Репетиторство.

Субботнее утро наступило без стука, без приглашения — просто серый свет просочился сквозь тяжёлые шторы и разбудил Надин раньше, чем она была готова к новому дню. Она лежала в постели, раскинувшись на шёлковых простынях, и смотрела в потолок, который кажется она знала наизусть — каждый завиток, каждую розетку, каждую микроскопическую трещинку в краске, появившуюся ещё до её рождения. Комната, огромная и роскошная, с картинами в позолоченных рамах и кованым изголовьем кровати, сейчас казалась ей позолоченной клеткой — красивой, дорогой, но всё равно клеткой. За окном моросил дождь, капли стучали по стеклу с размеренностью метронома, и этот звук, обычно успокаивающий, сегодня раздражал до скрежета зубовного. Телефон на тумбочке завибрировал — коротко, требовательно. Надин протянула руку, не поднимая головы с подушки, и поднесла экран к глазам. Сообщение от Брэда, отправленное в восемь утра, хотя он знал, что по субботам она спит допоздна. Знал и всё равно писал. Брэд: «Сегодня в семь. Я заеду. Надень что-нибудь красивое, я веду тебя в "Ла Роз". И не опаздывай, я заказал столик на семь тридцать.» «Ла Роз» — это был самый дорогой ресторан во всём городе, тот самый, куда её отец водил деловых партнёров и где счёт за ужин на двоих мог легко перевалить за триста долларов. Когда-то, в первые месяцы отношений, приглашение в такое место заставило бы её сердце биться чаще — она бы потратила час на макияж, перемерила бы три платья и написала бы Поппи восторженное сообщение. Теперь же она смотрела на экран с глухим раздражением, смешанным с подозрением. Брэд никогда не водил её в дорогие рестораны просто так. За каждым его «широким жестом» всегда стояла какая-то цель — либо он хотел секса, либо пытался загладить вину после очередной ссоры, либо демонстрировал её перед кем-то как дорогой аксессуар, подтверждающий его статус. «Смотрите, какая у меня девушка. Завидуйте.» Она отбросила телефон на кровать, перевернулась на бок и закурила прямо в постели — плевать на запреты матери, плевать на дорогое постельное бельё, плевать на всё. Дым горьковатый, знакомый, обжигающий горло, заполнил лёгкие, и на несколько секунд ей стало легче — как будто этот дым вытеснил из неё часть того дерьма, что скопилось внутри за последние дни. Она стряхивала пепел в стеклянную пепельницу, спрятанную за шторой, и думала о том, что сегодняшний вечер, скорее всего, закончится тем же, чем заканчивались все их «свидания» в последнее время: она на спине, он сверху, и единственное, что его волнует — это его собственное удовольствие. Докурив, она затушила сигарету о край пепельницы, откинула одеяло и встала. Босые ноги ступили на холодный мраморный пол — мать настояла на мраморе во всём доме, потому что это «престижно» и «выглядит дорого», хотя ходить по нему босиком в октябре было тем ещё удовольствием. Надин подошла к огромному, от пола до потолка, зеркалу в тяжёлой раме из красного дерева и критично осмотрела себя. Тёмные волосы спутались после сна, карие глаза смотрели устало, под ними залегли тени — результат позднего засыпания и дурацких мыслей, которые крутились в голове до трёх ночи. Она была бледнее обычного, и это ей не нравилось. На фоне кремовых стен и дорогого белья она сама себе казалась призраком — бледным, полупрозрачным, почти нереальным, будто скоро и вовсе исчезнет. Она провела ладонями по телу. У неё была хорошая фигура — не модельная худоба, а женственная, с изгибами там, где нужно. Она знала это. Она привыкла к тому, что мужчины провожают её взглядами, а женщины завидуют или осуждают — в зависимости от того, что им ближе. Но сегодня, глядя на себя в зеркало, она не чувствовала ни удовлетворения, ни гордости. Только пустоту. Как будто это тело ей не принадлежало. Как будто оно было костюмом, который она надела для какой-то роли и забыла снять. — Надин! — голос матери раздался откуда-то снизу, резкий и требовательный, как всегда. — Ты уже встала? У нас сегодня примерка платья для благотворительного вечера, не забыла? — Я помню! — крикнула она в ответ, даже не пытаясь скрыть раздражение. Благотворительный вечер. Платье. Очередное мероприятие, на котором она будет играть роль идеальной дочери Россов, улыбаться гостям и делать вид, что её жизнь — это сплошной гламур и никаких проблем. Она скинула шёлковую ночную сорочку, которую мать подарила ей на прошлое Рождество — нежно-кремовую, с кружевными вставками на груди, стоившую, наверное, больше, чем месячная зарплата их садовника, — и пошла в ванную. Горячий душ помог немного — вода хлестала по плечам, спине, бёдрам, смывая остатки сна и налёт вчерашней тоски. Она стояла под струями, уперевшись руками в кафельную стену, и смотрела, как вода стекает по её телу, по груди, по животу, по внутренней стороне бёдер. Пар окутывал её, и в этом тумане она могла хотя бы на несколько минут забыть о том, что её ждёт сегодня вечером. После душа она обернулась в большое пушистое полотенце с монограммой «R» — Росс, их фамильная гордость, вышитая на всём, от полотенец до простыней, — и вернулась в спальню. Пора было одеваться. Мать уже ждала внизу, и если она опоздает, выслушивать нотации придётся всю дорогу до ателье. Она выбрала наряд быстро — узкая чёрная юбка, которая заканчивалась чуть выше колена и обтягивала бёдра как вторая кожа, и кашемировый свитер тёмно-бордового цвета, мягкий и тёплый. Свитер был дорогим — мать купила его в бутике в центре города, когда они ездили за покупками в прошлом месяце, — и Надин любила его за то, как он сидел на ней: свободно, но при этом подчёркивал грудь и талию. На ноги — чёрные кожаные сапоги на небольшом