Тринити: Гидра

❂⸺⸺ Глава 7: Ты идёшь за мной ⸺⸺❂

      Дела стали хуже. Гораздо хуже.       Сокджин думал, что у него всё схвачено, но это оказалось совсем не так.       Постепенно Сокджин начал осознавать, что они начали присматриваться к нему уже очень давно несмотря на то, что он старался не выделяться и работать так же, как и все остальные.       Так почему же их выбор пал на него?       Сокджин уже сдал все экзамены, и теперь просто сосредоточился на дополнительных занятиях для подготовки к университету. Он всё ещё надеялся, что Рёджин передумает и отдаст тот ресторан своему родному сыну. Всё наваливалось слишком быстро: экзамены, школа, лаборатория, поступление, ресторан, взросление, определение жизненного пути. Он не был к этому готов. Совершенно. Знал, но не подготовился, не хватило времени. У него в принципе не было времени на то, чтобы просто оставаться ребёнком, у которого впереди была вся жизнь. Время для него – самая важная валюта, только он банкрот. Пришлось рано повзрослеть, а сейчас ему необходима была передышка, и однажды вечером Сокджин заговорил об этом с Рёджином в его домашнем кабинете.       — Конечно, я понимаю тебя, сынок.       Рёджин часто обращался к Сокджину ласковым «сынок», потому что уже искренне считал его своим сыном, хоть и не был ему родным отцом. Он, казалось, возлагал на него большие надежды, и Сокджину становилось совестно, ведь он всего лишь приёмыш.       — Думаю, нам с твоей мамой сейчас будет тяжело вырваться куда-то так неожиданно.       — Но папа, мне и вправду требуется отдохнуть. Хотя бы пару неделек. Привести голову в порядок.       — Я и не спорю с тобой, — успокоил его мужчина, откладывая бумаги в сторону. Он сидел за столом, а Сокджин был напротив него. Как же быстро он вырос. — Просто говорю, что у меня не получится поехать куда-то с тобой.       — А. Да. Ничего страшного.       — Ты мог бы… съездить в родной город, может быть? Там много наших родственников.       Сокджин покачал головой. Он не хотел быть в Корее. Ему требовалось уехать в какое-то другое место, совершенно другое. И недавно одноклассница рассказывала ему, как они с семьёй ездили в Индонезию. Сокджину было без разницы куда ехать, но главное – не оставаться в этой стране. В идеале ему требовался месяц, но если он скажет об этом Рёджину сразу, то сразу получит отказ. Значит, Сокджин просто обманет его, возьмёт билет туда и обратно на две недели, потом отменит бронь и задержится, будет говорить, что его рейс переносят из-за непогоды. Да, ему необходим был месяц отдыха.       — А куда тогда? Может, в Японию? Я договорюсь с семьёй Аоки, ты им понравился в тот раз. Помнишь, как мы ездили к ним той осенью? Кажется, тебя впечатлил их дом. Как тебе такая идея?       — Не то, всё не то, — грустно выдохнул Сокджин.       — Китай?       — Нет.       — Ты ещё не решил?       — Индонезия.       — О, нет, Джин-и, так далеко мы тебя не отпустим. Совершенно другое место.       — А Китай как будто бы нам родное. Ну пап, ну пожалуйста, одноклассники говорили мне, что там очень здорово. Там богатая культура и живописные места. Пожалуйста, — Сокджин сложил ладони замком, прижав их к груди, и принялся упрашивать папу, зная, что тот в конечном итоге сдастся.       Всё так и произошло, Рёджин через неделю уговоров уступил Сокджину и решил переговорить с Аоки, которая, скрывая свою радость, попыталась успокоить мужа и убедить, что всё будет в порядке: Сокджин был взрослым и самостоятельным молодым человеком, который умел позаботиться о себе и был достаточно ответственным. Сокджин и не знал, ощущал ли он себя благодарным Аоки – хоть она ему и помогла, но своим поступком только выдала себя, от неё другого можно было и не ожидать. Гораздо сильнее удивился бы Сокджин, если бы Аоки встала на сторону мужа. Это было ему только на руку, он и вправду чувствовал, что ему стоило отправиться в другую страну, насколько рискованным это ни было бы.       Когда Сокджин только присоединился к этому картелю или организации – он не уверен, как правильно стоило это называть, – он не обладал достаточными опытом и знаниями. Не знал, что ему следовало отказаться и убегать как можно скорее, он мог поменять школу, но не стал – просто не знал. Вот и всё. Теперь он уже полностью осознавал, какую совершил ошибку. Какой же чудовищный жизненный опыт, и в каком месте ему его применять?! И ещё Сокджин был в курсе того, что в их городе было всего два картеля, которые враждовали между друг другом. Сокджин состоял в картели, который был менее опытным, и не мог понять, к лучшему это или худшему. Возможно, организаций было больше, но только два картеля всегда были на слуху в их кругах. И время