Странная ценность

Министерство магии было серым, как промокшая газета, и пахло так же — чернилами, отчаянием и застарелым бюрократическим потом. Луна Лавгуд сидела на пластиковом стуле в коридоре Отдела по работе с тёмными артефактами и перебирала бахрому на своей сумке, сделанной из варёного тролльего пупка (она так думала; на самом деле это была просто старая замша). Напротив неё на стене висел портрет бывшего министра, который дремал и изредка бормотал во сне: «…не утверждено… перенести на пятницу… где мой галеон…» — Мисс Лавгуд, — дверь открылась, и оттуда высунулась голова молодого клерка с фамилией, которую Луна забыла через секунду. — Вас приглашают. — Меня зовут? — уточнила Луна. — Или мою сумку? Потому что в сумке живёт Акцио, мой морщерогий кизляк, и он иногда вылезает на зов. Но сегодня он спит в варежке, так что, наверное, всё-таки меня. Клерк моргнул три раза подряд, потом решил, что вопросы такого уровня требуют утра двойной крепости, и просто посторонился, пропуская Луну внутрь. В кабинете сидели трое. Первая — худощавая женщина с моноклем и лицом, которое не знало улыбки со времён Макгонагалл. Её скулы можно было использовать как линейки, а поджатые губы, казалось, высосали из воздуха всю радость за последние десять лет. Второй — толстый мужчина с бакенбардами, который выглядел так, будто его посадили в это кресло против воли, и он теперь мстил кофеварке. Третий — молодой аврор с идеальной причёской и выражением лица «я здесь, потому что у меня нет выбора, и я боюсь даже пошевелиться». На столе лежал небольшой ларец из почерневшего дерева, который, судя по царапинам, пытались открыть при помощи ключа, заклинания, топора и, возможно, чистой веры. — Мисс Лавгуд, — начала худощавая женщина голосом, которым обычно зачитывают приговоры или объясняют, почему чай будет без сахара и вам с этим жить. — Вы знакомы с Беллатрикс Лестрейндж? — Не то чтобы знакомы, — задумчиво сказала Луна, садясь на стул без приглашения и тут же ставя на него сумку, отчего стул жалобно скрипнул. — Она пыталась меня пытать. Это был вторник. А потом зачем-то позвала в свои покои и велела раздеваться. Я отказалась, потому что мне нужно было кормить Акцио. Она выудила из сумки варежку, из которой торчала маленькая мохнатая фиолетовая мордочка с большими печальными глазами и одним пурпурным ухом. — Вот он. Морщерогий кизляк. Его зовут Акцио, но он не отзывается на имя, потому что считает себя слишком элегантным для такой вульгарной коммуникации. Вы не знаете, у вас тут есть где разогреть кашу? Он ест только тёплую. И мятный чай. Просто мочит морду в кружке, так что не бойтесь. Мужчина с бакенбардами издал звук, похожий на всхлип бульдога, который увидел привидение. — Мисс Лавгуд, — с трудом продолжила худощавая женщина, и её монокль сверкнул, как лезвие гильотины. — Ситуация серьёзная. — Все ситуации серьёзные для кого-то, — философски заметила Луна, поглаживая Акцио по пурпурному уху. Кизляк довольно заурчал, издавая звук «кы-ы-ышь». — Но для морщерогих кизляков, например, серьёзная ситуация — это когда заканчивается мятный чай. Или когда их брачный танец прерывают. Вы знали, что они спариваются только на третьей четверти луны, и самец исполняет перед самкой ритуал, который длится шесть часов? Он машет хвостом, потом прыгает на левой ноге, потом чихает в сторону запада, и если самка чихает в ответ — всё, процесс пошёл. А если нет — он должен начать заново, но уже на правой ноге. Мой Акцио пока не нашёл пару, потому что он чихает слишком громко и пугает кандидаток. В комнате стало очень тихо. Молодой аврор открыл рот, закрыл, потом снова открыл и издал звук «э-э-э». — Оставим брачные обычаи кизляков в