Репетиторство.

Четвёртый урок в тот день выдался хуже некуда. За окнами лил дождь — не октябрьская морось, а настоящий ливень, хлеставший по стёклам косыми струями с такой яростью, будто небо решило утопить Сентфор. Вода барабанила по жестяному отливу с силой, которая временами полностью заглушала голос практиканта. В классе царил полумрак, несмотря на включённые лампы дневного света — две из них, кстати, противно мигали с частотой, способной вызвать эпилептический припадок, потому что давно требовали замены, но школьному бюджету было насрать на удобство учеников. В классе было душно и шумно: миссис Голдберг, их обычная учительница истории, болела уже вторую неделю — говорили, что у неё пневмония, хотя самые информированные сплетники утверждали, что она просто взяла отпуск за свой счёт и улетела на Багамы с любовником, — и на замену прислали какого-то практиканта, мистера Уизерса. Это был молодой парень лет двадцати трёх с прыщавым лицом, нервным тиком в левом глазу и дрожащими руками, который явно не знал, как управляться с одиннадцатиклассниками. Его костюм был дешёвым и плохо сидел — рукава коротковаты, обнажая бледные запястья с редкими тёмными волосками, брюки пузырились на коленях, создавая впечатление, что он украл их у старшего брата, — а галстук был завязан криво, как будто он завязывал его в темноте, стоя на одной ноге. Пока он что-то бормотал у доски, записывая даты Первой мировой войны мелом, который крошился в его дрожащих пальцах и оставлял белые разводы на рукавах пиджака, половина класса сидела в телефонах, вторая половина — откровенно спала, уронив головы на сложенные руки. Кто-то на задней парте тихо громко смеялся над видео — звук был приглушённый, но всё равно слышимый, какой-то идиотский смех, похожий на тявканье. Кто-то перебрасывался записками — бумажные шарики летели через весь класс, один даже приземлился в кофе. Девушка с передней парты, Миа Чен, рисовала в блокноте замысловатые узоры, которые при ближайшем рассмотрении оказались пенисами в разных ракурсах — художественный талант, мать его. Парень у окна, Джастин Коул, просто пялился в одну точку, как зомби, и его рот был приоткрыт, и изредка оттуда вылетала нить слюны, когда он особенно глубоко погружался в свои мысли о том, наверное, как выиграть очередную партию. Мистер Уизерс время от времени бросал в класс жалобные взгляды, похожие на взгляды побитой собаки, но не решался сделать замечание — видимо, его предупредили, что некоторые ученики в этой школе могут сожрать молодого учителя заживо, не подавившись, и использовать его кости в качестве зубочисток. Надин не спала и не сидела в телефоне. Она сидела за своей партой — третья от окна, левый ряд, — положив руки на столешницу, и смотрела в одну точку на исписанной формулами доске. Практикант в прошлой жизни, видимо, вёл математику — или алгебру, или что-то связанное с цифрами, потому что в углу доски остались какие-то уравнения с прошлого урока: иксы, игреки, квадратные корни, логарифмы, которые никто не удосужился стереть, — и Надин пялилась на них, не видя. Она чувствовала, как внутри неё закипает что-то тёмное и неприятное, похожее на расплавленный свинец. Мысль, которая зудела в голове с самого утра, когда она открыла глаза и первое, что увидела — сообщение от Брэда «Доброе утро, детка, я уже хочу тебя трахнуть», — теперь оформилась окончательно: хватит. Хватит терпеть. Хватит быть удобной. Хватит чувствовать себя грязной после каждого его прикосновения. Хватит стоять под душем и тереть себя мочалкой до крови, пытаясь смыть его запах. Сегодня она с ним расстанется. Не завтра, не «на следующей неделе», не «когда будет подходящий момент». Сегодня. Сейчас. Как только, блядь, прозвенит этот чёртов звонок. Эта мысль пульсировала в висках, заглушая и монотонный голос практиканта, и шёпот одноклассников, и стук дождя по подоконнику. Надин даже не заметила, как начала подрагивать ногой под партой — нервный тик, который появлялся у неё только в минуты крайнего напряжения. Её пальцы сжимали край парты так сильно, что костяшки побелели, и ногти — покрытые свежим маникюром, тёмно-вишнёвым, почти чёрным, — оставляли на дереве маленькие полумесяцы вмятин. На ладони — той самой, которой она ещё не ударила Брэда, но уже знала, что ударит, — кожа горела в предвкушении, как будто тело опережало разум, подготавливая мышцы к удару, к освобождению. На ней сегодня была тёмно-синяя юбка-карандаш — не школьная форма, а её собственная, купленная в дорогом бутике на Главной улице за четыреста долларов, из плотного итальянского крепа, с высокой талией и аккуратным разрезом сзади, который открывал ровно столько, чтобы дразнить, но не показывать ничего лишнего. Юбка обтягивала бёдра, подчёркивая каждый изгиб, и заканчивалась на ладонь выше колена — достаточно короткая, чтобы заставлять учителей поджимать губы и делать замечания о «неподобающем виде», но недостаточно, чтобы нарушать формальный дресс-код, который в Сентфорской академии был строже, чем в армии, на словах. Белая шёлковая блузка была заправлена внутрь, верхние две пуговицы расстёгнуты, открывая ключицы — тонкие, изящные, — и тонкую серебряную цепочку с кулоном-полумесяцем, подарок бабушки, которая умерла, когда Надин было двенадцать, и которая сказала ей перед смертью: «Никогда не позволяй мужчине заставить тебя чувствовать себя вещью». На запястье — тонкий золотой браслет с крошечным бриллиантом, подарок отца на шестнадцатилетие, символ того, что она не нуждается ни в чьих подачках. В ушах — маленькие серьги-гвоздики с голубыми топазами, которые она купила сама на деньги, заработанные за лето в книжном магазине, потому что хотела доказать себе, что может позволить себе красивые вещи без папиной кредитки. Наряд был дорогим, продуманным до мелочей, и Надин надела его сегодня не случайно. Одежда была её броней. Если ты выглядишь так, будто у тебя всё под контролем — волосы уложены в идеальные локоны (она потратила на это сорок минут, используя утюжок и спрей), макияж безупречен. Но сегодня броня трещала по швам. Потому что внутри неё бушевал пожар. Поппи, сидевшая через проход, заметила её состояние. Она всегда замечала — с той цепкостью хищницы, которая делала её королевой школьных сплетен и самым страшным врагом для любого, у кого были скелеты в шкафу. Она повернулась к Надин и наклонилась через проход, так что её волосы почти коснулись плеча Надин, и от неё пахло дорогими духами и мятной жвачкой, которую она жевала, чтобы не курить в школе. — Эй, Росс, ты в порядке? — её голос был тихим, но настойчивым, как у врача, который видит, что пациент вот-вот развалится на части. — Ты бледная, как мел. Серьёзно, ты бледнее, чем тот практикант, когда его Тревер спросил, девственник ли он ещё. И ногой дёргаешь так, что парта трясётся. У меня кофе чуть не пролился. Что случилось? Опять Брэд? Что этот мудак сделал на этот раз? Он тебя ударил? Скажи только слово, и я организую ему такую жизнь, что он будет жалеть, что родился. У меня есть видео, как он на вечеринке у Хейли облизывал пальцы после того, как засунул их себе в задницу. Я не шучу. Оно в телефоне. Я его покажу всему футбольному клубу. — В порядке, — отрезала Надин, не поворачиваясь. Её голос прозвучал резче, чем она хотела, — но она не могла иначе: если бы она начала говорить, то вывалила бы всё прямо здесь, посреди урока, при практиканте и при двадцати трёх одноклассниках, и это было бы катастрофой эпического масштаба. — Потом, Поппи. Не сейчас. Пожалуйста. Просто дай мне минуту. Поппи прищурилась, как кошка, которая заметила мышку. Её голубые глаза — острые, аналитические, умеющие подмечать то, что другие пропускали, даже если это тщательно скрывается, — пробежались по лицу Надин, отмечая каждую деталь: сжатые челюсти, подрагивающую ногу, пальцы, вцепившиеся в край парты, побелевшие костяшки, едва заметную пульсацию жилки на левом виске, расширенные зрачки — признак стресса или, может быть, чего-то похуже. Она открыла было рот, чтобы возразить, чтобы настоять на немедленном разговоре, но что-то в лице Надин заставило её остановиться. За годы дружбы — а они дружили с седьмого класса, когда вместе попали в одну команду в проекте по биологии и чуть не убили друг друга, споря о том, как препарировать лягушку, а потом вместе напились дешёвого сидра на крыше школьного спортзала, — Поппи научилась различать моменты, когда Надин действительно хотела побыть одна. Это был один из таких моментов. На грани. Как перед прыжком. — Ладно, — сказала она, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди, отчего её бомбер натянулся на плечах. — Но потом расскажешь. Всё. Без утайки. Каждую деталь. Я хочу знать, что у тебя в голове творится. И не вздумай отмазываться, что «всё хорошо». Я серьёзно, Росс. Я хочу знать, что этот мудак тебе сделал. Если он тебя хоть пальцем тронул, я ему яйца отрежу и скормлю собакам. И не смей думать, что я шучу. У моего отца есть секатор. Я его одолжу. — Поппи, — Надин бросила на неё короткий взгляд — быстрый, в котором читалась смесь благодарности и раздражения. — Я сказала — потом. Отвали. Серьёзно. — Ладно-ладно, — Поппи подняла руки в притворной капитуляции, и на её лице промелькнула тень обиды, которую она тут же спрятала за маской безразличия. Она вернулась к своему телефону, но её взгляд ещё несколько секунд задерживался на подруге — цепкий, тревожный, как у матери, которая боится, что