от времени Сокджин, когда случайно подслушивал разговор сотрудников, узнавал, что в последнее время стычки между картелями становились более ожесточёнными. Сокджин в принципе мало что знал о войнах в наркобизнесе, и он мог только предполагать, что же именно означало их выражение «Эти чёртовы псы окончательно сорвались с цепи». Возможно, причина, по которой они стали работать больше, заключалась именно в сильной конкуренции. Сокджин и остальные химики понимали, что если уменьшить сроки изготовления вещества, то пострадает качество, что пагубно потерей клиентуры, но кто они были такие, чтобы рекомендовать и прогнозировать? И Сокджину это не нравилось вдвойне, это означало, что картель теперь будет бороться за каждого химика и что просто так они его тем более не отпустят: была вероятность того, что кто-то мог уйти на противоположный берег.       И вот Сокджин понял, что ему, возможно, настал конец тогда, когда он уже стоял в аэропорту. Отец проводил его до стойки регистрации и поехал домой. Грузная ладонь легла на плечо подростка, он закатил глаза и обернулся:       — Ты меня уже в сотый раз… — он замолкнул, когда увидел знакомое лицо. Теперь этот человек подвозил и развозил их. Папы было не видать.       — Ты идёшь за мной.       Сокджин попытался оценить обстановку: он в многолюдном месте, повсюду охрана, и вряд ли картель захочет создавать шум на публике. Но они знали, где жила его семья, и всех его друзей. Могли ли они придумать что-то опасное, если он откажет им?       Сокджин не стал задавать лишних вопросов, уже привык, что он никогда не получит на них ответ. Он был хоть и важным связующими звеном, но недостаточно серьёзным, чтобы его воспринимали частью целого организма. Он сидел на заднем сидении, обняв спортивную сумку руками. Там были только пять футболок, пара джинсов, нижнее бельё, мобильный телефон, зарядник, что-то для умывания, документы, деньги, словарик, книга и наушники. Сокджин не стал предупреждать своё «начальство» об отлёте, и какой был смысл в этом, если они всё и так знали? Они ехали по неизвестному маршруту, и Сокджин понимал, что едут они не в лабораторию, а в другое место. «Они похитили меня, чтобы я варил для них до конца своих дней! — истерично рассуждал Сокджин, сохраняя незатронутым своими мыслями выражение лица. — Твою мать, и ведь никто не знает, чем я занимаюсь и с кем веду дела! Они просто пристрелят меня и выбросят в поле!» Он пытался предположить разный исход событий, но все его истории кончались на пустыре. Не стали бы они его вырывать из аэропорта и везти неизвестно куда, чтобы вручить почётную грамоту и медаль за большой вклад в развитие их бизнеса. Мог бы он чем-нибудь защититься, если всё же будет шанс?       «Господи, а ведь я ещё даже не успел пожить. Я помню своё детство до той трагедии. Потом помню, как морально восстанавливался, помню, как впервые понял, что назвал Рёджина не его именем, а папой, помню, как нашёл себе новых друзей, помню… и… и затем я сразу же ввязался в это гиблое дело. Моя жизнь только началась, когда я залечил большинство своих старых травм. Я не готов умирать. Но если так сложилась моя жизнь, то?... Такой путь был уготован мен с самого начала. Я не мог вырасти здоровым человеком с таким трагичным прошлым, как бы пафосно это ни звучало, на мне поставлен крест. Я никак не мог повлиять на своего брата и его поступок. Я приложил силы, чтобы вылечиться, но вот я здесь. И если бы я проигнорировал свою проблему, то нашёл бы конец в чём-то другом».       Сокджин не знал, что он должен был сделать перед своей смертью. Почему-то он был твёрдо убеждён, что этот человек увозил его на то место, где его убьют. Он тяжело задышал от нервов и испуга, опустил голову и накрыл лоб пальцами. Правильно ли он жил? Но ему ещё так мало лет для таких вопросов. Стоило ли кому-то сообщить об этом? Но была только одна живая душа. [Сокджин]:       «меня куда-то увозят»       Они подъехали к какому-то одиноко стоящему зданию, облицованному фасадными кассетами, здесь был высокий забор с железными чёрными прутьями, на территории ни одного человека, но несколько камер висели при входе. Так вот, где они запрут его? Это и есть тот самый бункер? Он может и отказаться, но тогда его пристрелят прямо там. Мужчина приказал выйти, но Сокджин колебался, смотрел в окно, словно не слышал ничего, и боялся. Тогда ему помогли выйти, сумка оставалась в его руках, он поблагодарил, и машина уехала вперёд. Это был хороший или плохой знак?       Его никто не встретил, но он понимал, что больше идти уже было некуда. Стояла ночь, прохладная. Луна вибрировала в небе. Он подошёл к двери и нажал на кнопку. На телефон пришло уведомление.