покое, — с металлическим звоном в голосе сказала худощавая женщина, и её пальцы побелели на столешнице. — Ситуация такая. После войны Беллатрикс Лестрейндж избежала Азкабана. Благодаря ходатайству её сестры Андромеды, которая предоставила доказательства, что Беллатрикс находилась под действием Обливиэйта и Круциатуса со стороны Волан-де-Морта — адвокаты постарались, бумаги есть, всё подписано, даже если в это никто не верит. В итоге — домашний арест в поместье Лестрейнджей. Пожизненно. Родольфус и Рабастан погибли в последней битве. Два трупа, один замок, одна сумасшедшая, ни одного домовика. — Жаль домовиков, — сказала Луна. — Они хорошо готовят печенье. У вас тут есть печенье? — НЕТ, — рявкнул толстяк с бакенбардами, но тут же испуганно замолчал под взглядом худощавой женщины. — Вот это, — она щёлкнула пальцами, и крышка ларца приподнялась, — фамильная вещь Лестрейнджей. Кулон. Передавался по женской линии. Мы провели двадцать три проверки. Не тёмный артефакт, не проклят, не содержит душу, не вызывает эрекции у гоблинов — ничего. Просто старая побрякушка. Но по закону мы обязаны вернуть её законной владелице. То есть Беллатрикс. — И вы хотите, чтобы это сделала я, — сказала Луна, доставая из сумки маленькую баночку с кашей и поднося её к мордочке Акцио. Кизляк сонно принюхался, чихнул (громко, как мышь, наступившая на воздушный шарик) и начал жадно чавкать. — Мы хотим, — поправил толстяк, косясь на кизляка с ужасом, — чтобы это сделал кто-то. Два курьера уже подали в отставку. Третий до сих пор в Мунго с нервным срывом — говорит, что она глядела на него глазами. Не колдовала, просто глядела. Четвёртый был её бывшим однокурсником. Вылетел в окно. Пятый… мы не говорим о пятом. — А почему я? Худощавая женщина посмотрела на Луну долгим, оценивающим взглядом, от которого у нормального человека волосы встали бы дыбом. Луна просто улыбнулась и вытерла кашу с подбородка Акцио своей мантией. — Потому что вы — странная, — сказала она таким тоном, будто слово это было синонимом «полуживой зомби-выдры с тремя мозгами и отсутствием инстинкта самосохранения». — Вы не боитесь странного. Вас не пугает Беллатрикс Лестрейндж. И вы — единственная, кто не откажется, потому что вам, простите, всё равно на то, что нормальные люди считают опасным. Вы живёте в своём мире с кизляками и разговорами об их спаривании. Беллатрикс для вас — не угроза. Беллатрикс для вас — развлечение. Так что да, вы. Надевайте мантию, берите ларец и идите. И ради Мерлина — не говорите ей про кизляков. Луна задумалась. Акцио доел кашу и теперь вылизывал варежку, издавая довольное «кышь». — Хорошо, — сказала она. — Но я хочу бесплатный проезд на министерском артефакте. Справку, что я не являюсь частью культа Морщерогих кизляков (хотя это было бы почётно). И ещё — письменное разрешение тратить министерское время на кормление Акцио. Он без меня скучает. А когда он скучает, он начинает чихать на вещи. Один раз он чихнул на отчёты моего отца, и те пришлось сжигать. — Подпишу, — простонала худощавая женщина, схватив перо. — Всё подпишу. Только заберите этот ларец и уходите. Луна взяла ларец, сунула его в сумку (рядом с Акцио, который тут же попытался его обнюхать и, чихнув в ответ, отполз в варежку), кивнула комиссии и направилась к двери. У порога она обернулась: — А вы знаете, что у морщерогих кизляков брачный танец включает в себя элемент, очень похожий на… — ВОН, — заорал молодой аврор, вскакивая. Луна вышла, напевая под нос песенку, которую её отец сочинил о пушистых лапках кизляка и их невероятной чувствительности к лунному свету. Худощавая женщина уронила голову на стол и простонала: — Она ещё вернётся. С ней. Она не знала, как