каблуке, достаточно элегантные, чтобы мать не ворчала, и достаточно удобные, чтобы не проклинать всё на свете после часа ходьбы. Сверху — длинное шерстяное пальто серого цвета, которое она накинула на плечи, даже не застёгивая. Она спустилась вниз, где мать уже ждала её в прихожей, нетерпеливо постукивая каблуком по мраморному полу. Её мать выглядела, как всегда, безупречно — светлое пальто, нитка жемчуга на шее, идеальная укладка, которую не мог испортить даже октябрьский ветер. Она окинула Надин оценивающим взглядом — быстрым, профессиональным, — и, видимо, осталась довольна, потому что ничего не сказала, только кивнула и взяла сумочку с туалетного столика. — Опаздываем, — бросила она, направляясь к двери. — Машина уже ждёт. Примерка платья прошла в том же духе, что и все подобные мероприятия: мать командовала, портниха суетилась, Надин стояла на подиуме, как манекен, и позволяла прикалывать к себе булавки и подгонять ткань по фигуре. Платье было красивым — длинное, тёмно-синее, с открытыми плечами и глубоким вырезом на спине, из струящегося шёлка, который переливался при каждом движении. Надин смотрела на себя в огромное зеркало ателье и думала о том, что в этом платье она будет выглядеть как принцесса — и чувствовать себя как пустышка, выставленная на продажу. Очередной благотворительный вечер, очередные фальшивые улыбки, очередные разговоры ни о чём с людьми, которым плевать на неё так же, как ей на них. — Прекрасно, — выдохнула Джун, обходя дочь по кругу. — Только немного ушить в талии, и будет идеально. Ты будешь сиять, Надин. Все будут смотреть на тебя. — Ага, — буркнула Надин, но без особого энтузиазма. Остаток дня прошёл в каком-то тумане. Она вернулась домой, пообедала тем, что приготовила Марта — каким-то изысканным салатом с руколой и креветками, который должен был быть полезным и вкусным, но на вкус казался бумагой, — и поднялась к себе. Поппи прислала несколько сообщений, обсуждая последние школьные сплетни: кто-то из футбольной команды застукал свою девушку с парнем из параллельного класса, и теперь вся школа гудела. Надин читала, улыбалась краем губ, но не вникала. Её мысли были заняты другим.

***

В шесть вечера она начала собираться. Это был целый ритуал — Брэд требовал, чтобы она выглядела «на все сто», когда они выходят в свет. Он хотел, чтобы другие мужчины завидовали ему, чтобы они смотрели на его девушку и думали: «Вот везунчик». Надин это бесило, но она привыкла. Она достала из шкафа платье, которое он особенно любил, — облегающее, чёрное, чуть выше колена, с длинными рукавами и вырезом, который открывал ключицы и намёк на грудь, но не переходил грань вульгарности. Платье обтягивало её фигуру, подчёркивая тонкую талию и изгиб бёдер. Под него она надела чёрное кружевное бельё — то самое, которое Брэд купил ей на третьем месяце отношений и которое теперь стало чем-то вроде униформы для их «особых» вечеров. Лифчик приподнимал её грудь, делая декольте более выразительным, трусики сидели низко на бёдрах, почти ничего не скрывая. На ноги — тонкие чёрные чулки, которые держались на кружевных резинках, и туфли на шпильке, которые делали её почти одного роста с Брэдом. Волосы она собрала в низкий пучок, оставив несколько прядей свободно обрамлять лицо. Брэд заехал ровно в семь, минута в минуту. Он был пунктуален, когда дело касалось того, чего он хотел. Его чёрный автомобиль остановился у подъездной дорожки, и Надин увидела в окно, как он выходит из машины — высокий, широкоплечий, в тёмно-синем костюме, который сидел на нём идеально. Он был красивым, этого у него было не отнять: квадратная челюсть, голубые глаза, светлые волосы, уложенные гелем в небрежную причёску, уверенная походка человека, который привык получать то, что хочет. Когда-то, когда они только начинали встречаться, эта уверенность казалась ей привлекательной. Теперь она видела за ней лишь самодовольство и эгоизм. — Вау, — сказал он, когда она вышла на крыльцо. Его взгляд скользнул по ней — от туфель до макушки, — и он присвистнул. — Вот это я понимаю. Ты выглядишь как секс-бомба, детка. Как топ-модель на обложке. Все мужики в ресторане будут жрать тебя глазами. — Спасибо, — ответила она, но улыбка получилась натянутой. Его комплименты уже давно перестали быть комплиментами — они были скорее оценкой, как осматривают скаковую лошадь перед забегом. Он открыл ей дверь машины — жест, который когда-то казался рыцарским, а теперь выглядел как часть спектакля, — и она села в пассажирское кресло, поправляя юбку. Салон пахнул кожей и его одеколоном — резким, мускусным, который она уже ненавидела на подсознательном уровне. — Я заказал "Ла Роз", — сказал он, садясь за руль и заводя мотор. Двигатель взревел мощным, низким звуком, и машина плавно тронулась с места. — Ты же любишь лобстеров? У них лучшие лобстеры в городе, зуб даю. И их фирменное ризотто — просто бомба, я в прошлый раз с отцом там был, объедение. — Да, конечно, — ответила она, глядя в окно на проплывающие мимо дома Сентфора. Богатые особняки, ухоженные лужайки, фонари, отбрасывающие жёлтые круги на мокрый асфальт. Город был красивым в этом сумеречном свете. — Ты какая-то молчаливая сегодня, — заметил он, бросив на неё быстрый взгляд. Его рука легла на её колено и поползла вверх по чулку, пальцы зацепились за край кружевной резинки. — Что-то случилось? Ты чем-то недовольна? — Всё нормально, — она сжала бёдра, пытаясь остановить его руку, но это только раззадорило его — он ухмыльнулся и продвинул ладонь дальше, поглаживая внутреннюю сторону бедра. — Просто устала. Не спала хорошо. Бессонница опять. — Бедная моя девочка, — сказал он с деланным