[…]:

«дела очень плохи, старик…»

* * *

      

      

      Уже неделю Сокджин был отрезан от мира. В буквальном смысле. И от человеческого мира.       Это тот самый бункер, в который отправлялись только самые лучшие химики или потенциальные «бегуны», как называли тут тех, кто хотел сбежать. Что-то вроде Химического Олимпа. Сокджин почти ничего не знал о том, где располагался этот бункер. После того разговора в одиноком здании его забрал уже другой водитель, закинул в машину, натянул мешок на голову и увёз в неизвестном направлении. Сокджин знал, что его везли не для того, чтобы убить. Теперь он будет жить на этой планете до тех пор, пока не потеряет для них ценность. Он неподвижно валялся на заднем сидении, размышляя над тем, мог ли он всё же как-то повлиять на такой исход событий? Каким же он был дураком. Но его никто не предупреждал, не воспитывали, что работать на таких людей – это зло в чистом виде. Он просто не знал, не знал. Но зачем ввязывался? Сокджин отчасти был бесстрашным и часто не видел опасности в тех вещах, которые нести в себе потенциальную угрозу, это было то ли его способностью, то ли наказанием после трагедии в детстве. Сокджин опять не видел смысла задавать вопросы. И в тот момент, когда его вели по коридору того здания на выход, он спрятал в нижнем белье мобильный телефон, всё ещё надеясь на какой-нибудь шанс.       Сокджин знал только одну вещь об этом бункере: он находился где-то в глуши леса. Сама поездка длилась не так много времени, и это означало, что далеко за город его не вывезли. Лесов здесь мало, а таких, в которых можно было бы расположить бункер для изготовления наркотиков, ещё меньше. В этом бункере Сокджин познакомился ещё с двумя химиками, которые молча удивились подростку в таком месте. Им самим на вид было где-то по тридцать лет, и они даже хотели задать вопрос вслух, но здесь такое было не принято. Сокджин ощущал себя просто отвратительно. Даже не знал, стоило ли радоваться тому, что они оставили его в живых. В том кабинете ему сказали так: «Ты что думал, что так просто можешь покинуть эту страну и удрать от нас? Мы видели в тебе потенциал, Сокджин, ты очень способный парень, но такой ненадёжный». Сокджин не знал, с кем беседовал в тот день, но вряд ли это был кто-то вроде… генерального директора? Хозяина? Босса? Как называли управленца в такой области? Это было либо второе, либо замещающее, либо подставное лицо. Сокджина никто не допустил бы к главарю. Он был шашкой, которой всегда жертвовали в первых ходах.       Сокджин понимал, что ему придётся провести здесь какое-то время, и, чтобы не сойти с ума, стал сразу же вести дневник в блокноте, который ему отдал один из химиков. И эти химики, в отличие от тех, не скрывали своих имён, была причина – они уже отчаялись выбраться на свободу, поэтому понимали, что эта информация не принесёт им никакого вреда. Одного химика звали Чихо, а второго – Кён. Всех троих их держали в одном большом помещении, которое больше напоминало мини подземную парковку, что-то вроде гаража. Там было четыре спальных места, уборная, небольшая кухня с регулярно пополняемой провизией, ванная и всё. В другом помещении располагалась их лаборатория, которая сильно отличалась от той, в которой работал Сокджин. Оборудование всё какое-то старое, непривычное. Сокджин понимал, как на нём работать, но боялся притрагиваться. Сосуды плохо промывались, и это отталкивало, поэтому после первого же дня Сокджин отмыл там всю посуду, рассказав, что это было необходимостью, а они ответили ему, что не было никакого смысла.       — Ты, кажется, не понимаешь, в какое место ты попал, пацан, — сказал Чихо, когда они уже укладывались спать. У него была привычка спать со скрещенными на груди руками. — Здесь всем насрать на качество товара. Он не уходит в руки лучших клиентов, его продают всяким шлюхам, грабителям, бомжам. Мы просто чёрные лошадки, которые начали создавать помехи. Я вот, к примеру, угодил сюда потому, что один из мудаков, с которым я работал, в крысу рассказал, что я якобы собираюсь метнуться на соседний рынок. А Кё здесь потому, что из-за серьёзного заболевания матери не мог много вкалывать, ей требовался уход, и бедолага всё ещё не знает, что с ней случилось. Сюда скидывают всяких отбросов, чтобы мы варили дерьмо для таких же отбросов. Им насрать на нас, главное, чтобы мы не свинтили со своими знаниями к другим людям. Я уже чёрт знает сколько времени здесь.       — А до вас здесь кто-то был?       — Конечно.       — Где они сейчас?       — Пацан. – Чихо вздохнул. — Этот бункер – последняя точка в твоей жизни. Последняя остановка. Пойми это. Не тешь себя иллюзиями. Или думаешь, что им за хорошую работу поездки в Диснейленд подарили?       Сокджин внимательно слушал историю Чихо и не мог поверить в происходящее. Ведь это настоящее рабство, и никто в их стране не знал об этом. Сокджин не подозревал, вступая в этот картель, что однажды с ним поступят таким вот образом. В своём дневнике Сокджин вёл счёт дням, переписывал свои мысли и задавался вопросами. В его телефоне не было никакого смысла: сеть здесь не ловила, они были полностью отрезаны от мира. Где-то на краю планеты, где-то вдалеке от цивилизации.