права. В поместье, где домовики сбежали первыми Поместье Лестрейнджей оказалось именно таким, каким Луна его себе представляла: мрачным, запущенным, с неработающим камином и с таким количеством тёмной магии в воздухе, что у нормального волшебника нос заложило бы. Луна чихнула два раза (Акцио отозвался из сумки сочувственным «кышь») и появилась из каминной сети на втором этаже, потому что первый был заблокирован семью слоями защитных чар. Приземлилась она прямо в кучу старой обуви. Туфель там было больше двадцати пар, все разных размеров, и почему-то все левой ноги. — Гхм, — сказала Луна в пустоту. Пустота не ответила. Зато где-то наверху хлопнула дверь, и раздался голос — тот самый, змеиный, только сорванный, как будто его владелица месяц не разговаривала с людьми и теперь отвыкла от звука собственного голоса. — КАКОГО ЧЁРТА ТУТ ПРОИСХОДИТ?! Я ЗАПРЕТИЛА КАМИННУЮ СЕТЬ НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ! НА ВСЕХ ЭТАЖАХ! ВООБЩЕ! — Не на всех, — вежливо крикнула Луна, отряхиваясь от обувной пыли и поправляя сумку. — Восемнадцатый этаж вы забыли заблокировать. Но это не страшно, я всё равно не настолько высоко летаю. Тишина. Потом шаги — быстрые, нервные, цоканье каблуков по каменным плитам, такое агрессивное, будто каблуки были лично оскорблены присутствием Луны. Беллатрикс Лестрейндж стояла на верхней ступеньке лестницы. Без мантии. В простом тёмном платье до пола, волосы собраны в небрежный, торчащий во все стороны пучок. Под глазами синева — глубокая, как магический колодец. Она похудела так, что ключицы торчали, как ручки от сундука. И выглядела… уставшей. Не безумной — уставшей. Как человек, который слишком долго сидит в четырёх стенах, переговорил со всеми пауками и теперь начал разговаривать с мебелью, а мебель оказалась глухая. — Ты, — сказала она, узнавая Луну. Брови взлетели так высоко, что чуть не улетели в потолок. — Лавгуд. — Здравствуйте, — сказала Луна, помахав рукой. — Вы хорошо выглядите. Для человека, который полгода не видел солнца. У вас глаза черно - зелёные, как гнилая вода в Запретном лесу. Это красиво. Правда. У гнилой воды бывает очень насыщенный оттенок. Беллатрикс спустилась на три ступени и остановилась, как змея, которая замерла перед броском. — Ты пришла меня убить? — Нет, у меня справка, — Луна достала из кармана свёрнутый пергамент и помахала им в воздухе. — Я из министерства. Принесла вам вещь. Фамильную. Маленькую, невзрачную, проверенную на тёмную магию и на эрекцию гоблинов. Всё чисто. Можете не волноваться. Она достала из сумки ларец. Из сумки тут же высунулась фиолетовая мордочка Акцио, который возмущённо чихнул на свет и снова спрятался в варежку. Беллатрикс сузила глаза. — Что это было. — Мой морщерогий кизляк, Акцио, — счастливо сообщила Луна. — Он чихает, когда нервничает. И когда радуется. И когда ест. И когда видит новое место. В общем, он чихает всегда. Это его способ общения. У него, кстати, очень интересный брачный танец — хотите, расскажу? — НЕ ХОЧУ, — рявкнула Беллатрикс, прошла мимо Луны в гостиную и рухнула в кресло — то самое, небрежно, не раздвигая ног, просто устало плюхнулась всем телом, как мешок картошки, который забыли, что он когда-то был человеком. — Клади ларец на стол и уходи. Прямо сейчас. Пока я не передумала и не превратила тебя в хорька. Я умею, знаешь. Не только Авадой. — Не сомневаюсь, — сказала Луна, садясь в кресло напротив без приглашения, и даже не просто садясь — она вытянула ноги на журнальный столик, поставила сумку с Акцио на колени и начала рыться в поисках пергамента. — Но я не могу уйти. Мне нужно заполнить акт приёма-передачи. В трёх экземплярах. С вашей подписью. И с моей. И свидетеля, кстати, тоже