Frys dimma (Морозный туман)

***

Ночью неожиданно пошел снег, укрывая Isros пушистым белым покрывалом. Юнги встречал рассвет в пустом тронном зале, глядя сквозь высокие окна на то, как первые утренние лучи подсвечивают свежий снег, лежащий на алых розах. Эта картина создавала чарующую, но в то же время пугающе опасную атмосферу: нежная красота цветов казалась застывшей в ледяных тисках, предвещая неизбежный шторм. Советник пребывал в глубоких раздумьях. Его мысли метались между королем, на чьи плечи легла непосильная ноша, и израненным омегой, который сейчас боролся за жизнь в лазарете. Сама сущность Юнги — верного альфы и стратега — требовала защитить слабых и подставить плечо Тэхёну. Однако он чувствовал себя скованным по рукам и ногам, не зная всей подоплеки случившегося в Скоге. Ожидание вестей от шпиона превратилось в изощренную пытку, которая казалась хуже любого самого страшного знания. От внутреннего напряжения его феромон начал тяжестью оседать в зале. Привычный запах мяты перестал быть легким и освежающим — теперь он стал ледяным, резким и пугающим, заполняя собой всё пространство вокруг трона. Юнги был настолько погружен в свои мрачные мысли, что не услышал тихих шагов. Лишь когда его талии коснулись мягкие, такие знакомые руки, а в нос ударил тонкий, едва уловимый аромат жасмина, он вздрогнул. Его муж... Юнги любил Чимина с такой силой, что порой эта любовь граничила с физической болью. Альфа никогда не хотел ранить его теми словами в кабинете. Он не считал мужа слабым — напротив, он боялся, что именно эта сила и отвага Чимина приведут к тому, что тот однажды не вернется из патруля. За сухими приказами «проверять кухню» Юнги прятал свой первобытный страх потерять единственный смысл своей жизни. Чимин молча прижался щекой к его спине, чувствуя, как постепенно смягчается колючий мятный аромат мужа, уступая место теплу. В этом безмолвном объятии среди холодного величия тронного зала было больше правды, чем в любых официальных речах. Конфликт, тлевший между ними с прошлого дня, начал медленно угасать, поглощенный общей тревогой за будущее их дома. Тишина тронного зала, окутанного рассветным туманом, казалась почти осязаемой. Юнги накрыл ладони Чимина своими, чувствуя, как ледяное напряжение в груди начинает медленно отпускать. — Ты злишься на меня, — негромко произнес Юнги, не оборачиваясь, но его голос, лишенный прежней резкости, звучал устало. — И имеешь на это полное право. Чимин ничего не ответил, лишь крепче прижался к его спине, позволяя аромату жасмина окутать колючую мяту. Юнги глубоко вздохнул, глядя на заснеженные розы за стеклом. — Мои слова о кухне и отчетах... это было глупо. Я знаю, что ты — один из лучших воинов Исроса и что твоя интуиция спасла жизнь принцу Чонгуку. Но когда я вижу, как ты уезжаешь в ночь, к самой границе, где воздух пахнет чужой кровью и пеплом , я перестаю быть советником короля. Я становлюсь просто человеком, который до смерти боится остаться в этом огромном замке один и потерять своего мужа. Юнги медленно развернулся в кольце его рук и посмотрел Чимину в глаза. В его взгляде больше не было льда — только обнаженная, почти болезненная честность. — Ратанг не оставляет после себя ничего, кроме пыли. Если бы с тобой что-то случилось на той тропе, никакие победы и никакие земли не имели бы для меня значения. Моя резкость — это не недоверие к твоим силам, Чимин. Это мой страх, который я не умею усмирять иначе, кроме как пытаясь запереть тебя за самыми толстыми стенами, какие только могу найти. Чимин поднял руку, касаясь щеки мужа, и его взгляд смягчился. Обида, копившаяся с прошлого дня, начала таять, как снег под первыми лучами солнца, освещавшими сад. Они оба понимали, что впереди их ждет война, но в эту минуту, в тишине тронного зала, они снова были единым целым. Чонгук пришел в себя около полудня, когда солнце, отражаясь от свежевыпавшего снега, заливало лазарет ярким, почти слепящим светом. Открыв глаза, он не сразу осознал, где находится, но