку. Она ела жадно, быстро, почти не жуя. Борщ был жидким, хлеб – черствым, картошка – чуть пересоленной, но реальной в этом фальшивом мире. Лев ел медленно, наблюдая за ней без особого интереса, просто отмечая, как голодный потрепанный жизнью котенок перед ним трескает добычу. Когда тарелка опустела, Ника откинулась на спинку стула, прижимая к груди стакан с компотом. – Как зовут? Ника удивленно посмотрела на Льва, и тот быстро пояснил: – Настоящее имя, а не то, которым ты прикрываешься. Ника воровато огляделась вокруг, чтобы никто не услышал их разговор. Ей здесь еще жить, мотаться на байке и сбывать товар. – Вероника, – тихо отозвалась она. – Ника. Лев кивнул головой, продолжая жевать котлету. – Где родилась? За пределами «чистого» города? – Нет. Я до шестнадцати лет жила в Зоне-7, – она помялась и добавила: – В Арсеньеве. Лев поднял на нее настороженный взгляд, словно не поверил. – Как ты оказалась в буферной зоне? Ника опустила взгляд, покрутила стакан в руке, взбалтывая взвесь в компоте. – Мне поставили мой… – она запнулась, поежилась, вспоминая холодный датчик, – диагноз в шестнадцать лет. Отец сказал, что я не выживу с ним в «чистом» городе. Помог выехать за пределы. С тех пор я здесь. – Сколько? – Почти десять лет. Лев помолчал, словно раздумывая над чем-то, потом повел плечами и бросил: – Ты либо отчаянная, либо совсем на голову отбитая… Бродить по радиоактивным пустошам с шестнадцати лет. Не каждый парень на такое способен – кишка тонка. А тут… женщина. Он похвалил? Ника не ослышалась? Тем временем Лев продолжил, не глядя на нее: – У меня две сестры. Младшие. Дважды беременность. Дважды выкидыши. – Он пожал плечами. Движение было коротким, как будто он говорил о погоде. – Их списали «в утиль»: отправили медсестрами, по сути, «рабынями», в роддома. Выносить утки, мыть палаты. Теперь им до конца жизни смотреть, как рожают другие. Это ломает их. Однажды они не выдержат. Он откинулся на спинку стула, и Ника не смогла не спросить: – Поэтому ты отпустил меня? – Ты бесполезна для системы. Я отпускаю тебя, потому что не заработаю денег на «браке», который привезу. Но ты все еще остаешься женщиной. Не попадись другому охотнику. Он может быть не таким… лояльным. – Лев отвернулся к окну, где дождь хлестал по стеклу. – Проще тебя убить, чтобы не мучилась в этом жестоком мире. Но я вижу, ты предпочитаешь борьбу. Смело. Мне такое по душе. – Он отпил свой компот. – Я потратился на тебя. Бензин. Информация. Осмотр. Все стоило денег. И ничего не заработал. Может быть, нам получится сотрудничать. Твое освобождение должно мне окупиться. Я знаю, что ты ездишь по опасным местам, рискуя собой. Если мне вдруг что-то понадобится… Ника подняла суровый взгляд. Она понимала: он сам виноват, что напоролся на нее – бесплодную пустышку. Сам виноват, что потратился. Сам виноват, что отпускает ее сейчас. Но также понимала, что он не пожалеет потратить на нее еще и пулю, если она не согласится на его предложение. Вот только почему-то сейчас он больше не казался ей таким уж пугающим монстром.  – Я твой должник, – сказала она наконец. – Просто найди меня и скажи, что тебе нужно. Я достану. Он кивнул. Компот был теплым, приторно-сладким, с плавающими кусочками яблок. Ника допила свой стакан, поставила его на стол и подняла взгляд на охотника. Тот сидел напротив, закинув руку на спинку стула, и дожевывал хлеб. – Зачем ты так делал? – спросила она. Лев повернулся к ней и переспросил: – Что именно? – Смотрел на меня на рынке. Следил. Преследовал. – Ее голос дрогнул от воспоминаний. – В зеркалах маячил. Слепил фарами. Зачем затеял эту ужасную игру в кошки-мышки? – Обычные беглянки, когда видят охотника, – начал он издалека, – сразу ведут себя по определенному шаблону. Замирают, плачут, дрожат, просят пощады. Они привыкли, что мужчина всегда доминирует. Всегда выше. Всегда сильнее. Они привыкли подчиняться. – Он сделал паузу и посмотрел на Нику в упор. – А ты… Я