* * *

      Так Сокджин проработал в том бункере ещё две недели. Он точно помнил день, когда попал сюда, и прекрасно знал, какое сегодня число. Вёл дневник абсолютно каждый день, но записи в дневниках становились если не запутанными, то короткими. Сокджин устал задаваться одинаковыми вопросами и просто записывал так: сегодня понедельник, такое-то число, нас заставляли работать целый день без отдыха. А как отреагировала его семья? После своего «отлёта» он не связывался с ними, а Рёджин наверняка пытался написать ему или позвонить, и отсутствие ответа подразумевало несколько вещей: либо с ним что-то случилось, либо он решил оставить эту страну и сбежать.       Чтобы не было в дальнейшем проблем с мышцами и телом, Сокджин каждый день ходил почти что целый час по помещению, в котором они спали, по единственному месту с большим свободным пространством. Делал зарядку и отжимался, на него смотрели, как на идиота, но он всё равно продолжал. Им двигала вера. Чихо и Кён эту веру не видели и не чувствовали. Он старался как можно больше разговаривать с ними, потому что это почти что единственные люди, которых он видел и с которыми мог разговаривать. У них не всегда клеились диалоги, но что-то да получалось. Книг у них не было, поэтому надо было как-то поддерживать когнитивные функции, а они этого не понимали. Смирились давно.       В зеркало старался смотреть как можно чаще, боялся, что перестанет узнавать собственное лицо. С чего вдруг? Да просто случайный страх, нелогичный, необъяснимый, но всё же существовавший. Он разглядывал себя внимательно, строил гримасы, бросал в своё отражение какие-то подбадривающие фразочки, которые были просто пустышками. Когда Сокджин сидел взаперти уже достаточное время, он понял, что начал осознавать своё существование по-другому, по-особенному. И чувствовал он себя здесь одиноко. Он старался выбраться из своего состояния, боялся наступления какой-нибудь депрессии или обычной подавленности, старался поддерживать сам себя, старался оберегать от негативных мыслей. Он ещё не начинал сходить с ума, потому что находился здесь слишком долго, но комнаты казались меньше, а стены – всё ближе.       Однажды Сокджин задумался: а что они будут делать, если кому-то здесь станет плохо? Заболеть так просто они не могли, причинить намеренный вред… в принципе, вот это уже было более реально. Пролить на себя что-то из химикатов? Они просто могут проигнорировать его и сказать самостоятельно обработать руки, тем более в их распоряжении были средства индивидуальной защиты и небольшая аптечка для оказания экстренной помощи. Но ни о чём таком подобном Чихо и Кён не задумывались, сказали, что что-то такое, как симуляция болезни, здесь не прокатит. Либо уже пробовали, либо сразу же сдались.       — Ты же заметил, что тут четыре кровати, а не три? — как-то ответил на очередное предложение Сокджина Чихо. — Было тут уже двое парней. Сейчас уже нет.       — П… почему?       — Я же говорил: всем на тебя здесь насрать.       Но в этом не было смысла: на кой чёрт картелю тогда увозить их за город и содержать? Они могли просто пристрелить и закопать. Нет, шанс был, и Сокджин собирался им воспользоваться как следует.

* * *

      После того, как Юнги получил то сообщение от Сокджина, он почувствовал что-то вроде мимолётной тревоги, и мимолётной она была потому, что Юнги был жутко накурен. Те люди, с которыми был связан Сокджин, не знали же о Юнги? Они ведь не подслушивали их? И не подслушивали ли они его и не подсматривали ли за ним прямо сейчас? Где были гарантии неприкосновенности? Но он не президент и не принц.       После того, Юнги пришёл в себя и отправился на занятия в школе, он попытался выяснить там, знал ли кто-нибудь, куда пропал Сокджин, и все говорили, что он взял билеты в Индонезию, но пока никому не отвечал. И Юнги уже понимал, что то сообщение было не ошибочным, и это означало, что об истинной причине исчезновения знал только он один. Верил ли в него Сокджин? Пытался попросить о помощи? Ответа больше не поступало. И был ли он жив вообще? Но что должен быть предпринять Юнги? Если вообще должен был хоть что-то делать. Сокджина он знал только поверхностно, их объединяли только три вещи: вещества, мечта о лаборатории и несчастное детство. Вроде… этих пунктов достаточно, чтобы чувствовать какое-то родство и вытекающее сопереживание. Вот если бы их объединяли только вещества, то Юнги даже не задумался бы над его сообщением, но тут уже было что-то другое. Сокджин занимался очень серьёзными делами и разгребал очень взрослые проблемы, но всё равно уделил частичку своего внимания шкету-Юнги и подал надежду на осуществление мечты. Они ещё не были на той стадии общения, чтобы называться друзьями, но были уже кем-то большими, чем просто знакомыми, потому что «просто знакомые» не рассказывают друг другу о своих травмах и не делятся своими мыслями о жизни или наркотических трипах. Юнги обычно окружали люди, которые чаще всего начинали употреблять потому, что им кто-то предложил, а они приняли от скуки – от нечего делать. Ну, по приколу, грубо говоря. Но и Юнги, и Сокджин искали в этом спасение. Но если честно, то Юнги уже забыл, почему именно он стал употреблять. Искать смысла не надо было – его и не было.       Но даже если Юнги решится помочь Сокджину, то как у него это может получиться? Он о нём совершенно ничего не знает, даже фамилии. Просто старшеклассник по имени Сокджин, у которого была взрослая зарплата и взрослые проблемы.       Прошло несколько недель, и Юнги всё реже вспоминал о Сокджине, и в этом ему помогали и вещества, и алкоголь, и интрижки, и друзья, и самоненависть, которая глушила абсолютно все мысли в голове на несколько тысяч километров, выжигала, как ядерная бомба. И вспоминал о нём Юнги только тогда, когда был абсолютно трезвым. Под веществами и кумаром желания совершенно другие: либо догнаться, либо поправиться, либо выжить и не умереть. Его всё так же сильно беспокоила Джинри, которая не понимала, почему же Юнги не любил её.       — Всё просто: ты Джинри.       — И что это значит, блять?       — То и значит.       Юнги не мог почему-то признаться ей в этом, но он был искренне убеждён, что любви не существовало. До трагедии его родители хотели развестись, могло ли это быть обоснованием для его убеждений? Вполне, но Юнги считал себя достаточно разумным человеком, который не станет наслаивать чужой жизненный опыт на свой опыт и на собственное понимание мирской конструкции. Вот так просто: Юнги не верил в любовь и не понимал, каково это – любить. Не мог даже представить, что какой-то человек будет так сильно влиять на него, что он будет думать о нём круглыми, или квадратными, или прямоугольными сутками. Это было что-то из разряда фантастики.       Юнги бродил по железнодорожным путям, когда ему пришло новое сообщение. [Сокджин]: «они держат меня в бункере где-то в нашем лесу, это недалеко от города» Затем, спустя несколько минут, ещё три: [Сокджин]: «больше никакой информации у меня нет» «пожалуйста» «только не говори никому»       Что это значило: «Только не говори никому»? О полиции речи и быть не могло, да? Сокджин и вправду считал, что Юнги мог ему помочь, но как? У него не было ни оружия, ни амбиций, ни уверенности. А если он закинется альфой? Сомнительная идея, там не решимость появляется, а что-то иное – перестаёшь чувствовать границы, а это самое опасное явление: человеческая природа так устроена, что у всего были границы.