нужна, но поскольку вы тут одна, а я не считаюсь, потому что я участник, то свидетелем можете быть вы сами за себя. Или Акцио. Он умеет ставить лапу. Получается очень забавно — похоже на чихнувшего паука. Беллатрикс смотрела на неё с нарастающим выражением, которое невозможно было описать одним словом. Это была смесь ярости, непонимания, усталости, любопытства и — о, ужас — лёгкого, едва заметного интереса. — У тебя есть чернила? — спросила Луна, выудив из сумки три пустых бланка и обломок пера. Чернил не было. Перьев тоже. Только пыль, паутина и запах одиночества, въевшийся в стены. Беллатрикс смотрела на неё долго, очень долго, а потом вдруг спросила: — Ты идиотка, Лавгуд? — Часто говорят, — согласилась Луна. — Но обычно люди добавляют ещё что-нибудь про мою маму или про то, что я «не от мира сего». Папа говорит, что мир просто слишком маленький, чтобы вместить все мои миры. А вы что думаете? — Я думаю, что ты бесишь, — отрезала Беллатрикс, но в голосе не было настоящей злобы. Было что-то другое — усталое, почти беззащитное. Луна открыла ларец, достала кулон и положила его прямо на колени Беллатрикс — потому что журнальный столик был слишком далеко, а ей не хотелось вставать. — Вот. Ваше. Можете проверить, не подменили ли. Хотя если бы подменили, вы бы не заметили, потому что не видели его тридцать лет. Но всё равно проверьте. Там, кстати, внутри гравировка. Что-то на латыни. Папа переводил, но у него получилось «любовь до гроба, и даже после, если ты не против пауков». Я думаю, он ошибся, но он обижается, когда я так говорю. Беллатрикс молча взяла кулон. Крутанула в пальцах. Потом вдруг замерла, вглядываясь в камень, и её лицо… изменилось. Стало не злым, не безумным — удивлённым. Почти детским. — Это материн, — сказала она тихо, и голос её дрогнул так, что Луна услышала — там, под слоями безумия и злости, всё ещё живёт девочка, которую когда-то любили. — Я думала, сожгли. — Не сожгли, — сказала Луна. — Спрятали в сейфе Гринготтса. Потом в другом. Потом в третьем. Потом какой-то гоблин хотел его расплавить на пуговицы, но его убедили, что это плохая идея, потому что пуговицы могут оказаться проклятыми, а гоблины и так слишком нервные. У вас есть чай? И еда? Я с утра не ела, кроме каши Акцио, а её было мало, потому что он жадина. Беллатрикс подняла на неё глаза. В них боролись злоба, растерянность и что-то ещё, чему Луна сразу нашла название: одиночество — такое огромное, что оно заполнило весь замок, вытеснив даже пыль. — В погребе консервы, — наконец сказала Беллатрикс. — И хлеб. Чёрствый. — Пойдёмте, я разогрею, — сказала Луна и встала. — Вы, наверное, тоже не ели нормально. Пахнет, что вы последние дни пили только вино. Или что-то покрепче. У вас дыхание как у моего папы после его «изысканий в области алкогольных экспериментов». — Отвали, — беззлобно сказала Беллатрикс. Но пошла за ней на кухню. Разговоры у камина, консервы и неожиданная откровенность Они ели разогретые консервы на кухне — огромной, холодной, с закопчённым камином, где не горел огонь уже, наверное, полгода. Луна, не спрашивая разрешения, взмахнула палочкой (своей, старой, потрёпанной, с нацарапанными рунами «Акцио рулит») — и камин вспыхнул ярким, живым пламенем, которого Беллатрикс не видела со дня своего заточения. — Это было… неожиданно, — сказала Беллатрикс, садясь на корточки у огня и протягивая к нему бледные, дрожащие руки. — Зачем? — Холодно, — просто ответила Луна. — И вы замерзли. Ваши губы синие, но не от готичности, а от того, что вы забыли, что такое тепло. Акцио, кстати, тоже замёрз — иди сюда, малыш. Она выудила кизляка из сумки и посадила его на коврик перед камином. Акцио тут же свернулся в