Реформа Грейнджер

Драко медленно отошел от окна, задергивая тяжелую штору. Снаружи только что раздался звонкий удар — очередной камень отскочил от защитного стекла, на которое наложено единственное заклинание, разрешенное Министерством для этой квартиры. На подоконнике осталась свежая царапина. Он выглядел бледнее обычного. Азкабан оставил след не только в его глазах, но и в том, как он держится: плечи слегка опущены, а на запястьях тускло поблескивают широкие металлические браслеты. И каждый раз, когда он пытался по привычке потянуться к магии, они, холодные и тяжёлые, отзывались неприятной вибрацией, напоминающей, что теперь он стал «гражданином с ограниченными правами». Или просто никем. — Согласен ли я тебя выслушать? — Драко горько усмехнулся, опускаясь в глубокое кресло, которое пахнет пылью и чужим одиночеством. — У меня сейчас не так много вариантов, чем себя занять. Либо эта серая клетка в Лондоне, либо дементоры, высасывающие последние остатки воспоминаний о том, каково это — держать в руках палочку из боярышника. Он провел пальцами по металлу на левом запястье. — Знаешь, что самое забавное? В поместье было бы слишком много места, чтобы сходить с ума. Здесь же… здесь стены буквально давят. Каждый шорох за дверью кажется шагами авроров, которые пришли сказать, что Визенгамот передумал. А камни в окна… К этому привыкаешь. Это почти как аплодисменты, только от тех, кто тебя ненавидит. По крайней мере, они подтверждают, что я всё ещё существую для кого-то. Он поднял на нее холодный и настороженный взгляд, но в его глубине плескалась та самая неопределенность, от которой мысли стали навязчивее репортёров. — Ну и зачем ты здесь? Пришла посмотреть на падение дома Малфоев в первом ряду? Или принесла новости из министерских коридоров, от которых мне станет ещё блевотнее? Что именно ты хочешь услышать от узника номер 9341, которому даже чайник приходится греть как последнему маглу? Драко сжал пальцами подлокотники кресла. Свет из щели между тяжёлых штор падал на его лицо, подчеркивая острые скулы и тени под глазами. Он ждал от нее ответа, ожидая услышать очередную нотацию или сухой отчет аврората, но Гермиона лишь медленно выдохнула и положила свою пухлую сумку на облезлый деревянный стол. — Я здесь не ради злорадства, Малфой, — тихо произнесла она, расстегивая застежки на папке. — И не по поручению департамента правопорядка. Я работаю над проектом реформы магического сдерживания. Его брови иронично взлетели вверх. — Реформа? Какое громкое слово для очередной попытки затянуть петлю поудобнее. — Напротив, — Гермиона сделала шаг к нему, её взгляд стал профессионально-сосредоточенным. — Эти браслеты… они экспериментальные. Отдел тайн не до конца просчитал последствия длительного ношения. Блокировка каналов на таком уровне может привести к необратимой деградации ядра. Проще говоря, через полгода ты можешь стать сквибом. Или просто сойти с ума от магического истощения. Мне нужно исследовать твои показатели. Ты — единственный «объект» с твоим уровнем врожденной силы, который находится под таким жестким контролем. Малфой на мгновение замер. Перспектива стать сквибом ударила по нему сильнее, чем любой камень в окно. Он посмотрел на свои запястья, где тускло мерцал металл, и почувствовал, как внутри нарастает холодная ярость, смешанная с отчаянием. — «Объект»? — выплюнул он, поднимаясь. Он был выше её, и даже в этой рубашке из дешевого трикотажа в нем проснулась прежняя аристократическая спесь. — Ты хочешь использовать меня как подопытную крысу, чтобы твоё имя красовалось на обложке какого-нибудь «Вестника зельеварения»? «Гермиона Грейнджер — спасительница магических отбросов»? Он стоял, глядя ей прямо в глаза. Гермиона не отвела взгляд, зная что он на грани, и эта её невозмутимость бесила его больше всего. — Хорошо, Грейнджер, — наконец произнес он и его голос стал тихим и сдержанным. — Если тебе нужны мои мучения для твоей диссертации, я их продам. Но цена будет высокой. Он выставил руки вперед, демонстрируя браслеты. — Во-первых, ты добьешься ослабления этих кандалов. Хотя бы на час в день. Мне не нужно палочки, я не собираюсь проклинать твоих драгоценных Уизли. Я просто хочу… дышать. Я хочу чувствовать свою магию, а не эту мертвую пустоту в венах, от которой пальцы немеют. Один час свободы ядра под твоим присмотром. Гермиона нахмурилась, собираясь что-то возразить о безопасности, но Драко перебил её. — И второе. Никакой официальной лжи. Ты будешь рассказывать мне всё, что происходит на закрытых слушаниях Визенгамота. Я хочу знать правду: кто из «друзей» моего отца продает нас с потрохами и каковы мои реальные шансы снова видеть небо без решеток Азкабана. Мне нужна истина, Грейнджер. Без цензуры «Пророка». Он сделал один шаг, но его было достаточно, чтобы между ними осталось всего полметра. — Идет? Или твоя совесть не позволяет заключать сделки с «пожирателями»? Гермиона на мгновение задохнулась от возмущения. Она резко выпрямилась, и её глаза вспыхнули тем самым опасным огнем, который Драко помнил ещё со времен их стычек в коридорах Хогвартса. — Ты, кажется, забываешься, Малфой, — процедила она, скрестив руки на груди. — Ты находишься в положении осужденного преступника, ожидающего окончательного приговора. Твои условия? Ты серьезно? Я предлагаю тебе шанс сохранить твою магическую сущность, а ты торгуешься, будто мы в лавке «Горбин и Бэрк». Визенгамот спит и видит, как бы отправить тебя обратно на остров, и если я сейчас просто развернусь и уйду — ты сгниёшь здесь заживо, даже не заметив, как превратишься в магла. Драко не шелохнулся. Напротив, он расслабился, видя, как она выходит из себя. Её гнев был предсказуем, а значит — контролируем. Он почувствовал, как внутри него просыпается азарт игрока, которому нечего терять. — Уходи, Грейнджер, — бросил он с ленивым безразличием, прислонившись плечом к книжному стеллажу. — Дверь там же, где и была. Иди, найди другого «объекта» с таким же магическим коэффициентом и чистотой крови. Ах, подожди… их ведь всех либо поцеловали дементоры, либо они заперты так глубоко, что даже твоего допуска не хватит, чтобы просунуть нос в их камеру. Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как она поджала губы. Он попал в точку. — Ты пришла именно ко мне не из жалости. Тебе нужны именно мои показатели, потому что твой проект без них — просто пачка исписанной бумаги. И раз уж ты так ценишь свою реформу… Драко медленно оттолкнулся от стеллажа и подошел к ней вплотную. В тесном пространстве квартиры его присутствие стало почти осязаемым. Он видел каждую веснушку на её носу и чувствовал едва уловимый запах сладких духов, исходивший от неё. — Я передумал, — вкрадчиво произнес он, и в его глазах блеснула искра старого, выверенного высокомерия. — Списки слушаний и час магии — это лишь базовый уровень. За риск быть твоей лабораторной крысой я хочу кое-что еще. Сверх программы. — И что же? — подозрительно спросила она, непроизвольно отступая на полшага. — Поцелуй, Грейнджер. Гермиона замерла, её лицо вытянулось от шока. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. — Ты… ты совсем обезумел в этой изоляции? — наконец выдавила она. — Это… это нелепо! Это непрофессионально, это… — Это моя цена, — отрезал он, склонив голову набок. — Один единственный поцелуй. Настоящий. Прямо сейчас. В качестве аванса за то, что я позволю тебе копаться в моих магических каналах и снимать показатели. Он криво усмехнулся, глядя на её замешательство. Ему было плевать на романтику — в этом жесте было больше власти и вызова, чем во всех его словах. Он хотел увидеть, на что она готова пойти ради своих идеалов. Хотел почувствовать хоть что-то живое в этой серой, пропахшей пылью жизни. — Ну же, Гермиона. Спасай мир. Или твоя гордость стоит дороже, чем «гуманный контроль» над всеми магами Британии? Гермиона замерла на месте. Время, казалось, растянулось, превращая секунды в томительные минуты. Её взгляд метался по лицу Драко и в нём читалась буря эмоций: шок, гнев, брезгливость, но сквозь всё это проступала холодная, пугающая решимость. Она была гриффиндоркой, и отступать перед лицом опасности, пусть даже такой нелепой и унизительной, было не в её правилах. Особенно когда на кону стояло дело всей её жизни. Наконец, она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду. Подбородок взлетел вверх, плечи расправились. В её позе появилось то самое «высокородное» достоинство, которое Малфой всегда считал своей исключительной прерогативой. — Хорошо, Малфой, — её голос прозвучал удивительно ровно, хотя в нём и сквозило ледяное презрение. Она сделала твердый шаг к нему, сокращая расстояние. — Если этот нелепый, ребяческий жест — единственное, что заставит тебя сотрудничать… я приму твои условия. Но учти, это лишь… — Она запнулась, подыскивая слово. — …техническая необходимость. Сделка. И только попробуй представить что-то большее. Я почти замужем за Роном Уизли, — добавила она, и в её голосе скользнула слабая тень защиты. Малфой не смог сдержать короткий, сухой смешок. Звук получился резким, почти лающим в тишине квартиры. — Уизли? — его губы скривились в привычной язвительной усмешке, но глаза оставались серьезными, даже хищными. — Ты всё ещё цепляешься за это недоразумение, Грейнджер? Мне казалось, война должна была научить тебя отличать золото от… дешевой позолоты. Гермиона вспыхнула, её глаза сузились, и она уже открыла рот, чтобы ответить едкой отповедью, чтобы поставить его на место и напомнить, кто здесь герой, а кто — падший аристократ… но договорить ей не дали. Одним резким, почти неуловимым движением Драко подался вперед. Браслеты на его запястьях на мгновение вспыхнули тусклым синим светом, реагируя на внезапный всплеск адреналина и физического усилия, но он проигнорировал их покалывание. Его правая рука, как стальной капкан, обхватила её талию, и он с силой дернул её на себя. Гермиона не успела даже вскрикнуть. От неожиданности её ноги подогнулись, и она с глухим звуком врезалась в его грудь. Удар был жестким. Драко в Азкабане явно не тратил время даром, а коротал бесконечные часы в камере, занимаясь физическими упражнениями, чтобы не сойти с ума и сохранить остатки сил. Его тело, скрытое под мятой рубашкой, было твердым как камень. Одной рукой он намертво зафиксировал её за талию, прижимая так плотно, что она чувствовала жар его тела сквозь слои одежды. Вторую руку он резко вскинул, запуская пальцы глубоко в её густые, непослушные волосы на затылке. Жест был властным, почти грубым, но в то же время удивительно точным — он заставил её запрокинуть голову, открывая шею и лицо. Пальцы крепко переплелись в кудрях, удерживая её на месте. Малфой замер. Весь его мир, состоящий из серой неопределенности и ненависти, вдруг сузился до этого единственного момента. Он слушал. И он слышал… Как бешено заколотилось её сердце прямо под его рукой, прижатой к её грудной клетке. Чувствовал, как сбилось её дыхание, превратившись в частые, прерывистые вдохи. Она замерла в его руках, как попавшая в капкан птица, не смея пошевелиться, парализованная его внезапной, первобытной агрессией. Она понимала — он опасен. И это знание, казалось, сковало её сильнее, чем любые заклятия. Он медленно, почти неторопливо наклонил голову. Его нос скользнул по её щеке, едва