её ребёнок выпадет из окна. Руди, сидевший на ряд позади, тоже заметил её состояние. Он всегда замечал всё, что касалось Надин, — с той особой чуткостью, которая свойственна только влюблённым дуракам, которые готовы убить за один её взгляд. Его зелёные глаза впились в её затылок, в то, как напряжены её плечи, как она неестественно прямо держит спину, будто проглотила арматурину. Руди знал эту позу — так Надин сидела только тогда, когда была на грани срыва. Он видел её такой в седьмом классе, когда она собиралась отбивать его от хулиганов — тогда она встала между ним и тремя старшеклассниками, которые хотели отобрать его кроссовки, и сказала: «Если кто-то его тронет, будет иметь дело со мной и с моим отцом, так что думайте». Хулиганы тогда отступили, а Руди понял, что влюбился по уши. Видел в девятом, когда она готовилась к важному экзамену по литературе, который мог определить её будущее — тогда она сидела над учебниками ночами, и под глазами у неё залегли тёмные круги, а она всё равно сдала на высший балл и заставила всех замолчать. И видел сейчас. Прямо сейчас, в эту секунду. Его сердце сжалось от тревоги так сильно, что заныло в груди, и он уже наполовину привстал, чтобы подойти к ней, невзирая на урок, на практиканта, на школьный устав, на мать, которая умоляла его не влезать в драки, — но Поппи поймала его взгляд и едва заметно покачала головой. «Не сейчас», — говорил её взгляд, жёсткий и предупреждающий. «Не лезь, придурок». Руди замер, сжав кулаки под партой так сильно, что ногти впились в ладони до боли, до капелек крови, но остался на месте. Он ненавидел это — сидеть и ничего не делать, когда Надин явно страдала. Когда её лицо было белым как полотно, а глаза — пустыми, как у куклы. Но он доверял Поппи. Если она считала, что сейчас не время вмешиваться, значит, так и было. Мистер Уизерс, тем временем, продолжал свой монотонный рассказ, похожий на колыбельную для бессонницы. Его голос то взлетал до писклявых нот, когда он пытался говорить громче, чтобы перекричать дождь и шепотки, то падал до едва слышного бормотания, когда он терял уверенность и начинал сомневаться в каждом своём слове. Он рассказывал о Версальском мирном договоре — о том, что Германию заставили подписать мир, что привело к экономическому краху и, в конечном счёте, ко Второй мировой, — но мало кто слушал. Большинству было насрать на историю. Их волновали лайки, подписки, кто с кем встречается, кто кому изменил на выходных. — Итак, условия Версальского мирного договора включали... э... включали в себя территориальные уступки, репарации и... и военные ограничения для Германии, — он запинался, нервно поправлял очки в дешёвой металлической оправе, которые всё время сползали на нос, и его лоб покрылся испариной. — Это привело к... к серьёзным экономическим и политическим последствиям в Европе, которые... э... которые... — Эй, Уизерс! — крикнул кто-то с задней парты. Тревор Бейкер, коренастый футболист с бритой головой, на которой блестели капли пота, с маленькими глазками и вечной ухмылкой идиота, который считает себя королём мира. — А правда, что вы ещё студент? И что вы живёте с мамой? Моя сестра видела вас, вы покупали дешёвую лапшу быстрого приготовления. Десять пачек. Сразу. Класс заржал. Кто-то даже захлопал в ладоши. Мистер Уизерс покраснел так густо, что краска залила даже его прыщавую шею, уши и залысины. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из него вырвался только какой-то писклявый звук, похожий на резиновую игрушку. — Я... я прохожу педагогическую практику, — пробормотал он, и его голос дрогнул, как струна, которую вот-вот порвут. — И это не относится к теме урока. Пожалуйста, не отвлекайтесь. Нам нужно пройти материал, иначе вы не сдадите экзамен. — Не отвлекаться? — подхватил Маркус Райли, рыжий верзила с веснушчатым лицом, которое напоминало карту звёздного неба, и руками-лопатами, которыми он мог бы сломать доску пополам. Его вечная ухмылка была такой же противной, как запах его одеколона, которым он поливал себя, чтобы заглушить запах пота после тренировки. — Да мы и не отвлекались. Мы не отвлекались ни на секунду. Правда, парни? Мы очень внимательные слушатели. Особенно когда вы заикаетесь. Это так мило. Прямо как у моего младшего брата, которому шесть лет и который не выучил алфавит. — Ага, — подтвердил Тревор, стуча кулаком по парте. — И ещё, Уизерс, когда вы пишите на доске, у вас мел крошится. Может, купите новый? Или у вас денег нет? Мы можем скинуться. По пять центов с человека. Соберём на нормальный мел. Они снова заржали, и к ним присоединилась половина класса — те, кто хотел выслужиться перед футболистами, кто боялся их гнева, кто просто любил чужую боль. Даже некоторые девушки из группы поддержки захихикали, хотя большинство из них смотрели на Брэда и его свиту с отвращением, но боялись показать это. Мистер Уизерс, казалось, готов был провалиться сквозь пол, раствориться в воздухе, исчезнуть, как дым. Его мел крошился в пальцах, и на доске оставались неровные, дрожащие линии, больше похожие на кардиограмму умирающего, чем на буквы. Надин не смеялась. Она даже не улыбнулась. Она смотрела на циферблат часов над доской — старых, круглых, с чёрной рамкой и белым циферблатом, которые висели здесь, наверное, со дня основания школы в 1957 году, и стрелки двигались мучительно медленно, как будто время застыло, как патока зимой. Каждая секунда тянулась как вечность, наполненная гудением ламп, стуком дождя и запахом дешёвого мела. До звонка оставалось ещё пятнадцать минут. Пятнадцать минут — и она сделает это. Пятнадцать минут — и она будет свободна. Свобода. Это слово отдавалось в её голове эхом, которое всё нарастало, как волна перед цунами. Свобода от его рук, которые всегда были там, где не нужно. Свобода от его требований «сделай минет, детка, ну пожалуйста, ты же знаешь, как я это люблю». Свобода от его «ты моя, ты никуда не денешься». Свобода от чувства тошноты, которое охватывало её каждый раз, когда он прикасался к ней — к её груди, к её бёдрам, к её влагалищу, куда он засовывал свои пальцы, даже когда она говорила «нет». Свобода от субботних вечеров, превращавшихся в бесконечные марафоны унизительного секса, после которого она шла в душ и сидела там, пока вода не становилась ледяной, свернувшись калачиком на кафельном полу. Свобода быть собой — не чьей-то вещью, не чьей-то собственностью, не чьим-то «подарком судьбы», а просто Надин Росс, девушкой, у которой есть мечты, амбиции, планы на жизнь. Она вспомнила прошлую субботу. В деталях. В мельчайших, отвратительных деталях. Брэд привёз её к себе после ресторана — итальянское место, где он заказал для них отдельный кабинет, чтобы никто не мешал, — его родители уехали на какой-то благотворительный вечер, и, едва захлопнулась тяжёлая дубовая входная дверь, он прижал её к стене в прихожей, прямо под семейной фотографией Картеров, где они все улыбались, будто у них всё было идеально. Он не спросил, хочет ли она. Он даже не поцеловал её в губы — просто задрал её юбку, развернул лицом к стене, сорвал с неё трусики — кружевные, чёрные, которые она купила специально для него, думая, что это сделает их отношения лучше, — и вошёл в неё сзади. Сухо. Без прелюдии, без смазки, без единого слова нежности. Только его дыхание, тяжёлое и прерывистое, и звук его тела, ударяющегося о её ягодицы. Она стояла, прижатая щекой к холодной стене, чувствуя, как штукатурка царапает кожу, и смотрела в одну точку — на семейную фотографию, где все улыбались, — пока он трахал её сзади, сжимая её бёдра так сильно, что наутро остались синяки в виде отпечатков его пальцев. Она не стонала. Она молчала, стиснув зубы, и представляла, что она где-то далеко — на пляже, в Париже, в любом месте, только не здесь, не под ним, не с его членом внутри, который двигался быстро и грубо, без ритма, без заботы о том, что ей больно. Он кончил быстро — ему всегда хватало нескольких минут, максимум пяти, — и его сперма потекла по её внутренней стороне бедра, тёплая и липкая. А потом он поцеловал её в затылок, влажными губами, и сказал: «Видишь, как хорошо, когда ты не сопротивляешься. Ты просто должна расслабиться, детка. Я же знаю, что тебе нравится. Ты просто стесняешься». Она тогда ничего не ответила. Просто поправила юбку, надела трусики, чувствуя, как сперма впитывается в кружево, и пошла в ванную. Закрылась на щеколду. Включила воду на максимум. И стояла под горячим душем, пока вода не стала холодной, а кожа не покрылась красными пятнами, пытаясь смыть с себя ощущение его пальцев, его члена, его запаха — смеси дешёвого геля для душа и пота. Она тёрла себя мочалкой до крови, но он всё равно оставался. Он всегда оставался. Эти воспоминания всплывали сейчас — неожиданно яркие, почти осязаемые, с запахами, звуками, текстурами, — и каждое из них добавляло решимости. Она больше никогда не будет стоять под душем, пытаясь отмыться от того, что невозможно смыть. Она больше никогда не будет притворяться спящей, когда он ночью залезает на неё сверху, тяжело дыша в шею. Она больше никогда не будет глотать его сперму, потому что «так надо» и «ты же моя девушка, и это твоя обязанность — заботиться обо мне». Она больше никогда не позволит ему называть её «деткой». Она больше никогда не позволит ему прикасаться к ней. Никогда. Часы тикали. Мистер Уизерс что-то говорил, но его слова были просто белым шумом, фоном. Дождь барабанил