спустя мгновение тяжелые своды потолка и запах воска подсказали: он в той же комнате, где очнулся в первый раз, прежде чем его сознание поглотил бред. Омега медленно поднялся на кровати, чувствуя, как во всем теле разливается глухая боль, а голова кружится от слабости. Он осторожно осмотрелся, пытаясь восстановить в памяти события прошлой ночи. На этот раз комната не казалась враждебной; она была наполнена тишиной и теплом, которое так контрастировало с ледяным адом Красной тропы. Взгляд Чонгука остановился на фигуре, сидящей за столом у окна. Чимин, отложив в сторону свитки с отчетами, молча наблюдал за ним. В его глазах не было ни угрозы, ни подозрительности — лишь мягкое, спокойное сочувствие. Чонгук с трудом сфокусировал взгляд на Чимине. Его светлые, словно иней, волосы разметались по плечам, а пальцы судорожно сжали край одеяла. — Где я? — его голос прозвучал едва слышным хрипом, пересохшее горло отозвалось резкой болью. — Это всё еще... замок Кимов? Чимин отложил перо и медленно поднялся, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть омегу. — Ты в лазарете замка Исрос, Чонгук, — мягко ответил он, подходя чуть ближе, но сохраняя дистанцию. — Я — Чимин, кузен короля Тэхёна. Это я нашел тебя на берегу озера. Чонгук вздрогнул при упоминании Красной тропы. Он помнил туман, черную воду и ощущение, что он никогда не выберется из этого ущелья. Но теперь, глядя на Чимина, он чувствовал нечто странное — едва уловимый аромат жасмина, который странным образом успокаивал его мечущееся сердце. — Тэхён... — Чонгук запнулся, вспомнив янтарные глаза и сильные руки, которые подхватили его в коридоре. — Он был здесь? Или мне это приснилось? Чимин слегка улыбнулся, и эта улыбка была первым по-настоящему теплым жестом, который Чонгук увидел за последние недели. — Он был здесь. Он сам принес тебя обратно в постель, когда ты пытался сбежать, — Чимин протянул Чонгуку стакан с водой. — Пей. Тебе нужны силы. Король хочет поговорить с тобой, как только ты будешь готов рассказать правду о том, что произошло в Скоге. Чонгук принял стакан дрожащими руками. Холодная вода обожгла горло, возвращая чувство реальности. Он понимал, что время безопасности, подаренное туманом и сном, закончилось. Теперь ему предстояло встретиться лицом к лицу с королем Исроса и решить, станет ли этот замок его спасением или новой клеткой. Чонгук восстанавливался медленно, словно по капле возвращая себе право на жизнь. Он послушно ел приносимую еду, ощущая, как горячие бульоны и свежий хлеб постепенно прогоняют из костей тот могильный холод, что он принес с Красной тропы. Однако за этой внешней покорностью скрывалась глухая стена молчания. Он охотно разговаривал с Чимином о пустяках, обменивался короткими фразами о погоде за окном или вкусе травяных отваров, но как только беседа касалась его прошлого, взгляд принца мгновенно стекленел, а губы плотно сжимались. Чимин проявлял бесконечное терпение, проводя часы у постели больного. Он приносил Чонгуку лучшие плоды из дворцовых оранжерей и следил за тем, чтобы омега ни в чем не нуждался, надеясь, что уют и безопасность Исроса развяжут гостю язык. Но Чонгук оставался непреклонен: он не рассказывал ни о падении своего королевства Skog, ни о том, через какие ужасы ему пришлось пройти, чтобы оказаться здесь. Его молчание не было враждебным — оно было вымученным, словно каждое слово о родине могло вновь вскрыть едва затянувшиеся раны на его душе. В редкие минуты, когда Чимин пытался мягко надавить, напоминая о том, что королю Тэхёну нужны ответы, Чонгук лишь сильнее кутался в меховое одеяло. Он избегал упоминаний о причинах своего бегства и о том, почему его некогда процветающие земли превратились в пепелище под гнетом Dust. Омега словно ждал чего-то, затаившись в тишине лазарета, и лишь его феромон лесной малины, изредка вспыхивающий нотками горькой тревоги, выдавал ту бурю, что бушевала внутри него. Тэхёну доложили о состоянии гостя практически сразу после того, как Чонгук