касаясь кожи. Драко зажмурился, с жадностью вдыхая её запах. Запах, который он, к своему ужасу, узнал бы из тысячи. Это не было зелье «Амортенция», нет. Это был запах пергамента, горьких трав, едва уловимой мяты и… чего-то еще, чистого, женского, живого. Чего-то, чего в его жизни не было уже целую вечность. Боже, как он соскучился по этому. По теплу живого тела, по мягкости кожи, по запаху, который не отдавал плесенью и сыростью Азкабана. Все эти месяцы его окружали лишь тени и мертвая тишина. А сейчас в его руках был настоящий бриллиант. Грубый, непокорный, ненавидящий его бриллиант, но такой ослепительно живой. И этот бриллиант принадлежал ему. По крайней мере, в этот самый миг. Он чувствовал, как её страх смешивается с чем-то еще. Возможно, с шоком, а возможно… с таким же безумным, загнанным в угол любопытством. И это осознание заставило его собственное сердце забиться сильнее. — Ну же, Грейнджер, — прошептал он ей прямо в ухо, и его дыхание опалило её кожу. Голос его звучал почти ласково. — Если это сделка… давай начнем её достойно. Как полагается Малфоям. И Грейнджер. Драко почувствовал, как по его горлу пробежала едва заметная вибрация — он почти физически ощутил этот сухой, тяжелый глоток, который она сделала. Это было настолько интимно, настолько… по-настоящему, что внизу живота туго затянулся узел, который он не чувствовал годами. В ней всегда было это странное сочетание: стальной хребет и почти детская, раздражающая чистота. Он чуть отстранил голову, чтобы видеть её лицо. Гермиона смотрела на него снизу вверх, и в её глазах плескался коктейль из первобытного ужаса и упрямства. — Грейнджер, — его голос стал совсем тихим, обманчиво мягким, пропитанным ядом, который он копил месяцами. — Ты что… девственница? Он специально выделил последнее слово, ударив им по её гордости, как хлыстом. Он знал, на какие рычаги давить. Грейнджер не выносила, когда её считали слабой, неопытной или — боже упаси — «недостаточной». Реакция была мгновенной. Драко почти физически почувствовал, как в ней лопнула какая-то струна. Зрачки Гермионы расширились, затапливая медовую радужку чернотой, превращая её взгляд в нечто дикое, лишенное всякой логики министерского работника. Это был взгляд загнанного зверя, который решил, что лучшая защита — это нападение. Она с силой сжала его рубашку на груди и прежде чем он успел вставить еще одну колкость, она рванулась вверх. Гермиона не поцеловала его — она в него врезалась. Это был не голливудский жест из дешевых романов, а столкновение двух стихий. Её губы, горячие и сухие, ударили по его губам с такой силой, что зубы клацнули друг о друга. Драко дернулся, почувствовав резкую вспышку боли, а следом — соленый, металлический вкус крови на внутренней стороне губы. Этот вкус подействовал на него как детонатор. Вся его выверенная аристократическая холодность, вся эта напускная ленивая насмешливость рухнула. Кровь, запах её волос и эта отчаянная, злая страсть, с которой она вцепилась в него, выжгли остатки самообладания. Он ответил ей с той же яростью, с которой человек, умирающий от жажды, бросается к источнику. Его язык без малейших церемоний, властно и грубо, ворвался в её рот, захватывая территорию, диктуя свои правила. Он больше не был узником в кандалах, он не был «объектом» — в этот момент он снова был хищником. Его рука на её затылке сжалась крепче, принуждая её к этому танцу на грани фола, не давая ни единого шанса отстраниться. Браслеты на его запястьях бешено завибрировали, обжигая кожу холодом, реагируя на бурю эмоций, которую они должны были подавлять, но Малфой лишь глухо застонал в её губы, игнорируя физическую боль. Сейчас единственной магией, которая имела значение, была эта — пульсирующая между ними, дикая и совершенно неправильная. Он чувствовал, как её пальцы судорожно комкают ткань его рубашки, как она подается навстречу, забыв про Уизли, про Визенгамот и про свою чертову реформу. В этой душной, полутемной квартире больше не было героев и злодеев. Были только два сломленных войной человека, которые нашли друг друга в самом неподходящем месте. В комнате стало невыносимо тесно. Воздух будто наэлектризовался, и это была не та магия, которую могли сдержать железные браслеты. Грейнджер, всегда такая правильная, такая логичная, сейчас напоминала оголенный провод. Когда она укусила его — остро, до искр из глаз — Драко на секунду ослабил хватку от неожиданности, и она тут же этим воспользовалась. Удар спиной о книжный шкаф вышиб из него дух. Тяжелые тома посыпались на пол с глухим стуком, какая-то чернильница с дребезгом покатилась по паркету, но Малфой даже не моргнул. Он затылком чувствовал корешки книг, а перед собой видел её — запыхавшуюся, с растрепанными волосами и абсолютно безумным взглядом. — А у тебя прорезались зубы, Грейнджер, — прохрипел он, чувствуя, как по подбородку ползет теплая струйка крови. Она подошла к нему вплотную, и в её движениях не осталось ни капли той министерской сутулости. Она властно перехватила его подбородок, заставляя смотреть только на неё. Это было унизительно и возбуждающе одновременно: золотая девочка Гриффиндора вела себя как заправская темная ведьма. Её большой палец медленно, почти нежно прошелся по его нижней губе, стирая капельку крови. Она собиралась отстраниться, завершить этот акт доминирования, но Драко не позволил. Его пальцы сомкнулись на её запястье прежде, чем она успела отвести руку. Металл браслетов обжег его кожу, предупреждая о перегрузке, но он лишь крепче сжал её руку. Он не сводил с неё глаз — серых, потемневших от шторма внутри. Медленно, дюйм за дюймом, он притянул её руку к своему