сочувствием, которое не коснулось его глаз. Его пальцы продолжали своё движение, подбираясь всё ближе к краю белья. — Ничего, я знаю, как тебя расслабить. После ужина поедем ко мне — родители всё ещё в отъезде, у них там какой-то приём в Ричмонде. Так что весь дом в нашем распоряжении, представляешь? Никто не помешает. Она не ответила, и он, кажется, принял это за согласие. Его рука убралась с её бедра только тогда, когда они подъехали к ресторану. "Ла Роз" располагался в старом особняке, переделанном под ресторан ещё в девяностых. Снаружи он выглядел как маленький дворец — белые колонны, увитые плющом, золотые буквы над входом, парковщик в ливрее, который открыл дверь машины и помог Надин выйти. Внутри пахло дорогими духами, свечами и чем-то ещё — смесью французской кухни и денег, старых и новых. Столы были накрыты белоснежными скатертями, на каждом — живой цветок в хрустальной вазе, свечи в серебряных подсвечниках, приборы, сверкающие в мягком свете. Официант проводил их к столику у окна, с видом на внутренний дворик, где даже в октябре журчал фонтан — правда, вода в нём уже была ледяной. Пока они ждали заказ, он разглагольствовал о своих планах на будущее. О том, как он закончит школу (как-нибудь, лишь бы аттестат дали), поступит в бизнес-школу (папаша договорится) и возглавит один из семейных автосалонов (всё уже решено). Его карьера была расписана на десять лет вперёд — и нигде в этом плане не было места для неё, Надин, кроме как в роли красивой жены, которая будет сидеть дома, рожать детей и улыбаться на корпоративных вечеринках. — А ты чего хочешь? — спросил он вдруг, прерывая свой монолог. Вопрос прозвучал неожиданно — обычно он не интересовался её мнением. — В смысле? — Ну, после школы. Чем хочешь заниматься? В какой колледж поступать? Какие у тебя вообще планы? Надин задумалась. На самом деле, у неё были планы — довольно чёткие и амбициозные. Она хотела изучать литературу и журналистику, хотела писать — что-то стоящее, что-то, что будет иметь смысл, а не те пустые эссе, которые они писали для школы. Она хотела поступить в университет в другом городе — подальше от Сентфора, от материнского контроля, от этого душного мира благотворительных вечеров и фальшивых улыбок. Она хотела жить своей жизнью, а не той, которую для неё спланировали родители. — Я хочу в журналистику, — сказала она осторожно. — Или в издательское дело. Что-то, связанное с текстами. Может быть, редактором. Или писать статьи. — Журналистика? — он поднял бровь, и его губы скривились в усмешке. — Ты серьёзно? Это же копеечная профессия. Журналисты — они нищие, вечно гоняются за сенсациями. Не, ну если тебе нравится, то ладно, но я бы на твоём месте выбрал что-то более прибыльное. Тем более, тебе и не нужно работать — ты же Росс. Выйдешь замуж, будешь сидеть дома, тратить деньги мужа. Какая журналистика, Надин? Это не для тебя. Её челюсть сжалась, и она почувствовала, как внутри закипает злость — та самая, которую она обычно давила, но которая сегодня была ближе к поверхности, чем обычно. Она ничего не ответила, только сделала глоток вина — терпкого, холодного, с нотками цитрусовых, — и постаралась перевести разговор на другую тему. — А ты? Кроме автосалона? Какие-то свои планы есть? — Да какие планы? — он пожал плечами и отпил из своего бокала. — Всё и так схвачено. Папаша оставит мне бизнес, я его расширю, буду грести деньги лопатой. А ты будешь моей красивой женой. Нормальный план, да? Он улыбнулся — широко, самодовольно, — и Надин поймала себя на мысли, что эта улыбка вызывает у неё отвращение. Красивая жена. Трофей. Аксессуар. Не человек, а кукла. Ужин продолжался в том же духе. Брэд ел с аппетитом — заказал себе стейк с кровью и картофельное пюре с трюфельным маслом, — пил вино, шутил с официанткой, которая была слишком молодой и слишком симпатичной, чтобы Надин не заметила, как он её разглядывает. Его взгляд скользнул по её фигуре, задержался на груди, потом на бёдрах, и он подмигнул ей, когда думал, что Надин не видит. Надин видела. Просто ей было всё равно. Ревность к Брэду давно умерла — её заменило глухое безразличие. Пусть смотрит. Пусть даже трахает, если хочет. Может, тогда он от неё отстанет. Она ела мало — только поковыряла свой салат и попробовала ризотто, которое действительно было вкусным, но аппетит пропал где-то между его словами «журналистика — это копеечная профессия» и его взглядом на официантку. К десерту она уже чувствовала себя опустошённой, как будто кто-то вытащил из неё все внутренности и оставил только оболочку — красивую, дорого одетую, но пустую. — Поехали ко мне, — сказал Брэд, подзывая официанта, чтобы попросить счёт. Его рука снова легла на её колено, на этот раз бесцеремонно, как само собой разумеющееся. — Ты обещала. И я хочу тебя. Прямо сейчас хочу, ты даже не представляешь как. У меня на тебя стояк с того момента, как ты вышла из дома в этом платье. — Я не обещала, — тихо сказала она, но в его глазах уже загорелся тот самый огонёк, который не предвещал ничего хорошего. Он завёлся — она видела это по тому, как напряглась его челюсть, как сузились глаза, как пальцы сжались на её колене. — Надин, — его голос стал ниже, с теми бархатными нотками, которые когда-то заставляли её сердце биться чаще, а теперь вызывали только тошноту, — мы с тобой договорились. Ты моя девушка, и я хочу провести с тобой вечер. Что в этом плохого? Я веду тебя в лучший ресторан города, я забочусь о тебе, я хочу сделать тебе приятно. А ты ведёшь себя так, будто я тебя на казнь тащу. Это несправедливо, и ты это знаешь. — Я просто устала, Брэд. Я плохо спала. — Я сделаю тебе массаж, — он