окончательно пришел в себя. Несмотря на растущее напряжение на границах и давление со стороны Юнги, король принял волевое решение подождать еще немного. Он понимал, что запуганный, израненный омега не станет надежным источником информации, пока в его глазах плещется первобытный ужас. Однако растягивать это ожидание Тэхён не собирался: каждый день неопределенности приближал тень Dust к стенам Исроса. Король часто вызывал Чимина к себе, чтобы обсудить самочувствие принца. Он внимательно вслушивался в каждое слово кузена, пытаясь за бытовыми подробностями — сколько Чонгук съел и как долго сидел у окна. Тэхёна интересовало всё: от глубины лихорадочного бреда до того, начал ли омега доверять тем, кто его спас. В этих разговорах ледяной тон монарха иногда смягчался, выдавая скрытое, почти неосознанное беспокойство за судьбу Скога. Пару раз Тэхён приходил в лазарет сам, выбирая время, когда Чонгук крепко спал под действием успокаивающих отваров. Он замирал в тени у изножья кровати, молча наблюдая за тем, как лунный свет играет на серебристых прядях волос омеги. В эти моменты, глядя на беззащитно приоткрытые губы и шрам на щеке, король не искал политических выгод. Он видел перед собой лишь человека, который прошел через ад ради глотка свободы, и это зрелище заставляло Тэхёна еще крепче сжимать рукоять меча, принимая внутри себя решение, которое навсегда изменит историю севера. Весть от шпиона пришла на исходе шестого дня, когда небо над Исросом затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами. Юнги вошел в кабинет короля без стука, и по его окаменевшему лицу Тэхён сразу понял: новости не просто плохие — они катастрофические. Донесение, нацарапанное на клочке пергамента, пахло сыростью и лошадиным потом, но содержание его было пропитано ядом предательства. Шпион сообщал то, во что было трудно поверить: Ског не пал в честном бою. Чон Дэсон, отец Чонгука, принял решение, которое навсегда запятнало имя их рода. Чтобы не расширять военный конфликт и сохранить остатки своих земель, он добровольно предложил королю Ратангу своего единственного сына в качестве живого выкупа. Чонгук не был просто беглецом — он был товаром, который отказался идти на заклание. Самым страшным было то, что родители принца теперь активно помогали Ратангу в поисках, лично указывая захватчикам на тайные тропы и схроны, где мог прятаться их ребенок. Единственной тайной, которую они по какой-то причине сохранили, осталась Красная тропа — возможно, из остатков родительской жалости, а возможно, потому что сами боялись этого проклятого места. Тэхён перечитал письмо дважды, чувствуя, как внутри закипает холодная, рассудительная ярость. Ратанг уже начал подозревать, что след омеги ведет в Исрос, но пока выжидал, не желая вступать в открытый конфликт с мощным северным соседом без веских доказательств. Шпион продолжал наблюдение, но сообщал, что обстановка накаляется с каждым часом: легионы Dust медленно стягиваются к границам, словно хищники, почуявшие запах крови. Король скомкал пергамент в кулаке и посмотрел на Юнги. — Значит, его ищет не только враг, но и те, кто должен был защищать его до последнего вздоха, — голос Тэхёна был тихим, но в нем слышался звон стали. — Теперь я понимаю, почему он молчит. Как можно рассказать о том, что тебя продал собственный отец? — Ситуация критическая, Тэхён, — Юнги сделал шаг вперед, его взгляд был жестким. — Если Ратанг получит официальное подтверждение что он здесь, он выдвинет ультиматум. Выдать принца — значит признать себя соучастником их сделки. Укрыть его — значит объявить войну не только Dust, но и тому, что осталось от Skog. Тэхён снова подошел к окну. Он думал о Чонгуке, который сейчас, возможно, спит в лазарете, не зная, что его родной дом окончательно превратился в ловушку. Король понимал: время дипломатии и осторожного ожидания истекло. Теперь ему предстояло не просто защитить омегу, но и стать для него единственной опорой в мире, где даже кровные узы оказались предательством.