лицу. Гермиона попыталась дернуться, но он держал крепко, заставляя её прочувствовать каждый момент. Он приоткрыл рот и забрал её палец, испачканный его кровью, в плен. Мир вокруг перестал существовать. Был только горячий, влажный мрак его рта и её кожа, пахнущая книгами и мятой. Он медленно обхватил её палец губами, чувствуя вкус собственной крови, смешанный с теплом её тела. Его язык прошелся по подушечке пальца, накрывая его полностью, погружая в тягучую влажную тесноту. Гермиона замерла. Её пальцы на его подбородке дрогнули, но она не отстранилась. Он видел, как её грудь вздымается от частого дыхания, как по её шее пробежала судорога, когда она непроизвольно облизнула собственные губы, на которых всё ещё горел вкус его поцелуя. — Ну что, Грейнджер… — проговорил он, наконец выпустив её палец, но не отпуская запястья. Голос его стал низким, почти звериным. — Как тебе вкус крови Малфоев? Всё ещё хочешь обсуждать свои отчеты и графики, или мы перейдем к той части, где ты признаешь, что эта «реформа» — лишь повод оказаться со мной в одной комнате? Его взгляд скользнул по её губам, которые она только что облизнула, и он почувствовал, что если она сейчас не уйдет, он забудет о всякой осторожности и о том, что за дверью могут стоять авроры. В этот момент он хотел только одного — сорвать с неё эту чопорную одежду и посмотреть, сколько ещё огня скрывается за её праведным фасадом. Когда её ладонь скользнула по его животу, Драко рвано выдохнул. Ткань рубашки казалась слишком тонкой, почти несуществующей преградой. Он непроизвольно втянул воздух, и мышцы пресса под её пальцами превратились в камень. Это было не просто физическое влечение — это была пытка прикосновением после года сенсорного голодания в каменном мешке. Она поднималась выше, медленно, с какой-то пугающей исследовательской точностью, словно действительно изучала «объект», но её прикосновения жгли сильнее, чем раскаленное железо. Когда её пальцы достигли его шеи, Малфой не выдержал. Его голова сама собой откинулась назад, ударившись о дерево шкафа, открывая ей беззащитную линию горла. Он подставился под её руку, как изголодавшийся зверь, готовый принять и ласку, и удар, лишь бы это продолжалось. — Грейнджер… — сорвалось с его губ тихим, надломленным предупреждением, но она, кажется, не собиралась останавливаться. Её ногти едва заметно царапнули его кожу, вызывая волну мурашек, которая прошила всё тело до самых кончиков пальцев, скованных браслетами. Металл на запястьях отозвался тягучим гулом, пытаясь подавить всплеск его внутренней магии, которая сейчас рвалась наружу через поры кожи, стремясь навстречу ей. А затем он почувствовал её пальцы у себя на затылке. Драко почти перестал дышать. Его отросшие за время войны и заключения волосы, которые он по привычке стягивал в небрежный узел, чтобы они не лезли в глаза, были его последней линией обороны, его личным коконом. Гермиона аккуратно, почти нежно, подцепила тонкую резинку. Один рывок — и тяжелые, платиновые пряди рассыпались по его плечам и лицу, щекоча кожу и закрывая обзор. Этот жест был настолько интимным, настолько лишающим его остатков контроля, что Драко на мгновение зажмурился. Без этой удавки на волосах он чувствовал себя обнаженным. Он открыл глаза, глядя на неё сквозь упавшую на лоб челку. В этом хаосе из волос и полумрака его взгляд стал по-настоящему пугающим. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — прошептал он, и его рука, всё ещё сжимавшая её запястье, переместилась выше, перехватывая её ладонь и прижимая её к своей щеке. — Ты срываешь все замки, Грейнджер. А я не уверен, что тебе понравится то, что вырвется на свободу, когда эта клетка окончательно откроется. Он подался вперед, заставляя её вжаться в него ещё сильнее, так что их дыхание стало общим. — Твой Уизли никогда бы не позволил тебе так на него смотреть. Ты ведь сама это чувствуешь, верно? Здесь, в этой конуре, ты больше не «лучший светлый ум поколения». Ты просто ведьма, которой до смерти хочется коснуться тьмы. Он резко перехватил её за талию второй рукой, сминая ткань её блузки, и уткнулся лбом в её лоб. — Продолжай. Освободи меня полностью… если хватит смелости. Когда её губы снова накрыли его — жадно, почти грубо — в его голове окончательно погас свет рассудка. Драко действовал на одних инстинктах, выжженных в сознании годами подавления. Хватит политики. Хватит судов. Хватит этой серой, удушающей неопределенности. Он подхватил её под бедра, и Гермиона вскрикнула, обхватив его ногами. Он чувствовал её вес, чувствовал, как её пальцы судорожно впиваются в его плечи. Несколько быстрых, рваных шагов — и они оказались у старого дивана. Малфой не собирался играть в джентльмена. В нем не осталось мягкости, только накопленная за год в Азкабане ярость и жажда обладания. Он практически швырнул её на подушки. Гермиона ударилась спиной и из её груди вырвался резкий «ох», а в глазах на мгновение мелькнул шок. Но Драко не дал ей времени прийти в себя. Он сразу навис сверху, вминая колено в диван прямо между её бедер. Ткань её строгой юбки задралась, обнажая бледную кожу, и этот вид заставил кровь в его жилах вскипеть. — Поздно включать праведницу, Грейнджер, — отрезал он. Одним резким движением он стянул через голову свою рубашку. Ткань с треском полетела куда-то в угол. В тусклом свете квартиры его тело казалось высеченным из мрамора, но этот мрамор был изуродован. Тонкие, рваные шрамы от «Сектумсемпры» пересекали его грудь и живот — вечное напоминание о том дне в туалете Плаксы Миртл и о том, кто именно поставил на нем это клеймо. Гермиона замерла, её взгляд непроизвольно скользнул по этим