в окно, и капли стекали по стеклу, как слёзы. Поппи, потеряв интерес к телефону, ковыряла пилочкой ноготь на мизинце — длинный, идеально овальный, покрытый тёмно-фиолетовым лаком. Руди, за спиной, рисовал что-то в блокноте — кажется, замысловатый узор из спиралей, которые превращались в лицо девушки, чьи-то глаза, чьи-то волосы. Надин не видела, но знала — он рисовал её. Он всегда рисовал её. А Надин ждала звонка, как ждут выстрела стартового пистолета на Олимпийских играх — с замиранием сердца, с напряжением в каждой мышце. Когда до звонка осталось пять минут, телефон в её кармане завибрировал трижды — коротко, настойчиво. Она достала его украдкой, пряча под партой, чтобы мистер Уизерс не заметил — хотя ему было плевать, он смотрел в свои записи и не поднимал глаз, — и увидела сообщение от Брэда. Его имя высветилось на экране с сердечком, которое она поставила полгода назад, когда была влюблена, как дура. Теперь это сердечко вызывало у неё рвотный позыв. Брэд : «Детка, после школы жду тебя у машины. Поедем ко мне. Родителей нет до воскресенья, можем шуметь сколько угодно. Я скучал по тебе. В субботу было так хорошо, я до сих пор вспоминаю, как ты стонала. Ты такая сексуальная, когда кончаешь. Надень то чёрное бельё, которое я люблю. И никаких трусов, поняла?» Её передёрнуло. Физически. Всем телом. «Хорошо». Ему было «хорошо». Ему всегда было «хорошо». А она чувствовала себя использованной салфеткой, которую выбросили в мусорное ведро, пропитанной его спермой и его ложью. Она смотрела на сообщение, и в груди закипала ярость — горячая, обжигающая, смешанная с отвращением, которое поднималось из желудка к горлу. Её пальцы зависли над экраном, готовые написать ответ — что-то едкое, уничтожающее, вроде «пошёл нахрен, ты, кусок дерьма», — но она заставила себя не делать этого. Нет. Не по переписке. Он не заслужил лёгкого расставания, которое можно удалить одним движением пальца. Он заслужил, чтобы она посмотрела ему в глаза — в эти голубые, пустые, глаза — и сказала всё, что думает. Вслух. При всех. Он заслужил эту пощёчину, которую она уже чувствовала в своей ладони — тяжёлую, мокрую от пота, готовую обрушиться на его самодовольную морду. Она убрала телефон обратно в карман юбки — браслет звякнул о край парты — и снова уставилась на часы. Три минуты. Две. Одна. Звонок прозвенел внезапно — резкая, пронзительная трель, которая прорезала шум дождя и гомон класса, как скальпель рассекает кожу. Мистер Уизерс вздрогнул и чуть не выронил мел — тот с глухим стуком упал на пол, разлетевшись на несколько кусков, один из которых откатился под ноги Поппи, и она пнула его обратно с таким видом, будто это была дохлая мышь. Класс взорвался движением и гомоном — ученики повскакивали с мест, захлопали крышками парт, заговорили все разом, создавая оглушительный шум, похожий на гул потревоженного улья. Стулья заскрежетали по линолеуму, рюкзаки зашуршали, кто-то включил музыку на телефоне на полную громкость, и из динамиков зазвучал какой-то рэп про деньги, сучек и тачки. — Э... домашнее задание на странице сорок семь, — пробормотал мистер Уизерс, но его никто не слушал. Ни одна, блядь, душа. — Параграфы четыре и пять... э... прочитать и ответить на вопросы после параграфа. Письменно. В тетрадях. Это будет проверяться. Надин вскочила первой, даже не дожидаясь, пока он закончит своё жалкое бормотание. Она схватила рюкзак — чёрный, кожаный, с серебряной фурнитурой и цепочкой на молнии, который стоил как две недели зарплаты практиканта, — и, не прощаясь ни с кем, даже с Поппи, которая протянула руку, чтобы остановить её, рванула к двери. Её каблуки зацокали по линолеуму — резкий звук, который эхом разносился по коридору. Цок-цок-цок. — Надин! — окликнул её Руди, вскакивая со своего места так резко, что стул опрокинулся назад с грохотом. Его зелёные глаза были широко раскрыты, лицо побледнело. — Подожди! Куда ты? Я с тобой! Но она уже выскочила в коридор и не обернулась. Его голос потонул в шуме, смешался со смехом, и исчез. Коридор был заполнен учениками — кто-то шёл на следующий урок, кто-то стоял у шкафчиков, перебрасываясь шутками и обсуждая, кто с кем спал на выходных, кто-то просто бродил туда-сюда, убивая время до следующего звонка. Надин лавировала между ними, почти бежала, не глядя по сторонам. Её каблуки звонко цокали по линолеуму — цок-цок-цок, — и этот звук эхом разносился по длинному школьному холлу, отражаясь от стен с выцветшими стендами, на которых висели объявления о предстоящем футбольном матче, о наборе в театральный кружок и о том, что «Сентфор гордится своими учениками». Она прошла мимо группы девушек из команды чирлидеров — те стояли кружком, размахивая помпонами и обсуждая что-то, что заставляло их визжать от смеха. Их голоса взлетали до ультразвука, и одна из них, Хлоя Уайт — высокая блондинка с грудью четвёртого размера и мозгами размером с арахис, — даже подпрыгнула, когда Надин пронеслась мимо, и сказала что-то вроде «ого, куда это она так?». Прошла мимо парней из баскетбольной команды, которые громко ржали над чьей-то шуткой — один из них, высокий и тощий, по имени Кевин, изображал кого-то, размахивая длинными руками, как ветряная мельница. Прошла мимо двух учителей — мисс Харрис, женщины лет пятидесяти с вечно поджатыми губами и в очках на цепочке, и мистера Грина, физрука, бывшего военного с бритой головой и татуировкой якоря на бицепсе, — которые провожали её удивлёнными взглядами. Мисс Харрис что-то сказала Грину, и тот пожал плечами, как будто говоря: «Ну, дети, что с них взять?» Надин не замечала никого. Мир сузился до одной точки — где-то там, впереди, у своего шкафчика, прямо под табличкой «Лучший ученик месяца» (на которой уже три месяца висела фотография Брэда с его идиотской улыбкой), должен был стоять Брэд в окружении своей свиты, и она шла к нему с решимостью, от которой у неё самой подрагивали колени и пересыхало во рту. Она чувствовала его каждой клеточкой тела, каждой мышцей, каждой косточкой. В голове билась только одна мысль, пульсирующая в такт шагам: «Порвать. Расстаться. Закончить этот блядский цирк. Сейчас. Немедленно. Сегодня. Или никогда». А потом она врезалась. Удар был такой силы, что из лёгких выбило воздух с хрипом. Надин покачнулась на каблуках, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и начала заваливаться назад — медленно. Рюкзак слетел с плеча и шмякнулся на пол с глухим звуком, и из него выпал учебник по литературе, открывшись на середине. Мир качнулся, на мгновение перевернулся, и она успела представить, как больно приложится копчиком о жёсткий линолеум, как её юбка задерётся, открывая верхнюю часть бёдер и край кружевного белья — того самого, чёрного, которое Брэд велел надеть в субботу, — как все вокруг будут смотреть и смеяться, как кто-то достанет телефон и снимет это для подслушки, как её позор станет достоянием всей школы, — но чьи-то руки перехватили её. Крепкие, горячие ладони сжали её плечи — большие, с длинными пальцами, мозолистыми от работы, — удерживая с той силой, которая бывает только у людей, привыкших к физическому труду, к поднятию тяжестей, к байкам. Эти руки держали её твёрдо, уверенно, не давая упасть, и на какую-то долю секунды Надин почувствовала себя в полной безопасности — странное, незнакомое чувство, которое она не испытывала уже очень, очень давно. С тех пор, как папа обнимал её в детстве, когда она боялась грозы. Она инстинктивно вцепилась в рукав чёрной кожаной куртки, чувствуя под пальцами холодную, гладкую кожу и твёрдые мышцы под ней — бицепс, напрягшийся, чтобы удержать её вес. Куртка пахла дождём, бензином от мотоцикла и ещё чем-то — слабым, едва уловимым ароматом табака, смешанным с чем-то сладковатым. Ей показалось, что она уже чувствовала этот запах раньше. — Твою мать, Росс, куда ты так летишь? — голос раздался прямо над её ухом, низкий, с лёгкой хрипотцой, как будто человек только что проснулся или выкурил пачку сигарет за раз. — Ты что, не видишь, куда прёшь? Этот голос она узнала бы из тысячи. И замерла, ещё не успев поднять голову. Потому что этот голос она слышала в пятницу, когда он сказал ей «бросай его». Этот голос она слышала в понедельник, когда сидела на диване в его гостиной, поджав под себя ноги, и рассказывала ему правду о Брэде, запинаясь и краснея. Этот голос она слышала во сне в ночь со вторника на среду, когда лежала без сна в своей постели и прокручивала в голове их разговор, каждое слово, каждую интонацию. Тем, что напоминало ей, что не все мужики — мудаки. Декс. Она медленно подняла глаза, подбородок, вверх, выше, пока не встретилась с его взглядом — тёмным, почти чёрным. Он стоял перед ней — высокий, широкоплечий, в своей обычной чёрной кожаной куртке, расстёгнутой и открывающей простую тёмно-серую футболку под ней, которая обтягивала его торс и подчёркивала мышцы. Не качка-перекачка, а поджарые, сухие мышцы парня, который работает руками, а не сидит в тренажёрном зале часами, как это делал Брэд. Его тёмные, почти чёрные глаза смотрели на неё сверху вниз — он был выше на целую голову, даже с учётом её каблуков, — и в них читалась смесь удивления и, кажется, беспокойства, хотя последнее было надёжно спрятано под слоем привычной невозмутимости. Его волосы, всё ещё влажные от дождя, падали на лоб неровными прядями, и он нетерпеливым движением отбросил их назад, открывая высокий лоб и тёмные брови. На скуле — та же царапина, что