сразу понял, ты другая. Ведешь себя непринужденно, когда притворяешься мужчиной – значит, научилась искусно прятаться среди них, выучила их повадки. Живешь как сталкер – значит, страх тебе почти неведом. С тобой надо было искать иной подход. – Лев постучал пальцами по столешнице. – Сначала я навел о тебе справки среди торгашей. Узнал, где ты бываешь, что берешь, кому продаешь. Потом стал изучать лично. Твои маршруты, привычки, любимые вещи, реакцию на опасность. – А преследование? – Она подалась вперед. – С выключенными фарами, как маньяк? – Психологический прессинг. – Произнес он буднично, как диагноз. – Хотел вывести тебя из равновесия, стать твоей навязчивой мыслью, дестабилизировать. Чтобы ты просыпалась от каждого шороха, оглядывалась, боялась собственной тени. Чтобы вымоталась. Потеряла концентрацию. А когда я нападу по-настоящему – приняла это как неизбежность и не смогла долго сопротивляться. Ну и шантаж с байком стал отличным поводом взять тебя без боя. Я обрабатывал тебя два дня, а взял за пять минут. Ника судорожно сглотнула. Ком застрял в горле. – Это… это жестоко и… подло. Лев едва уловимо пожал плечами, без вызова, без оправдания – и вдруг усмехнулся. – Благодарю. – Это не комплимент, – сквозь зубы отрезала Ника. – Для меня – комплимент. – Он отпил компот, вытер губы тыльной стороной ладони. – В охотники идут не самые лучшие люди на свете. Нужно иметь что-то личное против женщин или просто быть ублюдком, чтобы без сожаления тащить их туда, откуда они так сильно хотели сбежать. – А ты? – Ника посмотрела на него в упор, с вызовом. – Кто ты? Ублюдок? Стакан с компотом замер у губ Льва. Он держал его секунду-другую, потом аккуратно поставил на стол. – Я пока не решил, к кому себя причислять, – сказал он. Повисла тишина. За окном столовой совсем стемнело, где-то за стеной загремели посудой. Ника опустила глаза, вцепилась пальцами в край стола. – Ты, конечно, здорово косишь под ублюдка, – выдохнула она наконец и откинулась на спинку стула. – Но мне кажется, ублюдок не стал бы делиться мармеладом и кофе. И кормить ужином. Лев усмехнулся – горько, одними уголками губ. – Не обольщайся. Завтра мы разойдемся по разные стороны буферной зоны, и лафа с бесплатными ужинами закончится. Она подняла взгляд: – Завтра? Почему не сегодня? – Так не терпится со мной распрощаться? – Лев поднялся из-за стола и вздохнул, как-то устало, сонно. – Потому что за окном ливень. Потому что мы оба вымотались. Я не спал двое суток и хочу отдохнуть. Думаю, ты тоже. Пойдем. Ночь будет холодной из-за ливня. Миниотель, куда ее привел Лев, оказался даже не отелем – бывшей подсобкой при столовой, переоборудованной под ночлег. Хозяин, седой молчаливый старик, повел их по коридору с облупившейся краской, достал из связки ключ, толкнул дверь. Ника застыла на пороге. Одна комната. Одна кровать – узкая, с панцирной сеткой, продавленным матрасом, серым одеялом с вылезшими комками ваты. Одна подушка, плоская, как блин. В углу – ржавый умывальник с капающим краном. На полу – половик, видавший лучшие времена лет сорок назад. Лев прошел мимо нее, бросил ключи от пикапа на тумбочку, скинул куртку на спинку единственного стула, но кобуру оставил при себе. – Слишком расточительно тратить деньги на два номера, – сказал он буднично. – Я и так уже потратился на тебя. Без всякой прибыли. Поспим вместе. Ника сглотнула. Хотела сказать, что лучше поспит в пикапе. Но пикап был снаружи, под дождем, и она все еще дрожала – не только от холода, но и от того, через что прошла сегодня. Она так и осталась стоять в дверях, вцепившись в косяк. – Располагайся. Я первый в душ, – сказал Лев, не оборачиваясь. Душевой кабинки не было – просто душ в углу комнаты, за занавеской из выцветшего полиэтилена. Лев стянул водолазку через голову, и Ника отвела взгляд, шагнув внутрь и захлопнув дверь. Ей не положено было смотреть. Она – мужчина по документам мира, который она создала для себя. Мужчина