меткам. В её глазах промелькнула тень жалости, смешанной с ужасом — та самая «святая Гермиона», которая хочет всех спасти. Но Драко не нужна была её жалость. Ему нужно было её падение. — Не смотри так, — оборвал он её мысли, опускаясь ниже. — Это сделал твой лучший друг. Хочешь искупить его вину? Он не дождался ответа. Его рука снова вплелась в её волосы на затылке, наматывая пряди на кулак и заставляя её выгнуть шею. Он буквально впился в её губы, накрывая её своим телом, подавляя её сопротивление и сомнения весом своих мышц и жаром кожи. Браслеты на его запястьях теперь не просто вибрировали — они раскалились, посылая в локти разряды тока, блокируя магический всплеск, который резонировал с её близостью. Но Драко было плевать. Пусть они выжгут ему кожу до костей, он не отстранится. Он чувствовал, как её руки, вначале робко, а затем всё увереннее, ложатся на его шрамы, и этот контраст — её теплых ладоней и его изувеченного тела — сводил его с ума. В этот момент он не просто брал её. Он забирал себе её свет, её чистоту, её чертово гриффиндорское спокойствие, переплавляя всё это в нечто темное и общее. Только их. Только здесь. Его поцелуи были лишены всякой осторожности. Это было клеймо, акт экспроприации, который он совершал с методичностью человека, вернувшего себе законную собственность. Когда он, наконец, оторвался от её искусанных, припухших губ, Гермиона судорожно глотала воздух, а её лицо горело. Драко переместил всё свое внимание на её шею. Его язык проходил по пульсирующей жилке, а зубы опасно смыкались на нежной коже, оставляя за собой яркие, неоспоримые отметины. Он впитывал её реакцию — каждый её всхлип, каждое содрогание — как единственное топливо, способное согреть его после ледяных стен Азкабана. — Малфой… нет… — её голос сорвался на шепот, когда она попыталась упереться ладонями в его жесткие плечи. — Завтра… на работе… все увидят… Она знала, что завтра ей идти в Министерство. Знала, что воротничок мантии не скроет того безумия, которое он сейчас творил с её телом. Но именно это сопротивление, эта попытка сохранить остатки своего «безупречного» образа, подстегнула его ещё сильнее. — Именно этого я и хочу, Грейнджер, — прорычал он ей в кожу, и его дыхание обжигало сильнее, чем браслеты на запястьях. — Пусть смотрят. Пусть твой Уизли гадает, чьи это следы. Пусть весь твой святой Визенгамот знает, что пока они писали свои бумажки, ты была здесь. Со мной. Он не стал возиться с мелкими пуговицами её блузки. В его руках, привыкших к грубой силе, тонкая ткань с треском разошлась, обнажая её плечи и грудь. Драко замер на долю секунды, и его усмешка стала еще более хищной. Под строгой, скучной офисной оболочкой скрывалось нечто совершенно иное. Дорогое черное кружево, нежный атлас, подчеркивающий белизну её кожи — это белье не имело ничего общего с образом «лучшей ученицы Хогвартса». Это было белье женщины, которая знает свою цену. И которая, возможно, подсознательно ждала именно такого финала. — И ты ещё смела говорить мне о приличиях? — выдохнул он, и его взгляд потемнел до цвета грозового неба. Он спустился ниже, и его губы накрыли край кружева. Руки Малфоя, закованные в металл, теперь сжимали её талию с такой силой, что на её коже наверняка останутся синяки в форме его пальцев. Он не просто хотел её — он хотел выжечь себя в её памяти так глубоко, чтобы ни один Поттер или Уизли не смог стереть этот след. — Ты моя реформа, Грейнджер, — прошептал он, прежде чем его губы коснулись её груди, заставляя её выгнуться на диване и окончательно потерять связь с реальностью. — И я намерен изучить тебя до самого последнего дюйма. Драко ненадолго замер, любуясь контрастом черного кружева и молочно-белой кожи. Это была единственная секунда тишины перед штормом. Он коснулся губами края ткани — обманчиво нежно, почти благочестиво, — а затем, не разрывая зрительного контакта с её затуманенными глазами, резко подался вперед. Его зубы зацепили атласную кромку. Одним властным движением головы он задрал лифчик вверх, освобождая её грудь. Гермиона ахнула, когда прохладный воздух квартиры коснулся её кожи, но уже через долю секунды этот холод сменился обжигающим жаром его языка. Драко не собирался ухаживать или спрашивать разрешения. Его движения были жадными, почти голодными. Когда его губы плотно обхватили затвердевший сосок, Грейнджер вскрикнула, и этот звук, полный смеси шока и чистого наслаждения, ударил ему в голову сильнее любого огневиски. — Уизли так не умеет, верно? — прохрипел он, переходя к другой груди, оставляя на коже влажный след. — Он боится тебя сломать. А я знаю, что ты выдержишь всё. Он заставлял её выгибаться на подушках, пока его рука на затылке направляла её движения, не давая отстраниться. Гермиона вцепилась пальцами в его рассыпанные по плечам платиновые волосы, наматывая их на кулаки, пытаясь то ли оттолкнуть его, то ли притянуть еще ближе. Её ногти царапали его кожу рядом со шрамами от «Сектумсемпры», создавая новую карту боли и страсти. Но самым сводящим с ума было то, что происходило ниже. Его колено всё еще плотно прижималось к её паху через тонкую ткань юбки и белья. Драко чувствовал, как она начала непроизвольно двигаться, тереться об его ногу, ища избавления от того напряжения, которое он в ней разжег. — О да, Грейнджер… — он приподнялся на локтях, тяжело дыша и глядя на то, как она мечется под ним. — Посмотри на себя. Великая героиня, оплот морали… и ты кончаешь от прикосновения колена «пожирателя смерти». Он переместил руку с её волос ниже, сминая её бедро, и его пальцы коснулись влажного шелка там, где она прижималась к нему. — Твоя «реформа» заходит слишком далеко, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул опасный, торжествующий блеск. — И я не остановлюсь, пока ты не забудешь все ее параграфы… Драко медленно убрал колено, чувствуя, как она на мгновение замерла от потери опоры. Но он не дал ей опомниться — перехватив её за бедра, он одним мощным, уверенным движением развернул её на живот. Гермиона уткнулась лицом в пыльные подушки, её пальцы впились в обивку дивана, а копна каштановых волос рассыпалась по спине, скрывая лицо. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, рваным дыханием. Драко замер над ней, глядя на её беззащитную спину. Его пальцы, длинные и аристократичные, начали свой путь от затылка вниз. Он вел ими по позвоночнику, едва касаясь кожи, изучая каждый позвонок так, словно это были четки. Это было пугающе нежно. Он чувствовал, как её бьет мелкая дрожь, как она непроизвольно выгибается навстречу этим касаниям, подставляясь под его ладони и пальцы. Когда его руки достигли её бедер, Гермиона сама чуть приподнялась, безмолвно умоляя о продолжении. Драко усмехнулся — эта покорность в ней была слаще любого признания. Он медленно, почти бережно, задрал её юбку до самой талии. Ткань смялась под его пальцами, обнажая бледную, идеальную кожу. А затем воздух в комнате будто треснул. Резкий, сухой звук удара ладони о плоть эхом отозвался в тесной квартире. Гермиона вскрикнула, но звук моментально утонул в подушке, превратившись в глухой, сдавленный стон. По её левой ягодице мгновенно разлилось обжигающее, пульсирующее тепло. Пятно от его ладони наливалось алым на фоне её молочной кожи. Драко не шевельнулся, наблюдая, как она содрогается от этой вспышки боли. Он видел, как она сильнее впилась ногтями в диван, как её тело напряглось. Это не была жестокость ради жестокости — это был способ выбить из неё последние мысли о Министерстве, об ответственности и о том, «как правильно». — Боль помогает сосредоточиться, не так ли, Грейнджер? — прошептал он, склоняясь к её уху так низко, что его волосы щекотали её шею. — Выкинь из головы свои законы. Здесь закон только один, и ты его только что почувствовала. Он прижал ладонь к тому месту, куда только что пришелся удар, успокаивая обожженную кожу, но тут же сжал пальцы, впиваясь в её ягодицу. Гермиона выдохнула в подушку что-то нечленораздельное, и он почувствовал, как она расслабляется под его рукой, принимая эту новую, темную форму удовольствия. Боль действительно приносила освобождение — она смывала стыд, оставляя только чистую, первобытную потребность. — Ты хочешь еще, — не спросил, а утвердил он, занося руку для нового удара. — Признай это, и я дам тебе всё, чего ты так боялась просить у своего праведного Уизли. Он видел, как она едва заметно кивнула, не поднимая головы, и его губы растянулись в торжествующей, хищной улыбке. Теперь она была полностью в его власти. Второй удар обрушился на её кожу, как раскаленный свинец, выбивая из неё искры и остатки здравого смысла. Гермиона издала протяжный, надрывный стон, до боли в челюсти вгрызаясь в угол подушки. Это была не просто боль — это была чертова симфония, которую Драко исполнял на её теле, и каждый аккорд отзывался в её паху невыносимой пульсацией. Малфой не торопился. Он накрыл её горящие ягодицы ладонями, и она почувствовала, как он прижался к ней. Через ткань его брюк она ощутила его твердость — мощный, дразнящий толчок, который заставил её инстинктивно податься назад, ища более плотного контакта. Драко глухо усмехнулся, чувствуя её ответное движение. — О да, Грейнджер… — прошептал он, и его голос вибрировал у неё в позвоночнике. — Забудь про гордость. Будь той ведьмой, которой ты всегда была в моих самых грязных мыслях. Он зацепил пальцами край её кружевных трусиков. Медленно, с мучительной, почти садистской неспешностью, он стал стягивать их вниз. Он наслаждался каждым дюймом открывающейся кожи, тем, как ткань неохотно скользит по её бедрам, лодыжкам… Наконец, он полностью освободил её ноги от этой последней преграды. Гермиона, тяжело дыша, обернулась через плечо. Её взгляд был затуманенным, губы припухли, а по щекам рассыпались каштановые пряди. Но она видела всё. Драко выпрямился, держа в руке тонкую полоску черного кружева. Его серые глаза горели лихорадочным блеском. Он медленно поднес их к самому лицу, закрыл глаза и сделал глубокий, жадный вдох, наполняя легкие её ароматом. Запахом мускуса, цветочного мыла и той самой влажной, терпкой сладости её желания, которая кружила голову похлеще любого яда. Его ноздри затрепетали. Это был запах его победы и запах её падения. Гермиона сглотнула, наблюдая за этим ритуалом. Она ожидала, что он брезгливо отбросит их или просто отложит в сторону, как ненужный реквизит. Но Малфой, не сводя с неё хищного взгляда, аккуратно сложил кружевную ткань и… засунул её глубоко в карман своих брюк. — Это мой трофей, Грейнджер, — его голос звучал как шорох сухого пергамента. — На случай, если завтра ты решишь прийти ко мне в своей официальной мантии и сделать вид, что ничего не было. У меня будет доказательство того, как сильно ты меня хотела. Он снова навис над ней, и на этот раз его руки скользнули между её бедер, туда, где всё горело от ожидания. — А теперь… давай проверим, насколько глубоко заходит твоя реформа. Драко почувствовал, как его пальцы погружаются в её жар, и этот контраст — ледяной металл браслетов на запястьях и обжигающая, липкая влага её тела — едва не лишил его рассудка. Он медленно вел подушечками по нежной коже, дразня, едва касаясь клитора, заставляя её бедра дрожать в рваном ритме. Он был мастером в том, чтобы доводить до грани, не переступая