и в прошлый раз, уже начавшая заживать и покрывшаяся тонкой корочкой. На руках, всё ещё сжимавших её плечи, — мелкие ссадины и потёртости, следы работы в мастерской, и пара свежих царапин, которые он, видимо, получил сегодня утром. — Хоук, — выдохнула она, всё ещё не отпуская его рукав, и её голос прозвучал хрипло, как будто она пробежала марафон. Она чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле — то ли от неожиданного столкновения, то ли от его близости (он был так близко, что она чувствовала тепло его тела), то ли от того адреналина, что всё ещё бурлил в крови после принятого решения расстаться с Брэдом. — Собственной персоной, — он чуть склонил голову набок, разглядывая её с тем самым выражением, которое она уже начинала узнавать, — смесь насмешки и любопытства. — Ты вообще смотришь, куда идёшь, или у тебя навигатор сломался? Я тебя сбил бы, если бы не среагировал. Ты бы врезалась в меня, как в стену. А эта стена, поверь мне, жёсткая. Я от удара даже не шелохнулся бы, а ты бы лежала на полу и считала звёздочки. А этот пол, если ты не заметила, мыли в прошлый раз в прошлом году. Ты бы перепачкала свою дорогую одежду. — Отпусти, — сказала она, хотя на самом деле меньше всего хотела, чтобы он отпускал. Его ладони на её плечах были тёплыми и надёжными, и от этого прикосновения по её телу пробегала дрожь — не неприятная, а скорее неожиданная, как если бы она прикоснулась к оголённому проводу. Мурашки побежали по рукам, по спине, по ногам. Он не отпустил. Вместо этого он чуть прищурился, разглядывая её лицо с той же цепкостью, с какой Поппи замечала всё, что творилось в школе, но его взгляд был другим — не оценивающим, а изучающим. Как будто он пытался прочитать её мысли по движению зрачков, по мимике, по дыханию. Его тёмные глаза скользнули по её лицу — по глазам, красным и блестящим от непролитых слёз, по губам, с которых стёрлась помада, по напряжённой линии подбородка, — и задержались на её расширенных зрачках. — Что случилось? — спросил он, и его голос стал ниже, серьёзнее, без привычного сарказма. Вся насмешка исчезла, уступив место чему-то, что звучало почти как беспокойство. — Росс. Ты выглядишь так, будто сейчас либо кого-то убьёшь, либо упадёшь в обморок. Я на оба варианта не подписан. Так что колись. — Ничего. Всё нормально. Отпусти, я спешу. — Росс. — Он чуть сжал её плечи, заставляя посмотреть ему в глаза. Его пальцы надавили сильнее — не больно, но настойчиво, как у человека, который не привык, чтобы ему отказывали. — Я тебя третий раз в жизни вижу в таком состоянии. Первый раз был, когда ты от своего парня сбегала за спортзалом, и на тебе лица не было. Ты тогда была белая, как мел, и тряслась, как осиновый лист. Второй — в понедельник, когда ты приехала ко мне на три часа раньше, и рассказала, как он тебя трахает. Всё рассказала. В деталях. Я до сих пор не знал, что делать с этой информацией. Что на этот раз? Опять он? Что он сделал? Ударил? Изнасиловал? Скажи мне только слово, и я... — Он ничего не сделал, — перебила она, и её голос дрогнул, сорвался на середине фразы. — Я... я с ним расстаюсь. Сегодня. Сейчас. Я иду к нему, чтобы сказать, что всё кончено. Навсегда. И чтобы он больше никогда ко мне не прикасался. Декс помолчал. Его лицо осталось неподвижным — ни удивления, ни радости, ни сочувствия. Ничего. Только лёгкое подрагивание мышцы на скуле. Но что-то в его глазах изменилось — мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Или даже на гордость. Его руки всё ещё лежали на её плечах, и он не спешил их убирать, как будто боялся, что если отпустит, она упадёт. — Наконец-то, — произнёс он без тени шутки, и его голос прозвучал весомо, как приговор. — Давно пора. Я уж думал, ты никогда не решишься. Честно говоря, я даже планировал вмешаться, если ты будешь тянуть слишком долго. Не люблю, когда мудаки остаются безнаказанными. И когда они думают, что могут делать с людьми всё, что захотят. — Ты бы вмешался? — она удивлённо посмотрела на него, чуть отодвигаясь, чтобы лучше видеть его лицо. — В мои отношения? Зачем? Это не твоё дело. — А ты думала, я просто так сижу и слушаю твои рассказы? — он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Я не умею сидеть и ничего не делать, когда вижу, что кого-то обижают. У меня это в крови. Наверное, от деда. Он тоже вечно лезет не в свои дела и защищает всех подряд. Даже соседскую кошку от соседской собаки. Особенно если этот кто-то — мой репетитор по литературе, между прочим. Ты мне ещё нужна, знаешь ли. У меня эссе не дописано. Я без тебя не сдам эту херню. — Ты невыносим, — повторила она свою коронную фразу, но на этот раз в её голосе не было раздражения. Только усталость, накопленная за месяцы терпения. И странное тепло, которое разливалось где-то в груди, рядом с сердцем. — Я спешу, — она мягко высвободилась из его хватки, хотя каждая клеточка её тела протестовала против этого. Его ладони соскользнули с её плеч — медленно, неохотно, как будто он тоже не хотел отпускать, и на коже осталось ощущение тепла. — Мне надо... он там, у шкафчиков. Я видела его, когда выходила. Если я не сделаю это сейчас, то не сделаю никогда. Я знаю себя. Я струшу. Я опять найду оправдание. Скажу себе: «ну, может, в следующий раз» или «ну, он же не со зла». А потом будет поздно. — Иди, — он кивнул и отступил на шаг, давая ей дорогу. Его руки опустились в карманы куртки — привычный жест, который она уже запомнила. — Но если что — ты знаешь, где меня найти. Я буду у чёрного входа. Курить. Как всегда. И, Росс... — Что? — она уже наполовину развернулась, но остановилась, чувствуя, как её сердце пропустило удар. — Если он поднимет на тебя руку — я его убью. — Декс произнёс это спокойно, как будто делал это каждый день. — Я не шучу. Я вообще редко шучу о таких вещах. Я его кости переломаю одну за другой. И плевать мне на последствия. Она посмотрела на него — на его твёрдый подбородок, на сжатые челюсти, на тёмные глаза, в которых сейчас горел опасный, хищный огонь, — и поверила. Декс Хоук не шутил. Никогда. И если бы Брэд посмел её ударить или сделать ещё что-то, Декс бы действительно его убил. Или по крайней мере покалечил бы так, что тот остался бы инвалидом. Эта мысль была странно успокаивающей — знать, что кто-то готов за неё заступиться, даже если она сама не просила. Даже если она не заслуживала этого. Она кивнула и, больше не оборачиваясь, зашагала дальше по коридору, высоко подняв голову, выпрямив спину, развернув плечи. Спиной она чувствовала его взгляд — тяжёлый, внимательный, прожигающий насквозь, — но не обернулась. У неё было дело. Самое важное дело в её жизни на данный момент. Дело, которое она откладывала слишком долго. Брэд стоял у своего шкафчика — того самого, что был на почётном месте в центральном холле, рядом с витриной школьных трофеев, где хранились запылившиеся кубки по футболу, баскетболу и лёгкой атлетике, которые никто не чистил с 90-х, — в компании двух игроков из футбольной команды. Маркус Райли и Тревор Бейкер — его постоянная свита, его лакеи, его тени, которые следовали за ним повсюду, как приклеенные, поддакивали каждому слову, выполняли любую грязную работу. Маркус был высоким, рыжим, с вечно веснушчатым лицом, которое напоминало пиццу с пепперони, и руками-лопатами, которыми он мог бы разбить кирпич. Его рыжие волосы торчали в разные стороны, как будто он никогда не слышал о расчёске, а веснушки на лице придавали ему вид деревенского простофили, но это было обманчиво — Маркус был хитрым и жестоким, когда хотел. Тревор был пониже, коренастый, с бритой головой, блестящей, как полированный бильярдный шар, и маленькими глазками-щёлочками, которые всегда смотрели на мир с какой-то тупой агрессией, как будто он постоянно искал повод для драки. Оба были в фирменных куртках футбольной команды — тёмно-красных с золотыми буквами «Сентфор» на спине и с номерами на рукавах — 17 у Маркуса, 23 у Тревора, — и оба ржали над какой-то шуткой, которую только что отпустил Брэд, наверняка про какую-то девчонку, которая вчера отсосала ему в машине. Их смех эхом разносился по коридору — громкий, демонстративный, привлекающий внимание. Брэд, как всегда, был в центре внимания. Широкие плечи, которые он накачал за лето в тренажёрном зале, посещая его по два часа каждый день, и которые обтягивала белая футболка-поло с поднятым воротником — его коронный приём. Идеальная укладка, на которую он тратил каждое утро по двадцать минут, используя лак для волос с самой сильной фиксацией, и которая не шевелилась даже при сильном ветре. Голубые глаза, которые умели становиться невинными, когда нужно было обмануть учителя, и холодными, как лёд, когда нужно было унизить жертву. Капитан футбольной команды. Король школы. Мудак. Засранец. Кусок дерьма. Его шкафчик был открыт, и на дверце висела фотография — он и Надин, сделанная четыре месяца назад, в июне, когда всё ещё было хорошо. На снимке они стояли у озера в парке Миллениум — тогда он привёз её туда на пикник, и это был один из последних дней, когда он вёл себя как нормальный парень. Он обнимал её за плечи, она улыбалась — искренне, по-настоящему, с закрытыми глазами, — и солнце золотило её тёмные волосы, делая их похожими на расплавленную медь. Рядом с фотографией висело расписание футбольных матчей на осень, наклейка с логотипом его любимой бейсбольной команды и маленькое зеркальце в серебряной рамке, в которое Брэд то и