[Юнги]:

«ты живой?»

«как я могу помочь тебе?»

      Юнги стоял на одном месте ещё четверть часа, прежде чем его в чувства не привёл мчавшийся на него поезд, и он отскочил в последнюю минуту, потому что так сильно был погружён в размышления и ожидания, что попросту забыл, где он находился. Он оглянулся, тяжело дыша, пальцы крепко сжимали корпус раскладушки, рядом был лес. И он задумался. Недалеко от города в лесу. Мог ли быть этот лес? Юнги смотрел вслед удаляющемуся поезду. Мысли поспевали за ним, неуклюже качаясь по рельсам. Он не мог до конца осознать эту догадку, какие-то важные детали ускользали от него, и невозможно было сосредоточиться. Юнги прошёл немного вперёд, достал свои плохо работающие наушники, подключил, нашёл каменные плиты, сложенные в стороне от железной дороги, и присел на них, сложив ноги по-турецки. Из наушников в уши вливалась «I stand alone» от Godsmack. Под неё было проще рассуждать и решаться на что-то подобное.       Итак. У Юнги были подозрения. Он приподнял над коленями ладони, растопырил пальцы и соединил их кончиками. Либо это был тот самый лес, возле которого Юнги так часто ошивался, либо просто совпадение. Он ещё никогда не заходил внутрь леса, потому что всегда боялся потеряться. Иногда отец брал его в лес, и Юнги всегда удивлялся тому, как его отец каким-то чудесным образом всегда находил машину, которую он оставил где-то в начале их пути. Невозможно! Но вот Юнги не имел такой способности, почему-то от родителей он перенял только всё самое отвратительное, включая внешность, а вот его чёртова шепелявость была врождённой. Они отправляли его к логопеду? Даже если этот тот самый лес, который проглотил в себе Сокджина, то как он его найдёт? Хоть бункер и объект неприметный, но он определённо будет выделяться на фоне кроны деревьев и стволов. Что-то вроде охотничьего домика. И в домике этом далеко не головы убитых животных.       Отлично, предположим, он найдёт бункер, если произойдёт чудо, а дальше? Хотя сначала нужно в этом точно удостовериться. Наверняка этот бункер охраняет как минимум один человек, и человек вооружённый, а Юнги был только складной нож и нежелание кого-то убивать. Конечно, до этого дело не дойдёт. Да ведь? Не может же Юнги просто подойти к тому охраняющему человеку и сказать: «Дружище, тут такое недоразумение, вы моего товарища к себе прихватили, можете обратно выдать?» «Ты чё здесь забыл, малявка?!» «Да вот, вызволять пришёл, так что, договоримся? Ты мне человечка моего, а с меня обещание, что об этом месте ни одна другая живая душа не узнает». А потом склейка – ему в голову выстреливают из пистолета, и дальше идут чёрный экран и титры. В принципе, Юнги не то чтобы за жизнь держался, но не хотелось бы попасть в безымянную могилу. Хотя не всё ли равно? Умрёт и умрёт, что с того? Его никто не любил (с Джинри просто случилось наваждение, потому что ей срочно требовалась ещё одна нездоровая одержимость), им никто не дорожил, а друзья найдут ему замену – точно так же он поступил бы и сам, за исключением Такамасы, конечно, – хотя стоило попытаться хотя бы помочь Сокджину. Ладно с Юнги: он уже давно хотел умереть, но чем это заслужил Сокджин, который понадеялся на него и попросил о помощи? Могло случиться и такое, что Сокджину больше не предоставится шанса с кем-то связаться. Он попросил о помощи именно его, а не кого-то другого. И всё было предельно ясно: он хотел выжить.       Юнги не знал, сколько времени он провёл на каменных плитах, но ноги затекли, а зад казался железным по ощущениям. Он спрыгнул на землю, немного прошёлся и двинулся вперёд. Уже начинало темнеть. Очень холодно, и Юнги застегнулся и накинул на голову капюшон. Всё это время он рассуждал о том, почему именно Сокджин хотел выжить, как он оказался в такой ситуации и действительно Юнги был настолько безнадёжен, что он готов был рискнуть собственной жизнью? Ему ведь ещё так мало лет. Он шёл вдоль путей, запихнув руки в карманы, в сопровождении музыки, одна мелодия сменялась другой, и только одна мысль оставалась на репите. Что-то из разряда «быть или не быть», только не настолько экзистенциальный и философский.       И Юнги решил для себя: он попытается помочь Сокджину, даже если у него не было оружия и желания выжить.