её раньше времени. Гермиона плавилась под его рукой. Вся её логика, все планы по спасению мира и магических прав — всё это сгорело в огне этой душной комнаты. Когда он сложил пальцы и уперся ими в самый вход, дразняще надавливая, но не проникая, Гермиона на мгновение замерла. Она чувствовала эту преграду, эту последнюю черту. — Давай… — приказал он, и в его голосе не осталось и тени аристократичного холода, только голая, первобытная потребность. — Сама. Сделай это для меня. Покажи, как сильно тебе это нужно. И она сделала. Драко увидел, как напряглись её плечи, как она, преодолевая остатки стыда, толкнула бедра назад. Она сама насадилась на его пальцы, принимая их глубоко, до самого основания. Сдавленный, влажный стон утонул в подушке, ткань которой уже насквозь пропиталась её горячим дыханием и слезами возбуждения. Малфой закрыл глаза, чувствуя, как её узкие, горячие мышцы сжимают его пальцы. Это было лучше любой магии. Это было полное, абсолютное подчинение — не воли, а самой её сути. — Гермиона… — он начал двигать рукой внутри неё, задавая уверенный темп. — Ты чувствуешь это? Твои каналы… они не деградируют. Твоя магия сейчас здесь, во мне. В каждом твоем всхлипе. Он прижался грудью к её спине, сминая её плечи, и продолжал двигаться внутри, с каждым разом толкаясь всё глубже и грубее, пока её стоны не превратились в непрерывную, лихорадочную молитву. Он вытряхивал из неё душу, оставляя на месте её гриффиндорской чести лишь пустоту, которую только он мог заполнить. Драко чувствовал, как её тело под его рукой превращается в натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть от невыносимого наслаждения. Она была на самом пике, её внутренние мышцы жадно сжимали его пальцы, и в этот момент он резко, почти жестоко, вышел из неё. Гермиона издала сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя. Она осталась брошенной на этой вершине, лишенная разрядки, и её бедра начали непроизвольно искать потерянный контакт. — Рано, Грейнджер… — протянул он, тяжело дыша ей в затылок. Он поднялся на коленях за её спиной. Тишину комнаты разрезал резкий, сухой звук расстегиваемой пряжки ремня и металлический скрежет молнии. Драко спустил мешающую одежду, чувствуя, как пульсирует кровь в его венах, смешиваясь с остатками подавленной магии. Браслеты на запястьях гудели, почти обжигая, но эта боль только подстегивала его. Он снова накрыл её ягодицы ладонями, пальцы грубо впились в мягкую плоть, и он подтянул её еще ближе к себе, заставляя выгнуться так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Он провел собой по её промежности, собирая её горячую влагу. Он дразнил её, лаская самым чувствительным местом её клитор, и услышал свой собственный сдавленный стон, который вырвался против воли. Это было слишком. Слишком долго он был заперт, слишком долго он только воображал это. Пара движений — и он уже весь лоснился от её смазки, пульсируя прямо у входа в нее тесную и обжигающую. Он чувствовал, как она дрожит, как её кожа горит под его руками. — Ты знаешь, что делать, — его голос стал низким от напряжения. — Я не буду входить в тебя как послушный щенок. Возьми меня сама, Грейнджер. Покажи мне, как сильно «золотая девочка» жаждет испортить свою репутацию. Он замер, давая ей возможность сделать этот последний шаг. Он хотел, чтобы это было её осознанным выбором, её падением, которое она не сможет свалить на «силу обстоятельств». — Давай… — выдохнул он, и его ладони сжались на её бедрах, направляя, но не подталкивая. — Сделай нас обоих проклятыми. Драко затаил дыхание, когда почувствовал, как она сделала этот выбор. Это была всего лишь секунда тишины, но в ней рухнуло всё: её годы борьбы за справедливость, его аристократическая спесь, их общая ненависть. Она начала движение. Медленно, с какой-то мучительной, почти торжественной неспешностью. Драко чувствовал каждый миллиметр её узкого, обжигающего жара, который обволакивал его, как расплавленный воск. Она брала его дюйм за дюймом, сама задавая этот ритм, привыкая к его размеру, к этой чудовищной и в то же время необходимой полноте внутри себя. Когда он, наконец, уперся в её тугое дно, Гермиона издала долгий, надрывный всхлип, и её внутренние мышцы сжались вокруг него. Драко запрокинул голову, и из его горла вырвался хриплый, животный стон. Это было слишком идеально. Слишком правильно. Но он не позволил ей просто замереть и наслаждаться этим. Прежде чем она успела адаптироваться к этому чувству наполненности, Малфой резко, одним мощным рывком вышел из неё. Пустота, образовавшаяся внутри неё, отозвалась физической болью. Гермиона дернулась, её пальцы снова впились в диван, а из груди вырвался протестующий стон. Она чувствовала себя обманутой. — Нет, Грейнджер… — прошептал он, и его руки на её бедрах стали жесткими, направляющими. — Я же сказал: работай. Заслужи это. Она всё поняла. В этом полумраке, под гул блокирующих магию браслетов, она приняла правила его игры. Гермиона снова толкнула бедра назад, сама насаживаясь на него, на этот раз быстрее и решительнее. И как только она приняла его полностью, она не остановилась. Она начала двигаться сама. Ритмично, в такт своему сбитому дыханию. Её движения были рваными, полными отчаяния и голода. Драко чувствовал, как её кожа скользит по его бедрам, как её смазка и его пот превращают их контакт в нечто единое, неразрывное. — Да… именно так… — Драко зажмурился, его пальцы оставили глубокие следы на её ягодицах. Он больше не был сторонним наблюдателем. Он стал её опорой, её точкой невозврата. С каждым её движением он чувствовал, как в нем нарастает напряжение, которое не могли сдержать никакие