дело поглядывал, поправляя волосы и проверяя, нет ли прыщей. Теперь Надин смотрела на эту фотографию, приближаясь к ним, и чувствовала только горечь. Та девушка на снимке была другой. Та девушка ещё верила в любовь. Та девушка не знала, что такое притворяться спящей, пока парень трахает тебя ночью. Та девушка была наивной дурой. Заметив приближающуюся Надин, Брэд расплылся в улыбке и отлепился от шкафчика. Его глаза — голубые, холодные, несмотря на улыбку, — скользнули по её фигуре с ног до головы, от ботильонов до макушки, задержавшись на бёдрах и груди дольше, чем следовало, и в них загорелся знакомый огонёк. Тот самый, который она когда-то принимала за страсть, а теперь знала — это просто голод. Жадный, собственнический, похотливый голод, который смотрит на самку только как на объект для удовлетворения своих потребностей. Он смотрел на неё как на свою собственность, как на вещь, которую он купил и теперь имеет право использовать, когда захочет. — Детка! — он развёл руки в стороны, как будто собирался заключить её в объятия. Его голос звучал радостно, непринуждённо, как будто ничего не случилось. Как будто он не трахал её в субботу, пока она притворялась спящей и считала секунды до того, как всё закончится. — А я тебя как раз искал. Слушай, у меня на субботу план: родители уезжают к тёте в Ричмонд до вечера воскресенья, дом в нашем распоряжении. Приготовлю ужин — паста с морепродуктами, ты такую любишь, помнишь, мы ели её в «Ла Роз»? Ты сказала, что это лучшая паста в твоей жизни. Вино достану из отцовского бара, он всё равно не заметит, у него там целая коллекция из пятидесяти бутылок. Посмотрим кино, ну и... сама знаешь. Что скажешь? Я уже предвкушаю, как ты будешь стонать подо мной. Как в прошлую субботу. Громко. Он подмигнул ей — тем самым подмигиванием, которое когда-то казалось ей очаровательным, как у актёра из подросткового сериала, а теперь вызывало только отвращение, тошноту и желание вырвать себе глаза, — и сделал шаг навстречу. От него пахло резким одеколоном, который он лил на себя щедро, как будто хотел искупаться в нём, и мятной жвачкой, которую он жевал, чтобы перебить запах сигарет. — Брэд, — перебила она, и её голос прозвучал резче, чем она планировала. — Нам надо поговорить. Серьёзно. Прямо сейчас. — Конечно, — он подошёл ближе и, не спрашивая разрешения, положил руку ей на талию, притягивая к себе. Его пальцы сжались на изгибе её талии — слишком сильно, слишком собственнически, почти больно, — и она почувствовала, как его большой палец вдавливается в кожу через тонкий шёлк блузки. — О чём хочешь поговорить? Можем поговорить прямо сейчас, у шкафчика, а можем... — его вторая рука скользнула ниже, на ягодицу, и сжала её — грубо, демонстративно, собственнически. Как будто её тело принадлежало ему. Он сжал так сильно, что она почувствовала, как его пальцы впиваются в плоть даже через плотную ткань юбки. — Поехали ко мне, поговорим там. В более уютной обстановке. Разденемся, ляжем в кровать и поговорим. Я тебе даже массаж сделаю. Этот жест — унизительный, показывающий всем в коридоре, что она его собственность, его игрушка, его шлюха, — стал последней каплей. Последней каплей в море унижений, которые она терпела последние полгода, которые копились в ней. — Убери руки, — сказала она ледяным тоном. Её голос прозвучал громко и чётко. — Что? — он даже не сразу понял. Его брови нахмурились, образовав складку на лбу, но рука осталась на месте. Пальцы всё ещё сжимали её ягодицу, массируя её с наглой уверенностью. — Ты чего, детка? Шутки шутишь? — Убери. От меня. Руки. Сейчас же. Я сказала. Она произнесла это громко, отчётливо, почти по слогам, и парни за спиной Брэда — Маркус и Тревор — переглянулись. Маркус поднял брови, его веснушчатое лицо вытянулось от удивления, рот приоткрылся. Тревор хмыкнул, скрестив руки на груди, и его маленькие глазки загорелись интересом, как у хищника, который учуял запах крови. В коридоре начали оборачиваться ученики — кто-то замедлил шаг, кто-то остановился совсем, предчувствуя скандал, который будет кормить сплетнями всю школу целую неделю. Школьные коридоры жили такими моментами — моментами публичного унижения, моментами драм, которые потом будут пересказывать с подробностями, обрастая новыми деталями, как снежный ком. Какая-то девятиклассница с круглыми от любопытства глазами, в очках с толстыми стёклами, прижала руки ко рту, как будто увидела убийство. Парень с рюкзаком на плече замер на полпути, развернувшись к ним, и его челюсть отвисла. Брэд нахмурился — он не любил, когда его авторитет ставили под сомнение, и особенно прилюдно, перед всей школой. Его челюсть напряглась, желваки заходили под кожей, и его лицо из красивого мальчика превратилось в злобную маску агрессора. Он убрал руки, но не отступил. Вместо этого он выпрямился во весь рост, нависая над ней, пытаясь задавить физическим превосходством, используя свой рост (метр восемьдесят пять) и широкие плечи, чтобы запугать её. — Надин, что за херня? — его голос стал ниже, опаснее, в нём появились рычащие нотки. — Ты чего вытворяешь? У тебя что, настроение испортилось? Месячные начались? Принести тебе таблетку? Или ты опять начиталась своих книжек и вообразила себя героиней какого-то дерьмового романа, где девушка бросает парня, а он потом бегает за ней и умоляет вернуться? Жизнь — не книга, детка. Здесь всё по-другому. — Я сказала — убери, и ты убрал. Молодец. — Она дёрнулась, вырываясь из его хватки полностью и отступая на шаг, чтобы оказаться на безопасном расстоянии. — Мы расстаёмся, Брэд. Всё кончено. Я больше не твоя девушка. Я никогда не была твоей девушкой. Я была твоей вещью. Но теперь я забираю себя обратно. В коридоре повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как за окном шумит дождь, как капли стекают по водосточной трубе, как где-то вдалеке хлопает дверь спортивного зала. Даже те, кто не смотрел на них, теперь обернулись. Девятиклассница ахнула громко, по-детски, и её подружка схватила её за руку, сжимая так, что костяшки побелели. Парень с рюкзаком застыл как соляной столб, и его телефон выпал из рук, но он даже не заметил. Кто-то присвистнул — кажется, Тревор, и этот свист был громким, пронзительным, как свисток судьи на футбольном поле. — Охренеть, — пробормотал он, и его голос прозвучал в тишине как выстрел из пистолета. — Брэд, твоя тёлка тебя бросает. При всех. Вот это поворот. Маркус уставился на них во все глаза, его рот приоткрылся, и веснушки стали ещё заметнее на побледневшем лице. Он переводил взгляд с Брэда на Надин и обратно, как будто смотрел теннисный матч. Две девушки из группы чирлидеров, проходившие мимо — Хлоя Уайт и Бриттани Смит, — замерли и начали перешёптываться, прикрывая рты ладошками с длинными наращёнными ногтями. Их помпоны дрожали в руках. Какой-то парень с младшего курса — худой, в очках, с вечно испуганным выражением лица, по имени Саймон, — достал телефон и начал снимать, держа его двумя руками, как будто это была камера на профессиональном штативе. Ещё одна девушка, стоявшая у соседнего шкафчика, Миа Чен (та самая, которая рисовала пенисы на уроке), полезла в карман за своим телефоном и тоже начала снимать, улыбаясь предвкушающей улыбкой. Через несколько секунд уже полдюжины телефонов были направлены на них, записывая каждое слово, каждый жест, каждое выражение лица. Брэд замер на секунду, переваривая услышанное. Его лицо, обычно такое самоуверенное и наглое, выражало сейчас полное недоумение, как у человека, которого ударили по голове. Можно было почти увидеть, как в его голове скрипят шестерёнки, пытаясь осмыслить происходящее, как он перебирает варианты: «она шутит?», «это розыгрыш?», «кто её надоумил?». А потом... он рассмеялся. Громко, демонстративно, запрокинув голову так, что обнажилось горло, и его кадык заходил вверх-вниз. — Расстаёмся? — переспросил он, вытирая выступившие от смеха слёзы уголками глаз. — С чего это вдруг? У тебя ПМС, что ли? Пересмотрела сопливых сериалов? Или твоя подружка-стерва Поппи нашептала тебе в уши, что ты «заслуживаешь лучшего»? Эта сучка сроду тебе добра не желала. Она просто завидует, что у тебя есть я, а у неё — никого, кроме её кошек, сплетен и, может быть, вибратора, потому что ни один нормальный парень не подойдёт к ней на пушечный выстрел. Она токсичная, как радиоактивные отходы. — У меня не ПМС, — Надин чувствовала, как внутри закипает ярость, но голос оставался ровным. Ей удавалось сохранять контроль — по крайней мере, внешне, хотя внутри всё кипело и бурлило. — И Поппи тут ни при чём. Просто я больше не хочу быть с тобой. Ты мне противен. Меня тошнит от одного твоего вида. От твоего запаха. От твоих рук. От твоего члена. От всего, что связано с тобой. Ты — отвратительный, жалкий, маленький человек, который думает, что раз он капитан футбольной команды, то ему всё позволено. — Противен? — он перестал смеяться, и его лицо изменилось — потемнело, стало жёстким, как камень, как будто кто-то щёлкнул выключателем, и маска обаятельного парня исчезла. Маска сползла, и под ней оказалось то, что Надин видела уже давно, но на что остальные закрывали глаза: злость, собственничество, жестокость, нарциссизм, граничащий с психопатией. Настоящий Брэд Картер. — Слушай сюда, детка. Ты — моя девушка. Мы вместе уже полгода. И ты будешь делать то, что я скажу. Ты меня слышишь? Ты — моя. Я тебя не отдам. Я никому тебя не отдам. А сейчас ты