фиолетовый пушистый ком, высунул одно пурпурное ухо и блаженно зажмурился. Беллатрикс смотрела на кизляка как на инопланетное вторжение. — Это... что. — Морщерогий кизляк, — терпеливо объяснила Луна. — Не бойтесь, он не кусается. Только чихает. Иногда громко. Один раз он чихнул на экзамене по зельям, и Снейп сказал, что это «самое оскорбительное, что он слышал за всю карьеру». Я была горда. — Снейп мёртв, — сказала Беллатрикс. — Знаю, — вздохнула Луна. — Он бы сейчас точно не одобрил, что я ем консервы с вами. Он вообще редко что одобрял. Даже мою причёску. А у неё был потенциал, правда? Беллатрикс посмотрела на растрёпанные, светлые, падающие на плечи волосы Луны. Потом отвела взгляд и принялась за фасоль. Они ели молча. В тишине, где трещали дрова и Акцио иногда всхрапывал во сне, подёргивая тремя лапками. Потом Луна отставила банку, вытерла рот рукавом и сказала: — Знаете, а ведь вы могли быть красивой. Если бы не это вечное «я убью всех». И морщины от злобы. И тёмные круги. Но скелет у вас хороший. Моя мама говорила, что красота — это когда кости правильно лежат. У вас лежат. Даже очень. Беллатрикс поперхнулась фасолью. — Ты что несешь?! — Правду, — сказала Луна. — Я вообще всегда говорю правду. Папа говорит, это мой главный недостаток и моё главное оружие. Правда иногда больно, но это не значит, что от неё нужно прятаться. Вот вы — вы спрятались в этом замке. От правды о том, что вы наделали. От правды о том, что вы остались одна. И от правды о том, что вам всё ещё хочется, чтобы кто-то тронул вас за плечо и сказал: «Всё, хватит, ты не чудовище». Беллатрикс отставила банку. Её руки перестали дрожать — замерли. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — сказала Луна и взяла её за руку. Холодную, тонкую, с длинными пальцами, которые когда-то держали палочку, чтобы убивать. — Я всё время серьёзно. Просто моя серьёзность не похожа на вашу. Вот скажите: когда вы последний раз чувствовали чужое тепло? Не магию. Не удары. Не страх. Просто — тепло. Беллатрикс молчала. Очень долго. Огонь трещал. — Не помню, — наконец сказала она, и в голосе было что-то детское, испуганное. — Ну вот, — сказала Луна и встала. Она обошла кресло, в которое Беллатрикс успела пересесть с корточек, и встала за её спиной. — Сейчас вспомните. И положила руки на плечи Беллатрикс. Та вздрогнула, как от удара током, но не дёрнулась. Луна начала медленно, спокойно массировать её плечи — жёсткие, каменные от многолетнего напряжения. — У тебя руки тёплые, — сказала Беллатрикс, закрыв глаза. — У меня всегда тёплые, — сказала Луна. — Это потому что я пью много чая. И обнимаюсь с Акцио. Он очень горячий, когда чихает. — Опять ты про этого урода, — беззлобно сказала Беллатрикс, и её голос стал мягче. — Он не урод, — обиделась Луна. — Он своеобразен. Как и вы, кстати. — Я не своеобразная. Я чокнутая убийца. — Это не исключает своеобразности, — сказала Луна и наклонилась, чтобы заглянуть Беллатрикс в лицо. — У вас глаза красивые. Я уже говорила. Как гнилая вода. Это комплимент. — Ты ненормальная, Лавгуд. — Это не новость, — улыбнулась Луна. — Ну что, хотите ещё чаю? Или пойдём в гостиную, я расскажу вам про брачный танец кизляков в деталях. Там есть момент, когда самец… — НЕ НАДО ПРО ТАНЕЦ, — заорала Беллатрикс, но впервые за много лет — со смехом в голосе. Чай и постепенное крушение стен Чай был мятным. Луна пила из треснутой кружки с отбитой ручкой, Беллатрикс — из фамильной чашки с черепом на дне, которая почему-то подмигивала, когда в неё наливали кипяток. Они сидели в гостиной, у пылающего камина. Луна поджала под себя ноги и устроилась в кресле с ногами, как в общежитии Когтеврана после полуночных посиделок. Беллатрикс