министерские кандалы. Его магия, запертая в браслетах, ревела и билась в его жилах, резонируя с её оргазмом, который уже был где-то совсем рядом, в конце этого темного, порочного пути. Драко чувствовал, как её движения теряют всякую осмысленность, превращаясь в чистую, первобытную судорогу. Она насаживалась на него до упора, замирая на каждом вдохе, и начинала ерзать, пытаясь достать до той самой точки, где удовольствие превращается в электрический разряд. Её пальцы уже не просто сжимали подушки — они рвали ткань, а её стоны стали длинными, вибрирующими, переходящими в беззвучный крик. Когда её тело зашлось в первой волне оргазма, и она бессильно повалилась вперед, Малфой не дал ей этой передышки. — Нет… ещё не всё, Грейнджер, — простонал он. Он крепко перехватил её за бедра, его пальцы впились в покрасневшую кожу, удерживая её в нужном положении. Теперь инициатива полностью перешла к нему. Драко начал двигаться в своем собственном, бешеном темпе — резком, голодном, лишенном всякой жалости. Это был ритм человека, который год не чувствовал себя живым. Каждый толчок вышибал из неё новый всхлип, каждый удар его низа живота о её ягодицы отзывался в комнате глухим, влажным звуком. Браслеты на его руках гудели на пределе, их синее свечение освещало её спину мертвенным светом, но Драко видел только её — дрожащую, сокрушенную и принадлежащую ему до последнего нерва. Он почувствовал, как внутри него всё стягивается в тугой, невыносимый узел. Финал был близко, он обжигал изнутри сильнее Азкабанского холода. На самом пике, когда зрение начало застилать белой пеленой, Драко резко выдернул себя из её горячего нутра. Одним движением он зажал свой член между её плотно сжатых ягодиц. Из его горла вырвался хриплый, надрывный стон, больше похожий на крик освобождения. Его тело сотряслось в мощном спазме, и горячая, вязкая белая жидкость толчками начала изливаться на её кожу. Он кончал долго, до боли, чувствуя, как его семя стекает по её копчику, пачкая её бедра и смешиваясь с их общим потом. Драко приник к её спине, тяжело наваливаясь всем весом, прижимая ее полностью к дивану, и уткнулся лицом в её мокрые волосы. Тишина, наступившая в квартире, была оглушительной. Слышно было только их рваное, свистящее дыхание и редкие удары камней об окно где-то на улице, которые теперь казались шумом из какой-то другой, совершенно неважной жизни. Малфой медленно провел рукой по её плечу, и его пальцы в магических кандалах дрожали. — Кажется… — прохрипел он, едва переводя дух, — твои показатели сегодня будут… зашкаливать, Грейнджер. Надеюсь, ты всё застенографировала. Гермиона продолжала молча лежать, уткнувшись лицом в сбитую подушку. Тело казалось ватным, тяжелым, а разум — абсолютно пустым, вычищенным до блеска этой дикой, неправильной вспышкой. Она чувствовала, как по её спине, всё еще вздрагивающей от отголосков оргазма, медленно скользят пальцы Драко. Он не просто гладил её — его движения были странно ритмичными, словно он выводил на её коже невидимые буквы. Буквы, которые она не могла прочесть, но ощущала каждой клеточкой. Этот миг затишья прервал шорох ткани. Драко отстранился, лишая её своего обжигающего тепла. Слышно было, как он натягивает брюки, как движется молния, а затем его шаги — тяжелые, босые — удалились в сторону ванной. Гермиона закрыла глаза. В голове запоздало забилась паническая мысль: «Что я наделала? Что я скажу Рону? Как я завтра посмотрю в глаза Кингсли?» Но тело предательски отказывалось раскаиваться. Оно всё еще хранило ощущение его веса и жесткой хватки. Драко вернулся быстро. Он больше не выглядел тем растрепанным, загнанным зверем, каким был несколько минут назад. Мокрые платиновые волосы были гладко зачесаны назад, открывая бледный, высокий лоб, что возвращало ему вид того самого надменного аристократа из Мэнора. В руках он держал свернутое влажное полотенце. Он опустился на край дивана, и просевшие пружины жалобно скрипнули. Без лишних слов он начал стирать с её кожи липкие, белые следы своего финала. Холодная, мокрая ткань обожгла разгоряченную кожу копчика и бедер. Гермиона непроизвольно вздрогнула, по её телу пробежала крупная дрожь, и она покрылась гусиной кожей. Это было странно. Это было почти невыносимо интимно. В этой его молчаливой, почти угрюмой заботе было больше опасности, чем во всей его недавней агрессии. Драко действовал методично, аккуратно очищая её, словно действительно приводил в порядок ценный экспонат после эксперимента. Его браслеты тускло блеснули в полумраке, когда он закончил и отложил полотенце в сторону. — Не дрожи так, Грейнджер, — негромко произнес он, и в его голосе прорезалась та самая старая, колючая усмешка, хотя взгляд оставался тяжелым. — Я просто не хочу, чтобы ты приклеилась к этому дивану. Это была бы слишком нелепая смерть для героини войны. Он провел ладонью по её плечу, задерживаясь на мгновение, прежде чем убрать руку. — Вставай. Приведи себя в порядок. Ты ещё должна мне рассказать и показать, в чем суть нашего сотрудничества… — он посмотрел на часы на стене, — …Если ты еще в состоянии держать свои записи, конечно. Он встал и отошел к окну, чуть отодвигая штору и приоткрывая окно. Драко взял сигарету из пачки, что лежала на подоконнике и закурил ее от тяжелой металлической зажигалки. Теперь он снова был узником, а она — его надзирателем. Но оба они знали, что в кармане его брюк лежит черное кружево, которое перечеркивает все их прежние роли. — Ну? — он обернулся через плечо. — Или ты ждешь, что я помогу тебе застегнуть то, что осталось от твоей блузки? ❤️ Спасибо за прочтение! Ваши отзывы и интерес могут сподвигнуть меня на проду 🥹