улыбнулся и подмигнул. — У меня отличные руки, ты же знаешь. Я сниму всё твоё напряжение. Иди ко мне, детка. Ну что ты ломаешься? Мы же взрослые люди. У нас нормальные отношения, и это нормально — хотеть друг друга. Ты моя девушка, я хочу тебя, что в этом такого? «Ты моя девушка» — как заклинание, которое должно было заставить её подчиниться. Он всегда так делал — давил на чувство вины, на чувство долга, на то, что она «должна» ему как его девушка. И самое паршивое было в том, что это работало. Она чувствовала себя виноватой — за то, что не хочет его, за то, что устала, за то, что вообще имеет наглость иметь свои собственные желания, которые не совпадают с его. — Ладно, — сдалась она, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Поехали. Дом Брэда встретил их тишиной и запахом того самого ванильного освежителя, который Надин теперь ассоциировала с унижением. Родители действительно уехали — весь огромный двухэтажный особняк был в их распоряжении. В гостиной горел приглушённый свет, на журнальном столике стояла недопитая бутылка виски — видимо, Брэд прикладывался к ней до того, как поехать за ней, — и на огромном плазменном телевизоре застыла заставка какого-то футбольного матча. — Хочешь выпить? — спросил он, уже направляясь к бару в углу гостиной. Бар был обставлен дорогими бутылками — виски, бурбон, джин, ликёры всех цветов, — как в хорошем ресторане. — Нет, спасибо. Я уже пила вино. — Один бокал, — он налил себе виски на два пальца и залпом выпил. — Для храбрости. Или для расслабления. Смотря как посмотреть. Он подошёл к ней, и она уже знала, что будет дальше. Он положил руки ей на талию, притянул к себе, его губы впились в её шею — мокро, горячо, напористо. Его пальцы заскользили по спине, нащупывая молнию платья, и через несколько секунд ткань упала к её ногам чёрной лужей. Надин переступила через неё, оставшись в одном белье, чулках и туфлях. Она чувствовала, как его тело прижимается к ней — горячее, требовательное, уже возбуждённое. Его член упирался ей в бедро через ткань брюк, твёрдый и настойчивый. — Какая же ты сексуальная, — простонал он ей в ухо, и его голос был низким и хриплым от желания. — Блядь, я хочу тебя. Прямо сейчас. Ты даже не представляешь, как я хочу тебя, Надин. Я весь вечер смотрел на тебя в этом платье и думал только о том, как его с тебя снять. Ты специально меня дразнишь? Это такое наказание за что-то? Он подтолкнул её к дивану — тому самому широкому кожаному дивану, который был свидетелем стольких их «свиданий», — и она села, чувствуя, как холодная кожа обивки касается её бёдер. Брэд встал перед ней, расстегнул ремень, скинул брюки. Его член уже стоял — большой, налитый кровью, с выступающими венами и красноватой головкой. Он взял её руку и положил на него, заставляя обхватить пальцами ствол. Её ладонь была прохладной после улицы, и он вздрогнул от контраста температур. — Сделай мне минет, — сказал он, и это был не вопрос. Приказ. — Я хочу почувствовать твой рот. Хочу кончить тебе в глотку, слышишь? У тебя такой охрененный рот, Надин. Я скучал по нему всю неделю. Каждый вечер лежал в кровати и представлял, как ты сосёшь мой член. Она опустилась перед ним на колени, чувствуя, как чулки скользят по кожаной обивке. Взяла его член в руку, провела языком по головке, чувствуя знакомый солоноватый вкус и гладкую текстуру кожи. Его запах был резким и мускусным — мужской запах, который когда-то её возбуждал, а теперь вызывал только желание отвернуться. Она обхватила головку губами и начала двигаться — сначала медленно, потом быстрее, в том ритме, который, как она знала, ему нравился. Её голова двигалась вперёд-назад, и его член скользил по языку, по нёбу, проталкиваясь в горло и вызывая рвотный рефлекс, который она научилась подавлять. Её челюсть начала болеть почти сразу, но она не останавливалась — чем быстрее она его доведёт до оргазма, тем скорее всё закончится. Брэд запустил пальцы в её волосы, разрушая аккуратный пучок, который она делала перед выходом, и начал двигать её головой в нужном ему ритме — быстрее, глубже, жёстче. Его бёдра толкались навстречу, и она чувствовала, как его член упирается в горло, перекрывая дыхание. — Да, блядь, да... — стонал он, запрокидывая голову и закрывая глаза. — Глубже... возьми глубже... да, вот так, сука... обожаю... «Сука». Это слово обожгло, как пощёчина. Он называл её так и раньше, во время секса, но каждый раз это было как удар — неожиданный и унизительный. Она продолжала, не останавливаясь, но внутри что-то сжалось и умерло. Ещё один кусочек её самоуважения, который он только что растоптал. Он кончил быстро — она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, когда он на грани. Его тело напряглось, бёдра задрожали, и он излился ей в рот — горячая, густая сперма, которая заполнила горло и которую она проглотила, потому что таков был сценарий. Он не любил, когда она выплёвывала — это портило ему настроение. Она сглотнула, чувствуя, как вязкая жидкость скользит по пищеводу, и отстранилась. Мерзко. Унизительно. Её колени дрожали — то ли от напряжения, то ли от холода, то ли от отвращения. — Умница, — выдохнул он, глядя на неё сверху вниз. Его грудь тяжело вздымалась, и он выглядел как человек, который только что получил именно то, что хотел. — Моя хорошая девочка. Моя послушная девочка. А теперь иди сюда. Он поднял её с пола и толкнул на диван. Она упала на спину, чувствуя, как холодная кожа обивки касается её разгорячённой кожи. Он навис над ней, его руки скользнули по её телу — по плечам, по груди в кружевном лифчике, по животу, по бёдрам в чулках. Его пальцы зацепились за резинку трусиков