успокоишься, мы нормально поговорим, и ты извинишься за этот цирк. Публично. Чтобы все слышали. Чтобы каждый в этой школе знал, что ты просто психанула, но потом одумалась. А потом мы поедем ко мне, и я тебя прощу. Потому что я добрый. Я очень, блять, добрый. Потому что я тебя люблю. Он схватил её за плечо — грубо, сильно, так, что пальцы впились в кожу через тонкий шёлк блузки, оставляя синяки, которые проявятся к вечеру, — и рванул к себе, наклоняясь для поцелуя. Его лицо приблизилось — она увидела его глаза вблизи, голубые и пустые. В них не было любви. В них была только ярость и желание подчинить, поставить на место, унизить. Он хотел показать всем, что она принадлежит ему. Хотел поцеловать её насильно, чтобы все видели, что он всё ещё контролирует ситуацию. Хотел унизить её перед толпой так же, как она унизила его своим заявлением. И тогда Надин сработала на чистом инстинкте. На том, что годами копилось внутри неё. На том, что рвалось наружу. Размах. Удар. Её ладонь врезалась в его щёку с такой силой, что голова Брэда дёрнулась в сторону, как у тряпичной куклы. Звук пощёчины — громкий, звонкий, похожий на выстрел из мелкокалиберной винтовки — эхом разнёсся по коридору, отразившись от стен и шкафчиков, умножаясь, как в каньоне. Кто-то из учеников ахнул — звук, похожий на коллективный вздох, на волну, прошедшую по толпе. Маркус выронил телефон, и тот с глухим стуком упал на линолеум, экраном вниз, и, кажется, разбился. Девушки-чирлидерши дружно охнули, прижав руки ко ртам, и Хлоя даже закрыла глаза, как будто ей стало страшно. Парень с телефоном — тот самый девятиклассник в очках, Саймон — снимал, не отрываясь, и его глаза были круглыми, как блюдца, и он даже дышать, кажется, перестал. Даже Тревор перестал ухмыляться и уставился на происходящее с открытым ртом, и его маленькие глазки расширились от шока. Брэд замер на месте, прижимая ладонь к покрасневшей щеке, где уже проступал красный след от пяти пальцев. На его лице застыло выражение абсолютного шока — он смотрел на неё так, будто она только что превратилась в тирана прямо у него на глазах. Красный след от её ладони — чёткий, с пятью пальцами, с отпечатками — уже проступал на его коже, как клеймо, как тавро. — Ты... ты меня ударила, — произнёс он с тупым изумлением, как будто не мог поверить в происходящее. Его голос звучал по-детски обиженно, даже жалобно. — Ты... никто никогда меня не бил. — Да, — выдохнула Надин. Ладонь горела огнём, и она чувствовала, как по венам бежит адреналин — горячий, пьянящий. Она чувствовала себя странно — легко, почти невесомо, почти свободно. Впервые за полгода она сделала то, что хотела, а не то, что от неё требовали. Впервые за полгода она не уступила, не прогнулась, не сжалась в комок. Впервые за полгода она дала сдачи. — И если ты ещё раз ко мне приблизишься, я ударю тебя снова. Только уже не ладонью. У меня в сумке есть учебник по истории — он тяжёлый, страниц восемьсот, в твёрдой обложке. И я не постесняюсь его использовать. Я тебе челюсть сломаю, Брэд. Ты меня знаешь — я держу свои обещания. Я всегда их держу. Она стояла перед ним — прямая как струна, с горящими глазами, с горящей ладонью, с развевающимися волосами, — и не чувствовала страха. Только ярость. Только облегчение. Только свободу, которая разливалась по венам, как наркотик. — Да пошла ты! — взревел он внезапно, и его лицо исказилось от злости так, что стало почти неузнаваемым. Вся его красивая маска разлетелась вдребезги, и теперь перед ней стоял просто разъярённый парень, которого унизили перед толпой, которому дали пощёчину при всех, которого сделали посмешищем. Его лицо побагровело, вены на шее вздулись, как канаты, и голос сорвался на визг, на истеричный писк. — Думаешь, ты особенная? Думаешь, без тебя я пропаду? Да кому ты нужна, шлюха! Ты никто без меня! Слышишь — никто! Ты просто дырка, которую я трахал полгода, и больше ничего! Ты не человек! Ты — мясо! — Заткнись, — бросила она, разворачиваясь на каблуках. Её голос дрогнул — совсем чуть-чуть, неуловимо, — но она не показала этого. Она не позволит ему увидеть её слёз. Не позволит ему победить. — Я тебя трахал, потому что ты давала! — кричал он ей в спину, и его голос срывался на визг, разносился по всему коридору, привлекая ещё больше зрителей. Ученики высовывались из классов, учителя пытались понять, что происходит, но никто не вмешивался. — Ты думаешь, я тебя любил? Да ты просто дырка, и больше ничего! Удобная, тёплая дырка, которая всегда была под рукой и которая не возражала, когда я засовывал в неё свой член! Ты думаешь, кому-то ещё будет дело до тебя? Да ты фригидная сука, ты в постели — как бревно! Лежишь и терпишь, как будто тебя насилуют, а не любят! Ни один нормальный мужик на тебя не посмотрит, потому что ты холодная! Ты лежишь и терпишь, и думаешь, это кому-то нравится? Мне приходилось фантазировать о других бабах, чтобы кончить в тебя! Ты слышишь?! О других! О тех, кто умеет двигаться, стонать, кончать! Его слова летели ей в спину — острые, как осколки стекла, грязные, как помои из мусорного ведра, — но она не оборачивалась. Она шла по коридору, высоко подняв голову, расправив плечи, на подкашивающихся ногах, чувствуя, как к горлу подступает ком. Не от его слов — она знала, что он будет орать ей вслед гадости, она ожидала этого, она была готова к этому, она знала, что он способен на такую грязь. От облегчения. От того, что она наконец-то это сделала. От того, что больше никогда — никогда в жизни — не позволит ему к себе прикасаться. Никаких больше субботних «свиданий», после которых она плачет в душе. Никаких «надень то, что я люблю». Никакого чёрного кружевного белья, купленного для него. Никаких унизительных минетов на диване, когда она стояла на коленях, а он держал её за волосы. Никаких его пальцев на её теле, его члена в её влагалище, его спермы в её рту. Свобода. Свобода. СВОБОДА. — Ты ещё вернёшься! — орал Брэд, и его голос срывался на хрип. — Они все возвращаются! Ты приползёшь обратно на коленях и будешь умолять меня взять тебя обратно! И я посмотрю, что ты будешь делать, когда поймёшь, что никому, блядь, не нужна, кроме меня! Ты конченая, Надин! Слышишь, кон-че-на-я! Ты без меня — ноль! Без моего положения, без моих денег, без моих связей! Ученики расступались перед ней. Их лица мелькали по сторонам — кто-то смотрел с уважением (какая-то старшеклассница с фиолетовыми волосами, в косухе и с пирсингом в носу, даже показала ей большой палец и крикнула «Йесс, девушка, давай!»), кто-то — с осуждением (две девицы из группы поддержки Брэда, Лорен и Кейси, смотрели на неё с таким презрением, будто она была дерьмом на их идеальных туфлях), кто-то — с жадным любопытством сплетника, который только что стал свидетелем главной драмы учебного года. Парень в очках Саймон всё ещё снимал на телефон, пятясь по коридору и едва не спотыкаясь о рюкзаки, разбросанные на полу. Она не смотрела на них. Она шла к выходу — к боковой двери, которая вела на задний двор, к чёрному ходу, туда, где, наверное, всё ещё курил Декс, — и единственное, чего она хотела, это оказаться на воздухе. Вдохнуть полной грудью. Почувствовать свободу. Упасть и не вставать. Она толкнула тяжёлую дверь плечом — та поддалась с трудом, со скрипом, как будто тоже не хотела выпускать её из этого ада, — и вылетела на улицу. Дождь наконец-то кончился, но воздух был сырым и холодным, пронизывающим до костей, как будто октябрь решил показать, на что он способен. Небо всё ещё было затянуто серыми тучами, низкими и тяжёлыми, как мокрое одеяло, которое выжали и повесили сушить, и асфальт блестел от луж, в которых отражалось серое небо. Вода капала с водосточных труб с ритмичным звуком — кап-кап-кап, кап-кап-кап, — и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Пахло мокрой листвой, землёй, свежестью после дождя и чем-то ещё — кажется, табаком. Она остановилась у кирпичной стены, прижалась к ней спиной, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкий шёлк блузки, и жадно глотала холодный воздух, пытаясь успокоить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, руки дрожали так, что она с трудом расстегнула верхнюю пуговицу блузки, чтобы легче дышалось. Ноги подкашивались, и она чувствовала, как мышцы сводит судорогой. А потом её накрыло. Слёзы хлынули сами — горячие, злые, отчаянные. Она не хотела плакать. Она думала, что будет чувствовать только облегчение — радость, торжество, — но облегчение пришло вперемешку с болью, с горечью, с унижением, со страхом от того, что она только что сделала. Она сползла по стене на корточки, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал, и плакала — беззвучно, вздрагивая плечами, чувствуя, как тушь течёт по щекам чёрными ручьями, как слёзы смешиваются с остатками тонального крема и капают на белую блузку, оставляя грязные пятна. Она чувствовала солёный вкус слёз на губах. Все последние месяцы, всё напряжение, весь страх, всё унижение — всё это выливалось сейчас слезами, и она не могла остановиться. Она плакала о той девушке, которой была полгода назад — наивной, влюблённой, счастливой, верившей в то, что любовь бывает красивой и что она её заслужила. Она плакала о той женщине, в которую превратилась за эти полгода — использованной, сломанной, потерянной, разучившейся говорить «нет», разучившейся чувствовать удовольствие от секса, разучившейся верить в себя. Она плакала о том, что позволила всему