* * *

      Ещё несколько недель Юнги посвятил тому, чтобы отыскать нужный лес. Здесь их было не так много, но подозрение падало на несколько лесов, потому что они располагались как раз недалеко от города и выглядели довольно… заброшенными? Если так можно было говорить про леса. Там не ходили люди, не пытались обжить те места, поэтому лес просто продолжал существовать, вплетаясь корнями глубоко в землю, в собственные владения. Юнги уже научился определять стороны горизонта и правильно пользоваться компасом, он раскрыл секрет отца, который всегда находил свою оставленную машину, и понимал, что в целом у него были шансы выйти из леса живым, если он не наткнётся на тот самый бункер. Пару раз терялся, пережил небольшие панические атаки, но потом чудом выбирался наружу, даже находил собственные следы. А если вокруг него расставлены ловушки? А если Сокджина уже не было в живых? Каким образом ему вообще удалось отправить сообщение? Юнги подумал про себя: «Братан, просто представь ситуацию, в тебя, допустим, вселяется какой-нибудь дух Джеки Чана или какого-нибудь бога дзюдо, ты раскидываешь этих баклажанов по грядкам, заходишь в бункер, а там уже никого нет. Во прикол, да?»       Когда Юнги уходил на поиск того самого бункера, он никогда не употреблял, оставался трезвым, даже не пыхал и не выпивал для храбрости. Требовалось сохранять кристальную чистоту сознания настолько, насколько это возможно при его образе жизни. Юнги хотел обсудить этой с Такамасой, но ведь Сокджин ясно дал понять ему, что рот стоило держать на замке, поэтому он просто оставил письмо в своём «доме» на тот случай, если он не вернётся живым, а друзья начнут его вялые поиски. Он так и написал: «Если вы нашли это письмо, это означает, что либо я мёртв, либо меня взяли в плен. Не могу сказать, в каком конкретно я нахожусь царстве, ведь это письмо из прошлого, а не из будущего. И если я пропал, то лучше не ищите меня. Я отправился помочь одному человеку, но, кажется, не справился. Пис».       Юнги думал, что сможет найти тот бункер гораздо быстрее, но поиски затягивались, потому что он был один и передвигался аккуратно, только в утреннее и дневное время, затаивался в кустах при каждом подозрительном шуме и делал небольшие перерывы, чтобы изучить местность и запомнить её – он ведь он мог быть здесь, но просто забыть. А ещё ему приходилось отвлекаться на подработку и школу, потому что он всё ещё оставался обычным подростком, от которого просто требовали хотя бы посещаемость, если не высокие показатели.       С каждым днём на улице становилось всё холоднее, и говорили, что эта зима будет самой холодной в их стране, и это совсем не радовало Юнги, потому что его куртка не была готова к низким температурным ударам. Не входило в его планы. Скоро уже должен начать выпадать первый снег. Было ясно, что Сокджин уже не выйдет на связь, только если ему не удастся выбраться на свободу, – так рассуждал Юнги, поедая рамен в лапшичной и глядя на телевизор, на котором показывали фильм «Крёстный отец». Он уже даже успел смириться с тем, что Сокджин вообще, возможно, мёртв. Юнги не особо цеплялся за эту жизнь. И затем он услышал по радио, играющему на кассе, как диктор озвучивал короткую сводку новостей. Они говорили, что за последнюю недели они всё чаще стали находить тела людей, замешанных в наркобизнесе, активно разворачивающемся в их городе. Юнги прекратил жевать лапшу, поднял взгляд на радио, но кассир понизил громкость радио, чтобы услышать покупателя. «Твою мать. Нахуй ты отключил шарманку, интересно ведь!» Юнги был рад, что он не жил ни в одном неблагополучном или благополучном районе – он был далёк от всего этого, и такие разборки его совсем никак не касались. Юнги выбросил за собой мусор и снова отправился на поиски. День только начинался.