не рассматривает другого мужчину. Она уставилась в пол. Зашуршала занавеска. Заработал душ – сначала выплюнул ржавую воду, потом закапал ровно, с шипением старого водонагревателя. Ника стояла и слушала, как Лев моется. За десять лет бегства она ни разу не была в такой близости с мужчиной. Даже в перестрелках, даже в драках – всегда расстояние, всегда между ними оружие, стены, толпа. А здесь – за тонкой занавеской – голое тело того, кто так искусно ее поймал, связал, кто привез к врачу, кто заставил раздеться и лечь в кресло. Кто потом угостил кофе и мармеладом. Кто купил ужин. Кто рассказал о сестрах. Кто не тронул. Вода стихла. Занавеска отодвинулась – Лев вышел, обмотанный полотенцем вокруг бедер. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Он не смотрел на нее, прошел к кровати, достал из рюкзака чистую футболку, трусы и штаны. Оделся, не стесняясь – просто отвернувшись к стене. – Иди, – сказал он. – Воды хватит. Ника зашла за занавеску, разделась там же – не смогла перед мужчиной. Душ был тесным – еле повернуться. Она долго стояла под теплой водой, чувствуя, как смывается с тела липкий страх, как оттаивают мышцы, как вода забирает с собой остатки того осмотра – отголоски прикосновений врача, холод датчика, слова про матку, которой нет. Она закрыла глаза, крутанула кран, сделав погорячее. Вода текла по лицу, падая вниз. Какое блаженство! Такое далекое и почти недоступное ей – человеку, непривязанному к месту. Ника помыла потные подмышки, яростно оттерла скользкий гель после осмотра, который почти впитался в кожу. И наконец ощутила себя человеком. Выключив воду, она вытерлась единственным полотенцем – жестким, пахнущим хлоркой. Она не стала обматывать грудь бинтами. Пусть кожа хоть немного подышит. Нет смысла прятаться от Льва. Он все уже знает про нее. Знает даже больше тех, с кем она давно знакома. Она порылась в рюкзаке, нашла чистую футболку, трусы, натянула джинсы, не застегивая, и выскользнула из-за занавески. Лев уже лежал на кровати, на боку, отвернувшись к стене, лицом к выщербленной штукатурке. Спина – широкая, под белой футболкой, темные волосы на затылке, спутанные после душа. Он оставил ей половину кровати – узкую полоску у края, и кусочек одеяла. Ника стояла посреди комнаты, не зная, что делать. Спать на полу? На половике, который пахнет плесенью и кошками? Лечь рядом с мужчиной? Она никогда не лежала рядом с мужчиной. За десять лет бегства – никогда. Даже в самых безопасных убежищах, даже среди своих – всегда дистанция. Лев шевельнулся. – Ложись, – сказал он в стену. Голос был глухой, сонный. – Я не кусаюсь. Она подошла к кровати, опустила взгляд на свои джинсы, заляпанные грязью и бензином, и тяжело вздохнула. Совесть не позволит ей лечь в чистую постель в грязных штанах. Она стянула их, отложила на стул и легла на самый край кровати, спиной к охотнику, сжавшись в комок, как испуганный зверек. Одеяла ей не хватило – большая его часть была на охотнике. Она лежала в футболке и тонких трусиках, поджав колени к животу, и дрожала. Не от холода. От близости. От того, что за спиной – мужчина. Тот, кто мог бы ею воспользоваться прямо сейчас, кто, по законам этого мира, имел бы полное право завладеть ею – но не стал. Она долго лежала, глядя в темноту. Дождь за окном барабанил по подоконнику, по жестяному козырьку над дверью, по лужам на улице. Где-то вдалеке лаяла собака – надрывно, тоскливо. Лев дышал ровно. Может, спал. Может, нет. Ника чувствовала тепло от его спины. Оно было слабым, на расстоянии в десять сантиметров, но – невероятно притягательным. За десять лет она ни разу не чувствовала этого тепла. Она боялась охотников больше, чем радиации. Больше, чем пустошей с их радиоактивными ямами. Больше, чем смерти. Потому что охотник – это конец. Это возвращение в мир, где ее тело перестает ей принадлежать. Она готовилась драться, стрелять, убегать, но никогда – никогда – не готовилась лежать рядом. И вот она лежала. И