этому случиться, что не остановила это раньше, что терпела так долго, что каждый раз находила оправдание его поведению. Она плакала от облегчения и от боли, от радости и от горя, и все эти чувства смешивались в один неразборчивый, голова кружилась. — Росс. Голос раздался откуда-то сбоку, негромкий, но отчётливый, перекрывающий звук капель. Она не подняла головы — не было сил. Она только всхлипнула громче и ещё сильнее зажала рот ладонью, пытаясь заглушить рыдания, но они всё равно вырывались наружу, как звери из клетки. Тяжёлые шаги приблизились, разбивая мелкие лужицы, и рядом с ней кто-то опустился на корточки. Она почувствовала запах — бензин, табак, кожа, мокрый асфальт, что-то сладковатое, что она не могла определить. Знакомый запах. Запах, который она уже начинала ассоциировать с безопасностью. С защитой. С тем, что не всё потеряно. — Эй. Ты как? Она всхлипнула и наконец-то подняла голову. Декс. Конечно, это был он. Кто же ещё. Он сидел рядом с ней на корточках, в своей чёрной кожаной куртке, и смотрел на неё без жалости (он, кажется, вообще не умел жалеть). В одной руке он держал дымящуюся сигарету — самокрутку, судя по запаху, с табаком и чем-то ещё, мятой, может быть, — и дым от неё поднимался в серое небо тонкой струйкой, извиваясь, как змейка. Его тёмные волосы были взлохмачены ветром, а на плечах и рукавах куртки блестели капли дождя — видимо, он стоял здесь уже какое-то время, не прячась от непогоды, а просто глядя в небо и куря. — Уйди, — просипела она, вытирая щёки рукавом блузки. Шёлк сразу же промок и потемнел от слёз и туши, оставляя на рукаве чёрные разводы, которые уже не отстираются. — Не смотри на меня. Я выгляжу ужасно. Как будто меня переехал грузовик. — Ага, сейчас, — он не двинулся с места. Только затянулся сигаретой, выпустил дым в сторону, чтобы не дуть на неё, и стряхнул пепел в лужицу, где тот зашипел и погас. — Я тут курю вообще-то, а ты опять на мою территорию вторглась. Это уже становится традицией. Может, тебе просто нравится моя компания? Или ты думаешь, что чёрный ход — это твоя личная терапия? Психотерапевт Декс Хоук, принимаю по четвергам у чёрного входа. Стоимость приёма — одна сигарета или история из жизни, которая меня развлечёт. Оплата наличными или печеньем от деда. — Ты... ты специально, да? — она снова всхлипнула и шмыгнула носом, чувствуя, как он заложен, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с соплями. — Ты следил за мной? — Может, и специально, — он пожал плечами и затянулся. Огонёк сигареты разгорелся ярче, освещая его лицо снизу — резкие скулы, твёрдый подбородок, тёмные глаза, которые в этом свете казались красноватыми. — Увидел, как ты вылетела из дверей, как ошпаренная. Решил проверить. Я же говорил — буду здесь, если что. А я всегда держу слово. Это мой единственный недостаток, если не считать привычки курить, ругаться матом и водить мотоцикл без шлема иногда. Она снова всхлипнула и опустила лицо в ладони, чувствуя, как её пальцы мокрые от слёз и туши. Плечи дрожали, и она чувствовала, как по ладоням размазывается остаток туши и влага от слёз, и как холодный ветер обдувает её шею, пробираясь под расстёгнутую блузку. Декс стоял рядом, явно не зная, что делать, — это было видно по тому, как он переминался с ноги на ногу, как хмурился, как затягивался чаще обычного, выпуская дым короткими, нервными порциями. Он явно не привык утешать людей. И тем более не привык утешать плачущих девушек. — Ну, — сказал он наконец, выдыхая дым в сторону и снова поворачиваясь к ней. — Ты это... не реви. Всё же закончилось. Ты сделала это. Ты поставила точку. Ты выиграла этот раунд. Теперь можешь идти дальше. — Гениальный совет, — пробормотала она сквозь слёзы, и её голос звучал глухо из-за ладоней. — Прямо полегчало. Прямо сейчас перестану плакать. Спасибо, Хоук, ты прирождённый психолог. Тебе надо открывать частную практику. Может, даже книгу написать «Как утешить девушку за две минуты». — Слушай, я не умею это всё, — он развёл руками, и пепел с его сигареты упал на мокрый асфальт, зашипев в лужице. — Ненавижу все эти женские сопли. Честно. Терпеть не могу. Когда моя девушка плачет, я вообще не знаю, куда деваться. Обычно я просто ухожу в гараж и жду, пока она успокоится сама. Или говорю что-то вроде «ну, перестань, всё будет хорошо». И это никогда не работает. Но ты не моя девушка, и уйти я не могу — ты сидишь на моём месте для курения. Так что придётся как-то выкручиваться. Он скривился, и его лицо приняло то самое выражение, которое Надин уже начинала узнавать: смесь раздражения и усталости. — Саманта. Та ещё стерва, между нами. Ревнивая, как чёрт. Истеричная, как... как не знаю кто. Ты и сама видела. Может устроить скандал из-за того, что я посмотрел на другую девушку дольше секунды. Или что я не ответил на сообщение в течение пяти минут. Короче, ты поняла. Но мы сейчас не обо мне. — У неё красивое имя, — повторила Надин, пробуя имя на вкус. — Очень... женственное. — Имя — единственное, что в ней красивого, — буркнул он и затушил сигарету о стену, оставив на кирпиче чёрный след, который не смоется даже дождём. — Характер — дерьмо. Ревнует меня ко всему, что движется. Устроила скандал на прошлой неделе, потому что я ответил на сообщение какой-то однокласснице — помог с домашкой по математике. Просто ответил — «ок, вот решение», — и всё. Она орала два часа по телефону, а потом приехала ко мне и устроила сцену перед дедом. Сказала, что я ей изменяю. Представляешь? Что я, по её мнению, могу изменить с математикой? С контрольной? С уравнением? — Представляю, — пробормотала Надин. Брэд тоже ревновал её — к Руди, к любому парню, который на неё смотрел дольше трёх секунд. Но это было другое — это была не ревность, а контроль. Желание владеть. И он никогда не орал — он говорил тихо, вкрадчиво, с улыбкой, и от этого было ещё страшнее, потому что ты никогда не знал, когда он взорвётся. Декс помолчал, глядя на неё сверху вниз, а потом вдруг сделал шаг вперёд, наклонился и — совершенно неожиданно, без предупреждения — обнял её. Неуклюже, одной рукой, прижимая её голову к своему плечу, а второй продолжая держать сигарету, отведя её в сторону, чтобы не обжечь. Его куртка была холодной и влажной от дождя, но под ней — тёплое, живое тело, и от него пахло бензином, табаком и чем-то ещё — чем-то тёплым, почти домашним. Может быть, печеньем — тем самым, что пёк его дед. Может быть, домом. Может быть, просто Дексом. — Ты чего делаешь? — прошептала она, замирая. Её сердце, которое только что колотилось от ярости и боли, теперь забилось по-другому — медленнее, глубже, ровнее, как будто нашло якорь в шторме. — Понятия не имею, — честно ответил он, и его голос прозвучал где-то над её ухом, низкий и немного хриплый, вибрирующий в грудной клетке. — Просто стой и не дёргайся. Я не кусаюсь. Обычно. И не плачь больше. У меня куртка кожаная, она от слёз портится. Ты хоть знаешь, сколько она стоила? Я на неё три месяца копил, работая в автомастерской. Там каждая царапина — как шрам. Она не дёргалась. Она стояла, уткнувшись лицом в его кожаную куртку, чувствуя, как холодная кожа холодит щёку, и чувствуя, как его ладонь неловко гладит её по волосам — слишком грубо, без нежности, как будто он поглаживал кошку, которая вот-вот поцарапает. Но в этом не было ничего обидного. Просто он не умел иначе. Он гладил её по голове так, как неуклюже, но искренне, без фальши, — и это было самым странным и самым трогательным жестом, который кто-либо делал для неё за последние месяцы. Этот жест был настолько не свойственен ему, настолько выбивался из его обычного образа, что Надин почувствовала, как к горлу снова подступает ком. Но на этот раз — не от боли. — Ненавижу эти женские сопли, — повторил он, продолжая поглаживать её по волосам. Его пальцы зарывались в её волосы, немного путаясь в прядях, и от этого его прикосновения по коже головы бежали мурашки. — И вообще, ты мне куртку слезами испортишь. Она кожаная, между прочим. Дорогая. Я её три месяца выбирал. Она из специальной коллекции. Если на неё попадёт соль от слёз, останутся белые разводы. А потом дед спросит: «Декс, почему твоя куртка в пятнах?» И что я ему скажу? «Дед, это моя репетиторша по литературе плакала у меня на плече, потому что её бывший парень оказался мудаком»? Он подумает, что я спятил. Надин неожиданно для себя фыркнула. Смех и слёзы смешались в один звук — странный, булькающий, похожий на всхлип, но искренний, настоящий, от которого отпустило. — Ты невыносим, Хоук. Просто невыносим. — Знаю, — он чуть пожал плечами, не выпуская её из объятий. — Но ты уже не ревёшь, а это прогресс. Я считаю, что заслужил медаль. Или хотя бы ещё одно печенье от деда. Кстати, он спрашивал о тебе вчера. Сказал, что ты «очень воспитанная девушка» и что я должен «держаться за таких людей». Я пытался объяснить ему, что ты просто мой репетитор и что между нами ничего нет, но он не поверил. Сказал, что я «слишком часто о тебе говорю». И что «в его время парень не стал бы говорить о девушке так много, если бы она была просто репетитором». Он думает, что мы встречаемся. Представляешь? Думал, что я бросил свою девушку и ушёл к тебе. — Твой дед — милый, — сказала Надин, всё ещё не отстраняясь. Ей было уютно здесь — в его неуклюжих объятиях, под его колючим подбородком, в запахе бензина и табака. Она не хотела, чтобы это заканчивалось. — Он у меня вообще-то страшный человек, — возразил