* * *

      Кажется, уловка Сокджина не вызвала лишних подозрений у наблюдателей. Он сымитировал резкую боль в животе, головокружение и проблемы с речью, он несколько раз отлучался в уборную и делал вид, будто его там тошнило. Проблемы только были с температурой тела – тут он никак не мог на неё повлиять, поэтому приходилось выкручиваться. Сокджин не сказал даже Чихо и Кёну о своём плане, потому что они снова попытались бы отговорить его или случайно выдали взглядами, жестами или словами. Поэтому они начали переживать за него и боялись, что тот мог быть заразным, ведь они не знали, что с ним именно. Когда Чихо искренне выразил свои опасения наблюдающему, тот грубо оттолкнул его и приказал вернуться к работе. Больше за тот день он никак не отреагировал на происходящее. Но Сокджин продолжал свою игру, и со стороны это выглядело так, будто с каждым днём ему становилось всё хуже и хуже. На четвёртый день они сдались.       Сокджину на голову накинули мешок, быстро отсмотрели его, чтобы у него в руках или карманах не было чего-то лишнего, потом вывели из бункера, Сокджин почувствовал свежий воздух и начал жадно глотать его, широко расширяя грудную клетку. Он всё ещё оставался жив – и это было великолепно. Сокджин никогда ещё не сталкивался напрямую лицом к лицу с суицидальными мыслями, но он полюбил свою жизнь ещё сильнее. Настолько сильно, что готов был идти наперекор судьбе. Он чувствовал себя пауком, который случайно упал в стакан со скользкими стенками, поэтому он будет плести паутину, чтобы выбраться наружу.       Под ногами хрустели ветки, над головой перешёптывались деревья и скрипели стволами, а птицы подавали сигналы – «Беги, Сокджин, беги, ведь мир стоит того, чтобы попытаться сбежать!» Пахло почвой, свежим воздухом, влагой. Его продолжали вести, и он старался запомнить маршрут, но выбился из сил, потому что мысли о жизни и о том, что ему следовало поддерживать образ заболевшего, были крепче и настойчивей. Затем его закинули в машину, на руки накинули наручники, и они поехали в неизвестном направлении. Так семья искала его уже или нет? Или они забыли о нём, как только он якобы взошёл на борт самолёта?       Наблюдателю пришлось остановиться, потому что в баке мало бензина, и он вышел, чтобы заправиться, Сокджин выждал несколько минут, а затем упал вниз, чтобы его голова исчезла из окошка машины, немного приподнял мешок и достал из нижнего белья телефон, который он держал отключённым, чтобы не разрядилась батарея. Он включался очень долго, и ему безумно повезло, потому что на кассе была очередь, но тот мужчина время от времени поглядывал на машину и успокаивался, когда видел верхушку мешка. Наконец, мобильный включился, Сокджин быстро нашёл номер Юнги и сразу же отправил ему сообщение. Он всё ещё надеялся на него и понимал, что никто, кроме Юнги, не мог ему помочь. Сокджин даже не знал, как отблагодарит его, если он всё же не отвернётся от него. И ему сразу же пришло ответное сообщение. Сокджин поглядывал мельком в окно, и наблюдатель уже расплачивался. Плохо дело! А с наручниками на руках все действия становились слишком сложными, он отправил ещё несколько сообщений и, отключив телефон, запихнул его обратно под нижнее бельё, натянул мешок и приподнялся, чтобы не вызвать подозрений.       Интересно, а как поступил бы мужчина, если бы их остановил полицейский? Или кто-то по дороге заглянул в их окно и увидел бы человека с мешком на голове? У Сокджина не было времени понять, где он находился, только в памяти, уже с мешком на голове, пытался разгрести завалы: он мог знать эту заправочную станцию или нет? Сокджин в принципе никогда почти и не бывал на заправке, поэтому задача была сложной. И он задавался вопросом: в какую именно больницу они его отвозили? Явно не в какую-то городскую, в свою подпольную больницу? А вот это уже похоже на правду.       Примерно… Сокджин считал, что прошёл час с того момента, как они выехали с заправки и доехали до пункта назначения. Так вот, примерно спустя час они доехали, машина остановилась, мужчина вылез с водительского кресла, подошёл к Сокджину, приказал ему выйти, двери с грохотом хлопнули, и было ясно, что они находились то ли в пустом, то ли в полупустом помещении. Что-то вроде огромного гаража или парковки. Они поднялись на третий этаж (если это и вправду был третий этаж, а не какой-нибудь минус первый), зашли в комнату, и тогда с Сокджина сняли мешок. Он почти ослеп от яркого света, хотя в комнате под потолком висела всего две лампы, которые излучали светло-синий цвет, словно они находились в какой-то лаборатории будущего.       — Этот пацан, — небрежно кинул только одну фразу мужчина и встал возле дверей, сложив на груди руки.       На его слова отозвалась девушка, которая до их прихода сидела за рабочим столом и заполняла какие-то карточки ручкой. В комнате было достаточно светло, но она всё равно использовала настольный светильник. Она, как и подобало всем врачам и людям, связанным с медициной или наукой, была в белом халате, накинутом на повседневную одежду: чёрная карандашная юбка и коричневая рубашка из хлопка. Она сняла очки и быстрым взглядом оценила Сокджина, потом вздохнула, что-то подметив для себя – уж не поняла ли она с первой секунды, что он симулировал? – и встала из-за стола, а потом сказала приказным тоном:       — Выйдите из помещения, мне нужно произвести осмотр.       Мужчина сначала никак не шелохнулся, он выглядел так, словно был роботом, который отправил сигнал с запросом своему владельцу или тому, кто управлял им, а теперь он ждал приказа сверху, разрешения. Вот мужчина ожил, смерил Сокджина грузным взглядом и вышел за дверь, так ничего и не сказав.       Девушка забрала волосы в высоки хвост, а потом закрепила их крабиком, достала из пачки одноразовую маску и надела, затем помыла руки в небольшом рукомойнике, натянула перчатки и жестом пригласила Сокджина присесть на стул. Что теперь будет? Как ему соврать ей, если она и вправду настоящий врач, а не самоучка без лицензии? Наверняка её не просто так наняли в эту организацию: либо изначально не смогла доучиться, либо её выгнали и отобрали лицензию. Сокджин уже знал: от хорошей жизни люди к ним не пойдут на работу, а сам он был круглым дураком, который даже не знал, на что соглашался. Девушка приступила к осмотру, она изучила кожные покровы, попросила приподнять кофту на животе и показать ладони с двух сторон, затем взяла фонарик и попросила приоткрыть рот, осмотрела, затем взглянула на его уши, приблизилась к лицу Сокджина и посмотрела ему в глаза. Сокджин старался не поддерживать зрительный контакт, потому что смущался и понимал, что она, возможно, уже раскрыла его игру. Затем девушка немного приспустила маску, принюхалась, дёрнула бровями, словно сделала неутешительный вывод, и спросила:       — Знаешь, какое преимущество даёт нам нюх?       