и стащили их одним резким движением. Чулки он оставил — они ему нравились, он говорил, что в них она выглядит «как шлюха из элитного борделя», и это был комплимент. По его версии. Он развёл её ноги и вошёл почти сразу — его член, всё ещё твёрдый после минета, скользнул внутрь. Она была недостаточно влажной, и проникновение отозвалось неприятным трением. Её влагалище сжалось вокруг него — туго, сопротивляясь вторжению, но ему было плевать. Он двигался резко и быстро, с той механической ритмичностью, которая не имела ничего общего со страстью. Его руки держали её бёдра так крепко, что на коже наверняка останутся синяки — она уже знала эти следы, видела их десятки раз после их «свиданий». Он смотрел на неё сверху — не в глаза, а на тело, на то, как её грудь колышется в такт его толчкам, как её ноги в чулках обхватывают его бёдра, как она лежит под ним — его собственность, его игрушка. — Да, блядь... какая же ты тугая... — хрипел он, ускоряя темп. Его бёдра шлёпали о её ягодицы с мокрым звуком, и этот звук наполнял комнату. — Скажи, что ты моя. Скажи это. Я хочу слышать. Ты моя, да? Моя шлюха? — Твоя, — выдавила она, потому что знала: если не скажет, он будет давить, пока не добьётся своего. Он любил эти слова. Они заводили его. — Громче, — он толкнулся сильнее, почти до боли. Его пальцы впились в её талию, оставляя красные следы на нежной коже. — Я твоя, — повторила она громче, и он удовлетворённо хмыкнул, ускоряя ритм. Его член двигался внутри неё — глубоко, жёстко, заполняя её всю без остатка. Она чувствовала, как растягиваются внутренние мышцы, как его головка трётся о шейку матки при каждом толчке. Это не было больно — скорее, дискомфортно, как медицинская процедура, которую приходится терпеть, потому что так надо. Она закрыла глаза и попыталась отключиться — думать о чём-то другом, о чём угодно, кроме того, что происходит здесь и сейчас. О школе. О литературе. О Дексе Хоуке и его странном рукопожатии в кабинете директрисы. О том, как он сказал: «Бросай его, пока поздно не стало». О том, как его тёмные глаза смотрели на неё — не как на вещь, а как на человека. Её тело реагировало на стимуляцию помимо её воли — смазка начала выделяться, мышцы сокращались, подстраиваясь под его ритм, — но в голове было пусто и холодно. Она была не здесь. Она была где-то далеко, где нет ни этого дивана, ни этого запаха ванили, ни этого мужчины, который трахает её с таким самозабвением, будто она резиновая кукла. Секс-кукла Брэда. Брэд наклонился и взял её сосок в рот — он торчал из-под оттянутой чашечки лифчика, тёмный и твёрдый от прохладного воздуха. Его язык обвёл сосок по кругу, губы сжали его, зубы слегка прикусили — достаточно, чтобы она вздрогнула, но не достаточно, чтобы было больно. Она знала, что сейчас будет: он будет трахать её ещё минут десять, может, пятнадцать, пока не кончит снова — на этот раз в неё. Он редко предохранялся, полагаясь на то, что она «принимает таблетки» (и это было правдой, она принимала, но не для него — для себя, потому что мысль о беременности от Брэда вызывала у неё животный ужас). — Перевернись, — приказал он, и она подчинилась — встала на четвереньки, чувствуя, как его руки ложатся на её ягодицы, разводя их в стороны. Он вошёл сзади — глубоко, до самого предела, и она вцепилась в подлокотник дивана. В этой позе он всегда был особенно груб — его бёдра хлопали о её ягодицы с громким шлепающим звуком, его пальцы сжимали её бёдра до синяков, его стоны становились громче и неразборчивее. Он наклонялся к ней и шептал в ухо — грязные, пошлые слова, которые должны были возбуждать, но вызывали только желание заткнуть уши. «Ты такая мокрая, сука... Тебе нравится, да? Нравится, когда тебя трахают как шлюху? Скажи, что тебе нравится... Скажи, что ты хочешь ещё...» Она не чувствовала ничего, кроме усталости и лёгкого онемения между ног. Но он, кажется, верил в то, что говорил — или просто не обращал внимания на её реакцию. Ему было плевать, получает ли она удовольствие. Главное, чтобы получал он. А он получал — она видела это по тому, как напрягались его мышцы, как учащалось его дыхание, как его глаза закатывались от наслаждения. — Кончаю, — выдохнул он, и она почувствовала, как его член запульсировал внутри неё, как горячая сперма излилась прямо во влагалище — густая, тёплая, наполняющая её изнутри. Он сделал ещё несколько толчков и замер, тяжело дыша ей в затылок. Его пот капал на её спину, его пальцы всё ещё сжимали её бёдра, и она чувствовала себя использованной — как вещь, которой попользовались и поставили обратно на полку. — Чёрт... — выдохнул он, выходя из неё. Она почувствовала, как его сперма вытекает из влагалища и стекает по внутренней стороне бедра, пачкая чулок. — Это было охрененно. Ты лучшая. Серьёзно, лучшая. Она ничего не ответила. Просто лежала, уткнувшись лицом в диванную подушку, и чувствовала, как внутри что-то пульсирует и болит — не физически, хотя и физически тоже, а как-то иначе, глубже. Где-то в груди, где, как она думала, когда-то было сердце. Теперь там была только пустота. — Пошли в душ, — Брэд уже встал и потягивался, ничуть не смущённый своей наготы. Его член, всё ещё влажный от её смазки и его спермы, свисал между ног, постепенно уменьшаясь. — Вместе. Хочу помыть тебя. А потом, может, повторим — родители только завтра вернутся. Я хочу, чтобы ты осталась на ночь. Никаких «нет», Надин. Никаких «мама ждёт». Я хочу проснуться рядом с тобой. Хочу утром снова трахнуть тебя, пока ты сонная и тёплая. — Мне правда нужно домой, — сказала она, садясь и поправляя лифчик, который сбился набок. Её ноги дрожали, когда она встала, и она почувствовала, как по бёдрам стекает влага. — Мама будет волноваться. Она ждёт меня. — Твоя мама спит и видит, чтобы ты вышла за меня замуж, — фыркнул он. — Она будет только рада, если ты останешься у меня. И вообще, ты моя девушка. Это нормально — оставаться у парня на ночь. Что ты как маленькая? Тебе восемнадцать, ты взрослый человек. Веди себя соответственно. — Брэд... — Надин, — его голос стал твёрже, и она узнала этот тон. Тон, который не терпел возражений. Тон, которым он обычно ставил её на место. — Ты остаёшься. Я не спрашиваю. Я хочу, чтобы ты осталась. Или что — ты меня не любишь? Ты не хочешь провести со мной время? Я для тебя совсем ничего не значу? Шантаж. Опять этот дешёвый шантаж, который всегда срабатывал, потому что она была слишком слаба, чтобы противостоять ему. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от бессильной злости — на него, на себя, на всю эту дурацкую ситуацию, — но не нашла в себе сил сказать «нет». — Ладно, — сдалась она. — Я останусь. Только дай мне позвонить маме. — Вот и умница, — он улыбнулся и потрепал её по щеке. — Моя хорошая девочка. А теперь в душ. Я хочу тебя помыть. У меня есть гель с запахом лаванды, тебе понравится. Ванная в доме Картеров была огромной — почти такой же, как в доме Россов, но обставленной в более современном стиле. Белый мрамор, хромированные краны, душевая кабина с тропическим душем и гидромассажем, встроенные динамики, из которых лилась какая-то расслабляющая музыка. Брэд включил воду, и комнату заполнил пар. Он встал под струи первым, потянув её за собой, и она вошла в душевую кабину, чувствуя, как горячая вода омывает её уставшее тело. Он действительно мыл её — медленно, почти церемонно. Его руки скользили по её плечам, спине, груди, животу, бёдрам. Он налил гель на ладонь и растёр по её телу, и его прикосновения были нежнее, чем обычно — почти ласковыми. Надин стояла, закрыв глаза, и позволяла ему это делать, потому что сопротивляться не было сил. Она чувствовала себя опустошённой — как выжатый лимон, из которого выжали весь сок, а кожуру выбросили. Его пальцы скользнули между её ног — не грубо, а почти вопросительно, — и она вздрогнула. Он смыл остатки спермы с её бёдер, провёл рукой по влагалищу, которое всё ещё саднило после его вторжения, и она зажмурилась, пытаясь не думать о том, как это выглядит — она, голая, в душе с мужчиной, который только что использовал её и теперь моет, как вещь, которую нужно привести в порядок перед следующим использованием. — Ты такая красивая, — прошептал он ей на ухо, и его руки обвились вокруг её талии. — Самая красивая девушка в Сентфоре. Я так рад, что ты моя. Я тебя люблю, ты же знаешь? «Люблю». Это слово прозвучало фальшиво — как фальшивая нота в хорошо знакомой мелодии. Она не ответила, и он, кажется, не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он выключил воду, завернул её в большое пушистое полотенце и повёл в спальню — свою спальню, которую она знала так же хорошо, как свою собственную. Огромная кровать с тёмно-синим постельным бельём, плакаты с футболистами на стенах, письменный стол, заваленный какими-то бумагами, которые он никогда не разбирал. — Ложись, — сказал он, кивая на кровать. — Я скоро. Только проверю, запер ли я входную дверь. Она легла в его постель, чувствуя, как прохладная ткань простыни касается её всё ещё влажной после душа кожи. За окном шумел дождь, и этот звук был единственным, что напоминало ей о том, что где-то там, за стенами этого дома, есть другой мир — мир, в котором она не чья-то собственность, а сама по себе. Она закрыла глаза и попыталась заснуть, но сон не шёл. Вместо него были мысли — тяжёлые, липкие, как болотная тина, — о том, как она дошла до такой жизни и почему позволяет этому продолжаться. Брэд вернулся через несколько минут, лёг рядом и обнял её, притянув к себе. Его тело было горячим после душа, и она чувствовала, как его член снова начинает твердеть, упираясь ей в ягодицы. Он хотел её снова — она чувствовала это по его дыханию, по тому, как его руки скользили по её телу, по тому, как его пальцы снова нашли её грудь и начали поглаживать соски. — Я хочу тебя ещё раз, — прошептал он ей в затылок. — Ты не против? Я быстро. Ты такая сексуальная после душа. От тебя пахнет лавандой и чем-то ещё... чем-то таким... моим. Она не ответила, и он принял это за согласие. Его рука скользнула между её ног, пальцы вошли во влагалище, проверяя, насколько она готова. Она была влажной — но не от возбуждения, а от горячей воды и остатков его спермы. Он вошёл сзади, лёжа на боку, и это было почти нежно — медленные, глубокие толчки, его дыхание у её уха, его руки на её груди. Это было почти похоже на любовь. Почти. Если бы она не знала, что это не так. Если бы она не знала, что для него она — просто тело. Просто дырка. Просто способ получить удовольствие. Он кончил быстро, на этот раз не в неё, а ей на живот — перевернул на спину, встал на колени и излился ей на живот и грудь, тяжело дыша и глядя на неё сверху вниз. Его сперма, густая и тёплая, растеклась по её животу, и она чувствовала, как она остывает на коже. Он вытер её своим полотенцем — тем же, которым вытирался сам, — и лёг рядом. — Ты лучшая, — повторил он, уже засыпая. — Моя девочка. Она лежала без сна, глядя в потолок, и думала о том, что завтра — воскресенье. А послезавтра — понедельник. И в понедельник она увидит Декса Хоука. И эта мысль, странная и неуместная, была единственным, что удерживало её от того, чтобы не закричать прямо сейчас. Она уснула только под утро, когда дождь за окном наконец стих и первые проблески серого октябрьского рассвета начали просачиваться