Декс, и в его голосе послышалась гордость. — Бывший военный. Служил в морской пехоте двадцать лет. Прошёл Вьетнам. Мог бы командовать армией, если бы захотел. А вместо этого командует мной и печёт печенье. И пироги с мясом. И запеканки с сыром. Ты не представляешь, каково это — жить с человеком, который в шесть утра уже стоит у плиты и напевает песни из своей молодости. Вчера он проснулся в четыре и начал готовить индейку. К обеду. Ты понимаешь? К обеду! Индейка готовится четыре часа! Он встал в четыре утра, чтобы к двенадцати дня индейка была готова! Я думал, у меня крыша поедет от этого запаха. Надин снова фыркнула и наконец-то подняла голову, отстраняясь от его плеча. Его лицо было совсем близко — она видела, каждую крошечную царапину на скуле, каждую тёмную точку на его тёмно-карих глаза. И ещё она заметила, что у него очень длинные ресницы — густые, тёмные, каких она никогда не видела у парней. Как у куклы. Только на кукле это выглядело бы по-дурацки, а на нём — как-то правильно. — Ты его ударила? — спросил он негромко, и его голос был уже без тени насмешки. Только серьёзность. — Дала пощёчину. Звонкую. При всех. Я думаю, у него до сих пор уши звенят. — Сильно? — У меня ладонь до сих пор горит, — она разжала пальцы и посмотрела на свою ладонь. Кожа была красной и слегка припухшей, и на ней всё ещё отпечатывался контур его скулы — красный, горячий след. Декс взял её за запястье — осторожно, не так, как Брэд, не грубо, а так, как берут хрупкую вещь, которой дорожат, — и поднёс её ладонь ближе к глазам, разглядывая. Его пальцы были тёплыми и шершавыми — пальцы человека, который работает руками, который каждый день держит гаечные ключи, отвертки, детали мотоциклов, — и от их прикосновения по её коже пробежали мурашки, которые поднялись от запястья до плеча. — Да, — сказал он удовлетворённо, и его губы растянулись в ухмылке, которая обнажила ровные белые зубы. — Хороший удар. Сильный. Правильный. У тебя отличная координация. Надеюсь, у него синяк останется на неделю. А лучше — на две. Чтобы каждый раз, глядя в зеркало, вспоминал, что ты ему влепила. Чтобы его дружки-футболисты спрашивали: «Эй, Брэд, что у тебя с лицом? Тебя жена ударила?» — а он не мог ответить, потому что стыдно признаться, что его ударила девушка. При всём классе. — Ты даже не знаешь, что он мне говорил, — Надин осторожно высвободила руку из его пальцев, хотя ей не хотелось. Прикосновение было приятным — слишком приятным, будоражащим, — и ей нужно было разорвать контакт, пока она не привыкла к нему, пока не начала хотеть большего. — Мне не надо знать, — он наконец-то отпустил её и отступил на шаг, сунув руки в карманы куртки. Его плечи расправились, и он снова стал похож на того самого парня, которого боялась вся школа — угрюмого, опасного, непредсказуемого. — Достаточно того, что ты выглядела как загнанный зверь, когда бежала по коридору. Я таких вещей не прощаю. Никому. Даже тем, кого не знаю. А тебя я, считай, уже знаю. Мы знакомы целую неделю, и за эту неделю ты успела рассказать мне больше, чем некоторые люди рассказывают за год. Ты приходила ко мне домой, плакала, говорила, что тебе страшно. Я не забуду это. Я вообще редко забываю что-то важное. Надин вытерла остатки слёз тыльной стороной ладони и выпрямилась, поправляя юбку. Голова кружилась — то ли от пережитого, то ли от холода, то ли от его близости, — но внутри уже не было той пустоты, что раньше. Было что-то другое — хрупкое, но светлое. Свобода? Может быть. Или надежда. Или просто странное тепло от того, что кто-то — пусть даже этот колючий, саркастичный парень с кучей своих проблем и с девушкой-стервой — был рядом, когда она нуждалась в этом больше всего. — Спасибо, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — За то, что... ну. За это всё. За то, что выслушал. За то, что... обнял. И за то, что не сказал «я же говорил». Хотя мог бы. Многие бы сказали. — Не за что, — он пожал плечами. — Я же сказал — ты вторглась на мою территорию, пришлось принимать меры. И, Росс? — М? — У тебя тушь потекла. Сильно. Ты похожа на панду. Или на енота. Еноты тоже симпатичные, между прочим. У них такие забавные мордочки. И хитрые глаза. Она снова фыркнула — на этот раз громче, почти смеясь, — и полезла в карман юбки за телефоном, чтобы посмотреть на себя в камеру. Экран телефона отразил её лицо, и вид и правда был тот ещё: красные, опухшие веки, размазанная подводка, растёкшаяся по щекам чёрными дорожками, которые доходили почти до подбородка, волосы растрёпаны и прилипли к мокрым вискам. Красавица, блять. Мисс Вселенная. Королева красоты Сентфорской академии. — Панды симпатичные, — пожал плечами Декс. — Так что ничего страшного. К тому же, тебе идёт быть немного... растрёпанной. Ты обычно выглядишь так, будто сошла с обложки журнала — идеальная укладка, идеальный макияж, идеальная одежда. А сейчас ты похожа на живого человека. Это круче. Гораздо круче, чем картинка из журнала. Честно. Надин убрала телефон и вздохнула. Комплимент был странным, корявым, даже грубоватым, но она поняла, что он имел в виду. Быть идеальной — утомительно. Быть живой — страшно, но легче. Она посмотрела на него — на его чёрную куртку, на мокрые волосы, на царапину на скуле, на его тёмные глаза, которые сейчас смотрели на неё с чем-то похожим на теплоту, — и вдруг почувствовала, как холодный ветер пробирается сквозь тонкий шёлк блузки, снова напоминая о том, что она без пальто. Она поёжилась, обхватывая себя руками за плечи, чувствуя, как соски затвердели от холода и трутся о шёлк. — Замёрзла? — заметил он, и в его голосе снова проскользнула насмешка, но мягкая. — Немного. Блузка тонкая, а на улице октябрь. И я выскочила без пальто. Как дура. — Тогда слушай, — он шагнул ближе и заговорил тише, хотя вокруг никого не было — только мокрые деревья с жёлтыми листьями, пустой школьный двор и серое небо над головой. — У меня есть предложение. Тебе сейчас не стоит возвращаться в школу. Там этот твой бывший, его дружки, любопытные взгляды, сплетни, которые будет разносить твоя Поппи со скоростью лесного пожара, — тебе оно надо? Ты хочешь, чтобы на тебя пялились, перешёптывались за спиной, снимали на телефоны и выкладывали в подслушку с подписью «девушка дала пощёчину футболисту»? Ты хочешь быть главной темой всех разговоров на ближайшую неделю, а то и две? «Смотрите, это та самая Надин Росс, которая ударила Брэда Картера». Оно тебе надо? — Не надо, — честно ответила она. Мысль о том, чтобы вернуться в коридор, где на неё будут глазеть десятки учеников, где Брэд, возможно, всё ещё стоит у своего шкафчика, где Маркус и Тревор будут отпускать сальные шуточки про то, как она дала пощёчину, где каждая девица будет считать своим долгом обсудить её поступок, — эта мысль вызывала у неё тошноту и желание провалиться сквозь землю. Ей нужно было время. Ей нужно было пространство. Ей нужно было побыть не в центре внимания, а где-то в тени. — Тогда давай остынешь и прогуляемся. Я знаю тут неподалёку одно место, где можно спокойно посидеть. Без людей, без лишних глаз, без учителей и одноклассников. Кофе, горячий шоколад — что ты там любишь. Просто... проветриться. Как тебе идея? Я угощаю. Ты сегодня заслужила бесплатный кофе. И пирожное. И, может быть, даже два пирожных. За отвагу. Надин посмотрела на него. На его чёрную куртку, на которую она только что пролила слёзы. На его руки в карманах и широкие плечи. На его лицо — угрюмое, но при этом странно надёжное. Он не был красивым в том смысле, в каком красивым был Брэд, — с его идеальной укладкой и белозубой улыбкой, с его рельефными мышцами и голливудским шармом. У Декса была другая красота — грубая, мужская, с острыми углами и тёмными тенями. Красота человека, который не пытается никому нравиться, который не полирует себя перед зеркалом по утрам, который живёт по своим правилам и наплевал на мнение большинства. — Хорошая идея, — сказала она, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Только дай мне пять минут — я приведу себя в порядок. Не могу идти в кафе в таком виде. — Договорились, — он кивнул. — Жду тебя у главных ворот. Не задерживайся — если дед узнает, что я прогуливаю школу, он меня убьёт. Буквально. У него в подвале есть коллекция старого оружия — ножи, кастеты, даже пистолет какой-то времён Второй мировой. Хотя... наверное, он тебя одобрит. Он вообще-то говорил мне вчера, что мне нужно больше общаться с приличными людьми, а не с этими «оторвами из гаража». И что «эта девушка Росс» — хорошее влияние. Он даже предложил пригласить тебя на воскресный обед в ближайшее воскресенье. Говорит: «Приведи её, я запечу утку». — Твой дед — мудрый человек. И готовит утку — это невероятно щедрое предложение. — Мой дед — милый и правильный, который хочет, чтобы я женился на приличной девушке и подарил ему правнуков, — возразил Декс, но в его голосе слышалась теплота, которую невозможно было скрыть. — Но я его люблю, чёрта старого. Ладно, иди. И, Росс... — Что? — Не передумай. Ты сегодня сделала то, что должна была сделать давно. Это было правильно. Ты молодец. Серьёзно. Я... — он запнулся, как будто слова давались ему с трудом, как будто он вытаскивал их из себя плоскогубцами, — я горжусь тобой. Или типа того. Не знаю, как это правильно называется. Я не мастер говорить красивые слова. Короче, ты крутая. Не дай никому убедить себя в обратном. Ни ему, ни его дружкам, никому. Ты поняла? Она кивнула.