Сокджин помотал головой.       — Иногда по запаху можно понять, чем болен человек. У многих болезней есть характерный запах. Особенно обоняние должно быть развито у судмедэкспертов, когда им нужно установить, каким ядом отравился человек.       Сокджин замялся.       — Сними кофту полностью.       Он послушался, разделся по пояс и остался стоять, пока девушка слушала его через стетоскоп, прикосновения были ледяными и пугающими, но её пальцы были мягкими и даже тёплыми сквозь перчатки. Сокджин, когда был повёрнут к девушке спиной, разглядывал помещение. Здесь было минимум мебели, но довольно стерильно. Только рабочее оборудование, стол со стулом и компьютером, сложенная ширма, стол для осмотра и какая-то неизвестная Сокджину техника, которая выглядела очень дорого и инновационно. Стены были тёмно-синими, и это создавало какое-то психологическое давление. Затем девушка попросила снова повернуться к ней, послушала, откинула в сторону стетоскоп, замерила давление Сокджина и снова заговорила:       — Так вот от тебя пахнет враньём.       У Сокджина в этот момент сердце ушло в пятки. Конечно, она раскусила его. Девушка смотрела в упор на Сокджина, сидя перед ним на стуле, и о чём-то думала или анализировала. Затем стянула перчатки и маску, выкинула их в ведро с крышкой, распустила волосы и уселась обратно за рабочий стол. Она что-то начала писать.       — Одевайся.       Сокджин послушно надел на себя кофту и встал со стула: сидеть больше не хотелось. Он нервничал и чувствовал себя в западне. Но даже если он соврал, то что ему от этого будет? Ведь он не сопротивлялся, не пытался сбежать или создать неприятности. Однако девушка выглядела спокойной, ощущение, словно она всё ещё думала над Сокджином и причиной, по которой он здесь.       — Мне описывали всё так, словно ты уже при смерти, — не отвлекаясь от карточки, сказала девушка.       Кажется, её звали Джиа, Ли Джиа, если верить её бейджику с маленькой фотографией. Сокджин успел его разглядеть, когда она проводила осмотр.       — Ты учишься? Студент?       — Старшая школа… — неуверенно ответил Сокджин и сложил руки за спиной. Она была настроена на диалог, и для Сокджина это было отдушиной: он хотел поговорить хоть с кем-нибудь, потому что Чихо и Кён были не особо разговорчивыми, они предпочитали молча работать, молча есть и молча ложиться спать. Диалоги происходили между ними крайне редко.       — И что же ты тут забыл? — закончив заполнять какие-то карточки, Джиа сложила их стопкой, несколько раз постучала ими по столу, чтобы выровнять, встала из-за стола, подошла к картотеке, нашла нужный ящик, пробежалась по выступающим табличкам пальцами и закинула туда карточки.       Сокджин не знал, что ей ответить. Он уже окончательно запутался, потому что после вопроса Юнги и его теории о власти Сокджин решил переосмыслить всё. И вправду: у него было ноль причин вступать в картель. И он просто дёрнул плечами – мол, расценивай это сама как хочешь.       Она повернулась к нему лицом, склонила голову на бок, на её лице не было ни одной эмоции. Руки в карманах халата, распущенные волосы, прямая осанка, проницательный взгляд.       — Что с твоими родителями?       — Какими из? — чуть замявшись, уточнил Сокджин.       Джиа улыбнулась, забрав волосы за уши и подошла к подростку ближе.       — Люди, которые о тебе заботились до этого времени, ещё живы?       — После вашего вопроса теперь надеюсь, что да.       — Как тебя зовут?       — Сокджин.       — У меня есть ребёнок, Сокджин. Совсем маленький. И мне страшно за него. Эти люди приносят только разочарование и внушают страх. Но тут платят большие деньги, — тяжко вздохнула Джиа и, вынув руки из карманов, развела их в стороны. Звучало всё так, словно она тоже была здесь в плену, в безвыходном положении. Может, она пыталась понять, объединяло ли их что-нибудь? Пыталась найти что-то общее, чтобы… помочь? — У тебя есть план?       Сокджин аккуратно помотал головой. Джиа говорила тихо, чтобы никто их не услышал.       — И я так понимаю, что ты хотел сбежать по пути сюда? Надеялся, что они отвезут тебя в больницу и ты попросишь кого-нибудь о помощи?       Сокджин снова помотал головой. Он просто искал способ подать сигнал, если бы он только попытался с кем-то заговорить из людей, то могли быть неприятности не только у него. Удивительно, что его телефон никто так и не нашёл.       — Хорошо. Я помогу тебе. Скажу, что у тебя было какое-нибудь отравление, вас наверняка кормят… неправильно, да? А ты пообещай мне, что спасёшься и никогда больше не станешь заниматься чем-то подобным.       Кажется, она знала о Сокджине достаточно информации. И ей можно было доверять, потому что говорила она достаточно откровенно, а её руки были тёплыми. Она знала, что Сокджин был ребёнком (наверняка она считала его ребёнком, не подростком или парнем), который попал во взрослую неприятность, в которой не должен был оказываться. Было ли дело в материнском инстинкте?       Она проводила Сокджина до дверей; перед тем, как открыть её, она накрыла своей тёплой ладонью его запястье и сказала: «Главное не волнуйся. У тебя обязательно всё получится».       — У мальчика было отравление, и чудо, что вы вообще привезли мне его. Вы с ума совсем там все посходили уже, — с наигранной злобой в голосе распылялась Джиа, чтобы сбить с толку наблюдателя. Тот двинул своей нижней челюстью, недовольно поглядывая на девушку, но он всё ещё молчал. — На всякий случай даю вам медикаменты, и проследите, чтобы этот ребёнок вылечился.       Перед тем, как на Сокджина надели мешок, он успел в последний раз взглянуть на Джиа, чтобы хотя бы взглядом отблагодарить её. Только сейчас понял, какую огромную услугу она ему оказала, а он даже не сказал спасибо. Она подмигнула ему и закрыла дверь своего кабинета.       Судьба в лице Джиа говорила ему: ты спасёшься, Сокджин. Ты будешь жить, а Юнги уже совсем близко. Ты. Будешь. Жить.