сквозь шторы. Ей снился шум мотоцикла — низкий, рокочущий звук, от которого вибрировало где-то в груди, — и тёмные глаза, смотрящие на неё с интересом, а не с чувством собственности, как на неё обычно смотрел Брэд. Проснулась она от того, что Брэд тряс её за плечо. За окном было уже совсем светло — серый, пасмурный день, какие обычно стояли в Сентфорде весь октябрь. — Эй, соня, просыпайся, — его голос звучал бодро, слишком бодро для человека, который вчера выпил и дважды кончил. — Утро уже. Я заказал завтрак — омлет, бекон, свежие булочки из пекарни, кофе. Ты голодная? Она села в постели, чувствуя, как ноет тело. Между ног саднило, на бёдрах красовались синяки от его пальцев, на шее — засос, багровый и уродливый, который придётся замазывать тональным кремом или прятать под шарфом. Она чувствовала себя использованной и грязной, несмотря на вчерашний душ. Запах его одеколона, казалось, въелся ей в кожу. — Да, наверное, — пробормотала она, выбираясь из постели. Брэд уже натянул спортивные штаны и стоял у кровати, глядя на неё с той самой улыбкой, которая когда-то казалась ей обаятельной, а теперь вызывала только глухое раздражение. — Ты такая красивая по утрам, — сказал он, и она знала, что это ложь. Утром она выглядела как человек, который не спал всю ночь и дважды был использован для секса без собственного желания. Волосы спутаны, под глазами тени, на теле — следы его пальцев. — Я бы снова тебя трахнул, но боюсь, ты не выдержишь, — он подмигнул ей с той пошлой самоуверенностью, от которой её тошнило. Она ничего не ответила. Нашла своё платье на полу — оно так и лежало там, где она его сняла, — натянула его через голову, чувствуя, как ткань прилипает к коже. Чулки были испорчены — на одном поехала стрелка, видимо, он зацепил ногтем, когда стаскивал с неё нижнее бельё. Она скомкала их и сунула в сумочку. Бельё она нашла под диваном — лифчик валялся там, куда он его швырнул вчера, трусики закатились под журнальный столик. Она надела их, чувствуя, как кружево натирает всё ещё чувствительную кожу. Завтрак прошёл почти в тишине. Брэд ел с аппетитом, запивая еду апельсиновым соком, и что-то рассказывал о предстоящем футбольном матче в пятницу — о том, как они разгромят соперников из Ричмонда, как он забьёт победный гол, как все будут его поздравлять. Надин кивала, но не слушала. Она думала о том, как бы поскорее уйти — вырваться из этого дома, из этого запаха, из этого общества человека, который считал её своей собственностью. — Мне пора, — сказала она, допивая кофе. — Мама ждёт. Мы собирались ехать к Торнтонам на ланч, я не могу опоздать. Это была ложь. Никакого ланча не было. Торнтоны — это было на следующей неделе. Но Брэд не знал этого, и она надеялась, что он не станет проверять. — Ладно, — он пожал плечами, даже не пытаясь её удержать. Видимо, насытился. — Я отвезу тебя домой. Только дай мне одеться. В машине он снова положил руку ей на колено, и она снова не отдёрнула её. Просто смотрела в окно и считала минуты до того момента, когда окажется дома — в своей комнате, в своей постели, в безопасности. Когда машина остановилась у её дома, она выскочила почти мгновенно, даже не дожидаясь, пока он заглушит мотор. — Увидимся в понедельник, детка, — крикнул он ей вслед. — И надень ту юбку, короткую. Чёрную. Я серьёзно. Она захлопнула дверь и почти бегом направилась к крыльцу. Внутри дома было тихо — мать, видимо, ещё не вернулась из загородного клуба, где у неё было очередное собрание благотворительного комитета. Марта, повариха, возилась на кухне — до Надин донёсся запах свежей выпечки, — но она не зашла поздороваться. Она сразу поднялась в свою комнату и рухнула на кровать, не раздеваясь. Тело ныло. Между ног саднило так, будто там всё стёрли наждачной бумагой. На бёдрах расцветали синяки — багровые, уродливые, отметины его пальцев, которые, казалось, впивались в неё до костей. На шее пульсировал засос. Она чувствовала себя грязной — не физически, физически она была чистой после душа, — а как-то иначе, глубже. Как будто грязь проникла под кожу и теперь текла по венам. Она лежала и смотрела в потолок, и слёз не было. Она давно уже выплакала все слёзы, которые у неё были, — ещё в первые месяцы, когда поняла, во что превратились их отношения. Теперь осталась только пустота — глухая, бездонная, как колодец. И злость. Злость на него. На себя. На весь этот дерьмовый мир, в котором быть чьей-то девушкой означало быть чьей-то вещью. Телефон завибрировал. Сообщение от Поппи. Поппи: «Ну что, как прошёл ваш "ужин"? Ты жива? Он тебя не сожрал? Ты вернулась домой или он запер тебя в своём подвале?» Надин горько усмехнулась и начала печатать ответ. Пальцы дрожали — то ли от усталости, то ли от нервного напряжения. Надин: «Я дома. Всё прошло ровно так, как ты думаешь. Он трахнул меня, потом ещё раз в душе, потом ещё раз ночью. Я чувствую себя как выжатый лимон. Или как шлюха, которую сняли на ночь. Не знаю, что хуже.» Поппи: «Блять. Ты серьёзно? И ты ему позволила?» Надин: «А у меня был выбор? Ты его знаешь. Он бы не отстал. И я не хотела скандала. Мне проще было согласиться.» Поппи: «Надин, это пиздец. Ты понимаешь, что это пиздец? Ты не обязана с ним спать только потому, что он твой парень. Секс — это не обязанность. Это не долг, который ты должна отрабатывать. Это должно быть добровольно. Ты хоть раз получала удовольствие? Хоть раз?» Надин задумалась, прежде чем ответить. Получала ли она удовольствие? Когда-то — да. В самом начале, когда он ещё притворялся заботливым, когда он спрашивал, хочет ли она, когда он старался сделать ей приятно. Тогда секс был чем-то новым, волнующим, запретным. Она помнила их первый раз — он был нежным, почти робким, и она чувствовала себя любимой и желанной. Но это было давно. Очень давно. Сейчас секс с Брэдом был просто физическим актом — механическим трением, которое заканчивалось его оргазмом и её опустошённостью. Он не заботился о том, чтобы она кончила. Ему было плевать, кончает она или нет. Он просто брал своё и засыпал. Главное, что хорошо было ему. Надин: «Давно. Очень давно. Сейчас это просто... не знаю. Обязанность. Он хочет, я даю. Так проще. Так он не орёт и не называет меня фригидной.» Поппи: «Это не отношения, Надин. Это какая-то херь. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь парня, который будет заботиться о тебе, а не использовать тебя как дырку для слива. Кстати, о парнях... Ты помнишь про завтра? Занятия с Хоуком? Ты всё ещё собираешься к нему?» Надин перечитала последнее сообщение дважды. Хоук. Декс Хоук. Понедельник, шесть тридцать, Олд-Милл-роуд, 47. Она почти забыла об этом среди всего дерьма, что случилось за последние сутки. Почти — но не совсем. Где-то на задворках сознания эта мысль грела её всё это время, как маленький огонёк в тёмной комнате. Что-то новое. Что-то, не связанное с Брэдом. Что-то, что могло отвлечь её от самой себя и от того болота, в котором она тонула. Надин: «Да, собираюсь. А что? Ты думаешь, не стоит?» Поппи: «Я думаю, что это самый интригующий поворот в твоей жизни за последние полгода. Серьёзно. Этот парень — он странный, мрачный, у него полно скелетов в шкафу, но он хотя бы не притворяется тем, кем не является. В отличие от твоего Брэда. И он смотрит на тебя так, будто ты ему интересна. Не как тело. А как человек.» Надин: «Ты ничего не путаешь? Он смотрит на меня как на репетитора по литературе. Ничего больше.» Поппи: «Ой, да брось. Я видела, как ты на него смотрела, когда рассказывала про кабинет Мартинес. У тебя глаза горели. Как у человека, который увидел что-то интересное. И не ври мне, что ты не думала о нём.» Надин не ответила сразу. Потому что Поппи была права. Она думала о нём. Она думала о нём даже вчера, когда Брэд трахал её на диване, — она закрывала глаза и представляла совсем другие глаза. Тёмные, почти чёрные, с тем особым блеском, который бывает у людей, привыкших получать то, что они хотят, но при этом не считающих нужным это демонстрировать. Глаза, которые смотрели на неё не как на вещь, а как на равную. Надин: «Ладно, может, и думала. Но это ничего не значит. У него есть девушка, забыла? И вообще, он байкер с кучей проблем. Не мой типаж. Я просто хочу заработать пятьсот долларов и помочь ему сдать литературу. Никаких задних мыслей.» Поппи: «Ага, конечно. "Никаких задних мыслей". Я тебя знаю, Росс. Ты любопытная. И он тебя заинтриговал. Просто будь осторожна. Он сложный. И у него есть та самая Ванесса — высокая блондинка с сиськами третьего размера, которая, по слухам, может разбить бутылку о голову любой, кто посмотрит на её парня дольше трёх секунд. Ты готова к такому?» Надин: «Я не собираюсь смотреть на её парня. Я собираюсь учить его литературе. Всё. Точка. Конец истории.» Поппи: «Ну-ну. Посмотрим. Кстати, Руди вчера мне писал. Он места себе не находит из-за того, что ты будешь заниматься с Хоуком. Ревнует. Говорит, что этот Хоук — "опасный тип" и что он "не доверяет ему". Предлагал пойти с тобой на первое занятие в качестве телохранителя. Я его еле отговорила. Ты бы видела его лицо, когда он узнал, что занятия будут у Хоука дома. Он чуть не взорвался. Честное слово, ещё немного — и он бы поехал к нему выяснять отношения.» Надин: «Бедный Руди. Он слишком много волнуется. Передай ему, что я в полном порядке и что мне не нужен телохранитель. Я сама могу за себя постоять. Если Хоук попробует что-то выкинуть, я ему врежу.» Поппи: «О, я в тебе не сомневаюсь. Ты у нас девочка с характером. Ладно, мне пора — мама зовёт на какой-то дурацкий семейный ужин с троюродной бабушкой, которая будет спрашивать, когда я выйду замуж. Увидимся в понедельник в школе. И обязательно расскажи, как прошло занятие. Мне нужно знать все подробности. Все. Ты меня поняла?» Надин: «Поняла. Расскажу. Пока.» Она отложила телефон и уставилась в потолок. Разговор с Поппи немного взбодрил её — по крайней мере, она почувствовала себя менее одинокой в этом дерьме. У неё были друзья. У неё была Поппи, которая, несмотря на свою стервозность и любовь к сплетням, всегда была на её стороне. И у неё был Руди, который любил её и готов был защищать её от всего мира, даже если она сама об этом не просила. Может быть, она не такая уж беспомощная. Может быть, она сможет выбраться из этого болота — просто нужно набраться смелости и сделать первый шаг. Она подумала о завтрашнем дне. О том, как она поедет на Олд-Милл-роуд, 47, и увидит Декса Хоука снова. О том, как они будут сидеть над книгой, и она будет объяснять ему то, что он пропустил мимо ушей на уроках Донована. О том, как он будет смотреть на неё своими тёмными глазами и, может быть, скажет что-то своим низким, хрипловатым голосом. Она поймала себя на том, что ждёт этого с нетерпением — гораздо большим, чем можно было ожидать от обычного репетиторства. И это было странно. И немного пугающе. Но в то же время — волнующе. Как первый глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Она встала с кровати, скинула платье, которое всё ещё пахло одеколоном Брэда, и пошла в душ. На этот раз одна. Она стояла под горячими струями, смотрела, как вода стекает по её телу, и представляла, что смывает с себя не только его запах, но и всё то дерьмо, что накопилось за последние сутки. Его прикосновения. Его слова. Его сперму. Его власть над ней.