сидела напротив, вытянув длинные ноги к огню, и смотрела на Луну так, будто пыталась решить уравнение, в котором все неизвестные были странными. — Зачем ты пришла? — спросила Беллатрикс. — На самом деле. Не про ларец. Не про министерство. Зачем ты? Луна отхлебнула чай, подула на пар и сказала: — Потому что вы меня заинтриговали в тот раз в поместье Малфоев, когда пришли в подвал и позвали в свою комнату. — В каком смысле? — Беллатрикс напряглась. — В том самом, — спокойно сказала Луна. — Вы скинули платье, раздвинули ноги, взяли ведёрко со льдом и сказали «раздевайся». Я тогда подумала: «Какая странная женщина. Неужели ей никто не сказал, что так не знакомятся?» Но потом я поняла: вы не умеете знакомиться иначе. Вы привыкли брать. Приказывать. Командовать. А когда никто не приходит на приказ — вы злитесь. И остаётесь одни. Беллатрикс побелела. — Ты… ты не имеешь права… — Имею, — перебила Луна, не повышая голоса. — Я — единственный человек за последние полгода, кто с вами говорит. Не подчиняется. Не боится. Говорит. Как с равной. Потому что, Беллатрикс Лестрейндж, вы сейчас не тёмная леди. Вы просто женщина в пустом замке, которая забыла, каково это — когда тебя целуют не в губы, а в шрам, и не для того, чтобы сделать больно. Она встала, подошла к креслу Беллатрикс, встала перед ней — и, не спрашивая разрешения, поцеловала длинный белый шрам на её скуле. Беллатрикс выдохнула — так, как выдыхают, когда долго задерживали дыхание под водой. — Ты... что ты делаешь... — Целую ваш шрам, — сказала Луна. — Потому что он делает вас не идеальной. А я люблю неидеальное. У моего кизляка три лапы и одно ухо. Он самый лучший. Беллатрикс смотрела на неё — и в глазах больше не было ненависти. Было удивление. И страх. И огромное, пугающее желание — поверить. — Ты сравниваешь меня с кизляком? — Сравниваю, — серьёзно сказала Луна. — Оба редкие. Оба непонятые. Оба — с характером. Но кизляк хотя бы не пил чай из чашки с черепом. — Я убью тебя, — беззлобно сказала Беллатрикс. — Не убьёте, — улыбнулась Луна и поцеловала её второй шрам — на подбородке. — У вас палочка в спальне, а вы не пойдёте за ней, потому что боитесь, что я уйду, пока вас не будет. Беллатрикс открыла рот — и ничего не сказала. Потому что это было правдой. А потом Луна поцеловала её в губы. Легко, почти невесомо, как пробу. Беллатрикс замерла. А потом — с рычанием, в котором не было злобы, а была только голодная, многолетняя тоска — ответила. Интенсив. Доминация Луны. Поцелуй длился вечность. Беллатрикс вцепилась в волосы Луны, притягивая её ближе, ближе, ближе — так, будто боялась, что та исчезнет, рассыплется в прах, как все, кого она когда-то пыталась удержать силой. Луна не исчезала. Она ответила — спокойно, уверенно, без суеты. Её руки легли на плечи Беллатрикс, сжали, потом скользнули вниз по рукам, переплелись с пальцами. Она целовала медленно, изучающе, как будто пробовала на вкус чужое одиночество и находила в нём что-то горько-сладкое. — Раздень меня, — прошептала Беллатрикс в губы, и в голосе не было приказа — была просьба. Впервые в жизни — не команда, а «пожалуйста», упакованное в змеиную интонацию. Луна отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Нет, — сказала она. Беллатрикс замерла. — Что? — Я сказала — нет, — повторила Луна. — Не вы будете командовать сегодня. Я. Она встала, взяла Беллатрикс за подбородок, заставила смотреть на себя сверху вниз — и в её глазах, обычно мечтательных и рассеянных, появилась сталь. Та самая сталь, которой Когтевран иногда пугал Слизерин на соревнованиях. — Сегодня я буду делать то, что хочу, — сказала Луна. — А вы будете смотреть. И слушаться. Если сможете. Беллатрикс хотела