не убегала. Разогретое горячим душем тело остыло. Голые ноги стали подмерзать, и Ника с неизбежностью поняла, что не сможет уснуть. Она медленно, робко, как будто делает первый шаг по тонкому льду, повернулась лицом к спящему мужчине и придвинулась ближе. На пару сантиметров. Потом еще. Ее лоб коснулся его спины между лопатками – через ткань футболки. Жар его тела стал сильным, почти обжигающим. Она замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Лев не шелохнулся. Тогда она придвинулась еще – плотнее, прижимаясь всем телом к его широкой спине, повторяя изгибы его тела, словно найдя долгожданную защиту. Ее руки, сжатые в кулаки, разжались сами собой. Она положила ладонь ему на плечо – осторожно, как будто он мог исчезнуть. И прошептала в темноту: – Спасибо. Голос сорвался. Одно слово – а в нем было все: за обед, за то, что не увез в Зону-7, за то, что не тронул, за то, что дал помыться, за эту минуту покоя в аду. Лев промолчал, но его дыхание изменилось – стало глубже, медленнее. Он не спал. Он слышал. Дождь барабанил по подоконнику. Ника закрыла глаза, слушая убаюкивающий стук за окном и больше не в силах сопротивляться накатившей сонливости. Усталость навалилась тяжелой волной – не та, от которой убегаешь, а та, которой отдаешься. Она слушала, как стучит дождь, как бьется ее сердце, как ровно дышит Лев, и медленно проваливалась в сон. Она уже была на грани – там, где мысли становятся вязкими и бессвязными, когда почувствовала движение. Лев повернулся. Медленно, осторожно – как поворачиваются к раненому зверю, чтобы не спугнуть. Его рука легла ей на бедро, поверх трусиков, потом скользнула выше, на спину, притягивая ближе. Другая рука нырнула под голову, поддерживая затылок. Он обнял ее – крепко, уверенно, без нажима. Ника оказалась прижатой к его груди, лицом к его шее. От него пахло мылом и горьковатым ароматом табака. На секунду она окаменела. Сердце снова забилось где-то в горле, а на задворках сознания разум забил тревогу: «Не надо! Отодвинься от него! Он мужчина! Охотник, который кошмарил тебя два дня, поймал и заставил пройти через ад в смотровой!» Но его руки лежали спокойно, без намека на силу. Не сжимали. Не тискали. Просто держали. Поэтому следом пришла другая, успокоительная мысль: «Он заставил тебя пройти через этот ад, чтобы ты смогла доказать ему – ты не нужна системе. Не нужна ему как товар. И он сдержал слово ­– не повез в «чистую» зону. Он мог отдать байк и оставить тебя мокнуть под дождем. Мог просто убить и сбросить в канаву. Вместо этого он привез тебя в отель и накормил ужином, а теперь лежит рядом, делится узким одеялом и греет тебя собой». Ника не думала о том, правильно ли это, стыдно ли, страшно ли. Она устала – устала убегать, устала плакать, устала бояться этого человека. Она просто растворилась в крепком объятии, чувствуя, как уходит из мышц последнее напряжение, как затихает внутренний крик, как мир за окном – жестокий, холодный, поливаемый дождем – перестает существовать. Есть только комната, кровать и мужчина, несмотря на обстоятельства, – верный своему слову, надежный, сильный. Она чувствовала тепло его тела, прижимаясь к нему теснее, и уже могла позволить себе расслабиться в его присутствии: прямо сейчас она грелась в руках человека, которого последние десять лет боялась больше всего на свете. Вряд ли осталось хоть что-то, что могло бы ее напугать. Не враг. Не друг. Тот, кого уже можно не бояться, но кому еще нельзя верить. Он мог бы ее убить. Не убил. Мог бы сдать. Не сдал. Для нее этого уже было достаточно, чтобы не бояться, но слишком мало, чтобы доверять. Сердце Льва стучало под ее щекой – ровно, сильно, успокаивающе. И она уснула. Впервые за десять лет – не одна. Впервые в жизни – в мужских объятиях. Впервые за очень долгое время она почувствовала себя… в безопасности. За окном все лил дождь, но в комнате было уютно. [1] Хабар – на сленге сталкеров: добыча, пожива, прибыль, взятка.