огрызнуться — но вместо этого закрыла рот. Потому что снизу вверх, с колен Луны, этот взгляд был… завораживающим. — Иди в спальню, — сказала Луна. — И сними платье. Медленно. Перед зеркалом. Я хочу видеть. Беллатрикс пошла. Не потому что приказали — потому что её тело вдруг перестало слушаться разума. Потому что внутри, глубоко, под слоями безумия и гордости, пульсировало желание — отдать контроль. Хотя бы на один вечер. Хотя бы этой странной девчонке с кизляком в сумке. Она встала перед высоким старинным зеркалом в спальне и начала раздеваться. Медленно — как просили. Платье упало на пол. За ним — чулки, которые она расстегивала дрожащими пальцами. Луна стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела. — Не останавливайтесь, — сказала она. — И не прячьте глаза. Смотрите на себя. Вы красивая. Я хочу, чтобы вы это увидели. Беллатрикс смотрела. На себя — бледную, исхудавшую, в шрамах, с торчащими рёбрами и впалым животом. И впервые не отворачивалась. Луна подошла сзади, встала вплотную, провела пальцами по её спине — от шеи до копчика, лёгко, едва касаясь. — Теперь ложись на кровать, — прошептала она на ухо. — И раздвинь ноги. Широко. Я хочу тебя видеть всю. Беллатрикс легла. Раздвинулась. Закрыла глаза. — Открой, — сказала Луна. — Смотри на меня. Беллатрикс открыла. И следующие два часа Луна делала с ней всё, что хотела. Она целовала каждый шрам — долго, нежно, с таким вниманием, будто это были не увечья, а карта звёздного неба. Она провела языком от ключиц до пупка, заставляя Беллатрикс выгибаться и стонать. Она взяла в рот её сосок, прикусила — не больно, в самую точку, так, что Беллатрикс вскрикнула и вцепилась в простыни. — Тише, — сказала Луна, отрываясь. — Мы только начали. Она спустилась ниже. Лизнула внутреннюю сторону бедра, провела языком по влажной, горячей плоти, но не туда, где ждали, а мимо — дразня, медленно, заставляя Беллатрикс сжиматься от нетерпения. — Пожалуйста, — прошептала Беллатрикс. Луна подняла голову. В её глазах плясали чёртики. — Что — пожалуйста? — Пожалуйста… сделай это. Я не могу больше терпеть. — Можешь, — сказала Луна. — Ты терпела годами. Потерпи ещё немного. И она снова принялась за своё — языком, пальцами, губами, заставляя Беллатрикс терять остатки достоинства, стонать громко, не стесняясь, не закрывая рта. А когда Беллатрикс была уже на грани — Луна остановилась. — Нет, — сказала она. — Не сейчас. Сначала ты сделаешь кое-что для меня. Она села на Беллатрикс сверху, прижалась своей промежностью к её животу — влажная, горячая, вся — напряжение и желание. — Пальцы, — сказала Луна. — Два. Медленно. И смотри мне в глаза. Беллатрикс подчинилась. Потому что уже не могла не подчиняться. Потому что эта странная девочка сломала все её барьеры не магией, а просто — спокойствием, уверенностью и тем, что не боялась смотреть на монстра как на человека. Луна застонала — глубоко, раскатисто — когда пальцы вошли в неё. Села сверху, задвигалась сама, задавая ритм, а Беллатрикс только смотрела и чувствовала, как её пальцы сжимаются, пульсируют, тонут в чужом теле. — Быстрее, — прошептала Луна, и Беллатрикс ускорилась. Луна кончила первой. Громко, выгнувшись, запрокинув голову, с открытым ртом — и Беллатрикс смотрела на неё, заворожённая, и чувствовала, как внутри самой себя что-то ломается и перестраивается. А потом Луна сползла вниз, раздвинула бёдра Беллатрикс ещё шире, опустила лицо туда, где та была мокрой и ждущей, и сказала: — А теперь — ты. И Беллатрикс взорвалась. Оргазм накрыл её волнами — один, второй, третий, потому что Луна не останавливалась, работала языком до тех пор, пока Беллатрикс не закричала — по-настоящему, первый раз за многие годы — не от боли, а от того, что внутри лопнула какая-то плотина. Луна поднялась, мокрая с подбородка до ключиц, легла рядом, прижалась всем телом и прошептала: — Ты не чудовище, Белла. Ты просто очень одинокая женщина, которая забыла, как это — быть с кем-то. Беллатрикс заплакала. Тихими, беззвучными слезами, уткнувшись в плечо Луны. А та гладила её по волосам и говорила что-то про кизляков, про мятный чай, про то, что завтра она принесёт нормальный завтрак и научит Акцио не бояться громких звуков. И Беллатрикс впервые за долгие годы уснула не с кошмарами. Утро Солнце в поместье Лестрейнджей не бывало ярким — слишком густые заклинания на окнах. Но то, что пробивалось сквозь щели, было мягким, как старая простыня, и такого цвета, который хочется назвать «рассвет после первой ночи». Луна проснулась первой. Беллатрикс спала, свернувшись калачиком, прижавшись носом к её плечу, и во сне была совершенно беззащитной — не монстр, не убийца, просто женщина, которая забыла, что такое быть с кем-то. Акцио, успевший за ночь перебраться из сумки на подушку, свернулся у них в ногах фиолетовым пушистым комом и довольно посапывал, изредка подёргивая тремя лапками во сне. — Красивая, — прошептала Луна, глядя на спящую Беллатрикс. — Не подлизывайся, — пробормотала та, не открывая глаз. — Я слышу. — И что вы сделаете? — Ничего. Сегодня — ничего. Сегодня я… отдыхаю. Она открыла глаза. Черно - зелёные, как гнилая вода в Запретном лесу. Но в них больше не было злобы. Была усталость. И благодарность. И что-то новое — хрупкое, как первый лёд на луже. Луна улыбнулась. — Акт приёма-передачи я так и не заполнила. — К чёрту акт, — сказала Беллатрикс. — Останься. — Не могу. У меня кизляк. И папа. Он будет волноваться. — Перевози кизляка. И папу. Всех привози. У меня шесть спален пустуют. Луна задумалась. Потом рассмеялась — так, как смеются, когда мир внезапно становится возможным. — Хорошо. Но вы тогда пообещаете не убивать моего папу за его теории про русалок и не чихать на Акцио в ответ на его чихание. — Обещаю, — сказала Беллатрикс и впервые за много лет улыбнулась. Не зло. Не истерично. Просто — светло, как будто внутри неё зажглась маленькая, очень хрупкая свеча. Луна поцеловала её в губы — долго, сладко, с привкусом вчерашнего чая и сегодняшней надежды. Акцио чихнул во сне, перевернулся на другую пушистую сторону и довольно вздохнул. Через месяц Министерство получило рапорт: кулон передан, акт подписан, мисс Лавгуд отчиталась. Дополнительно: Беллатрикс Лестрейндж больше не швыряется в гостей проклятиями. Гость у неё теперь только один (два, если считать кизляка, и три, если считать папу, который переехал в спальню на первом этаже и теперь пишет трактат «Магические свойства мятного чая в условиях домашнего ареста»). Худощавая женщина с моноклем, прочитав рапорт, долго смотрела в окно, потом сказала: — Морщерогий кизляк. Она приручила Беллатрикс Лестрейндж морщерогим кизляком. И ушла в закат. В поместье Лестрейнджей теперь всегда горит камин. Луна принесла коробку мятного чая, вышитые полотенца с русалками и огромный плед, в который они заворачиваются вдвоём по вечерам. Акцио привык к Беллатрикс. Теперь он спит у неё на коленях и чихает только когда она ругается матом (а она ругается часто, но уже не зло, а так — для порядка). Беллатрикс ворчит. Но ворчит тихо. А когда Луна уезжает в командировки по заданиям министерства (её всё ещё посылают туда, куда никто не хочет), Беллатрикс сидит у окна и считает дни. Акцио сидит рядом и чихает в такт. — Считай лучше, — говорит ему Беллатрикс. — Она вернётся через три дня. И привезёт мятный чай. Кизляк чихает. — Я знаю, — вздыхает Беллатрикс. — Я тоже скучаю. to be continued