Ягнёнок и волк

Джули проснулась тяжело.   Голова болела где-то в затылке, тянуло и в висках, и состояние было как в прошлый Новый год, когда она впервые в жизни перебрала на вечеринке. Тогда она тоже проснулась вот так — с тяжёлой головой, с ломотой в каждой косточке.   Только тогда было понятно почему.   Может, заболевает. Она провела рукой по своему лбу — лоб был холодный, обычный. Но что-то определённо было не так.   Лучше бы заболевала.   О других причинах она думать не хотела.   Стоило подняться с кровати — в виске отдало резкой болью. За ширмой кто-то уже возился, женские голоса о чём-то негромко говорили, и каждое слово неприятно отдавалось в черепе. Где-то на кухне зашуршал полиэтиленовый пакет — звук был такой острый, что Джули поморщилась. Пахло чем-то варёным, и от этого запаха к горлу подступила лёгкая тошнота.   Она быстро проскочила между уже суетящимися на кухонной зоне Мариэль и Кристи и пошла в умывальную.   Холодная плитка неприятно лизала босые ноги. Умылась быстро, даже не поднимая взгляда к зеркалу. Стало чуть легче.   Когда вернулась, Кристи заваривала чайник, Мариэль уже куда-то ушла. За общим столом сидела Софи и с аппетитом ела пшённую кашу. Тёмно-зелёный укроп в каше выглядел как лапки раздавленных мух. Рядом на ложке болтался кусочек тушёнки, от которого тянулась нитка жира. Софи зачерпнула, отправила в рот, чавкнула. Опять зачерпнула. Чавкнула.   Джули отвернулась к раковине — к горлу опять подкатило.   Кристи повернулась к ней, не отрываясь от чайника:   — Завтракать будешь?   — Что-то не хочется.   Кристи обернулась полностью. Посмотрела на неё внимательнее.   — Всё хорошо? Выглядишь неважно.   — Да, просто кошмар приснился.   Кристи кивнула, ничего не сказала, вернулась к чайнику.   И в эту минуту Джули почувствовала на себе ещё один взгляд — Софи.   Джули отвернулась.   — Я пойду подышу.   Никто на это особенно не отреагировал.   На крыльце был свежий утренний воздух, ещё не разогретый солнцем. Джули села на верхнюю ступеньку, обняла колени и постаралась дышать ровно. Через минуту стало легче. Голова немного очистилась, тошнота отступила.   Она просидела так, наверное, ещё пару минут, бездумно глядя на дорогу.   Сбоку от неё негромко скрипнула дверь.   Джули повернула голову. С торца больницы открылись двойные двери — выкрашенные в тот же грязно-серый цвет, что и стены, неприметные. За этими дверьми раньше был склад. А теперь — его комната.   Рэндалл вышел, не заметив её — двинулся вдоль больницы по тропинке к дороге. Вместо привычных джинсов и рубашки — спортивные шорты, белая футболка, туго обтягивающая плечи и руки.   Руки.   Воспоминания нахлынули против её воли.   Его дыхание на её шее. Его рука на её коже. Его пальцы, скользящие внутрь.   Всё это накатило за две секунды, пока он сделал пару шагов вдоль стены.   В висках пульсировало. Опять лихорадило. А он шёл к дороге. Спокойный. Безразличный.   Он бы так никогда не сделал.   И не только потому, что между ними ничего не было и он бы не стал вот так лезть к ней в кровать. А потому что он не был таким.   Он не был нежным и обходительным. Он был грубым, циничным и холодным. Это и был настоящий Рэндалл, тот, который сейчас шёл мимо. А тот, из сна — глупый образ, рождённый пошлой книжкой.   И — чтобы окончательно убедить себя в этом — ей нужно было сделать что-то, что доказало бы ей, что между ней и Рэндаллом всё по-прежнему. Так же, как было до.   А как было до?   Она вела себя с ним по-простому. Цеплялась. Навязывалась. И не парилась, мешает ему это или нет.   Ничего не поменялось.   — Эй.   Рэндалл остановился. Обернулся не сразу. Приподнял бровь, посмотрел на неё. Вопросительно.   — Куда идёшь? — спросила она. Постаралась, чтобы голос вышел как обычно — чуть небрежно.   Он ответил не сразу. Помолчал секунду.   — На пробежку.   И отвернулся обратно. Голос был холодный — не злой, не раздражённый, а пустой, такой, каким разговаривают с малознакомым человеком в очереди.   Это был тот самый ровный, пустой Рэндалл, которого она только что мысленно назначила настоящим. И тон у него был именно такой, какого она и ожидала от настоящего.   Значит, не ошиблась. Настоящий — он.   И значит, всё на своих местах.   Эта мысль странно её успокоила и одновременно резанула где-то под рёбрами.   И как раз потому, что резануло — она автоматически, по привычке, чтобы это перебить, сказала:   — Дай мне немного времени!   Рэндалл не остановился. Не обернулся.   — Я не буду под тебя подстраиваться.   И трогаясь, перешёл с шага на бег.   Джули секунду стояла, глядя ему вслед.   Это, в общем, было его обычное поведение. Он никогда никого не ждал.   — Я быстро! — крикнула она ему в спину.   И сорвалась обратно в больницу. В палате — наспех натянула первую попавшуюся майку из рюкзака. Не спортивную — обычную, тонкую. Джинсы — тоже первое, что попалось под руку. Спортивных штанов у неё с собой не было. Кеды, без носков.   Хватило меньше двух минут.   Выбежала.   На крыльце пусто.   Но она знала —   Это была игра.   Он специально быстро убежал. Хотел, чтобы она попробовала догнать.   Мысль вызвала азарт, и она побежала.   Бежать в джинсах было неудобно — ткань натирала с внутренней стороны бёдер уже через десяток шагов. Дыхание сбилось быстро — она не разогрелась, не растянулась, просто бросилась.   Добежала до старого автобуса — того самого Grand Rapids Runner, который привёз пассажиров и так и остался стоять на дороге.   Никого.   Ни перед автобусом, ни за ним, ни внутри.   Он, наверное, дальше. У тропинки в лес.   Она побежала к тропинке.   Знаю я эти уловки. Сейчас сидит где-нибудь за поворотом и ждёт, чтобы я выдохлась и поняла, что зря бегу.   Бок резало. Голова, ещё с утра тяжёлая, теперь стучала в висках с каждым шагом, как будто кто-то изнутри постукивал по черепу маленьким молотком. Перед глазами на секунду поплыло — она моргнула, и ясность вернулась.   Тропинка тоже была пустая.   Джули остановилась. Дыхание свистело. Рука сама поднялась — отлепить майку от спины.   И куда ты убежал?   Глаза зацепились за следы протектора в подсохшей грязи. Здесь он учил её водить. Креативно — выбрал ту самую тропинку, на которой она в первый раз заглохла.   Впереди мелькнуло белое.   Попался.   Джули рванула из последних сил. Лёгкие горели, в висках стучало. Ещё несколько шагов. Ещё. Сейчас.   Пальцы вцепились в ткань.   Не в майку. В простыню. Грязную, перекинутую через ветку. Висевшую тут ещё с прошлого раза.   Тропинка впереди была пустая.   Она стояла одна посреди леса, с прилипшими ко лбу прядями волос, у простыни на ветке, в попытках догнать человека, которого здесь не было.   Что-то у неё внутри перевернулось. Не метафорически. Желудок поднялся к горлу резко и без предупреждения.   Джули успела отвернуться к стволу — и её вырвало.   Стояла, согнувшись пополам, упёршись одной рукой в шершавую кору. Спазмы сводили живот, и каждый отдавал болью в висках.   Вытерла рот тыльной стороной ладони. Выпрямилась.   Лес. Сухие ветки. Тишина без птиц.   Это была не игра.   Он специально быстро убежал. Не хотел, чтобы она догнала.  

***

  Джули не стала заходить в больницу. Пошла сразу домой.   Успеть бы, пока мама с Итаном не пришли.   Не успела.   Подходя к крыльцу, заметила, что входная дверь приоткрыта. На крыльце — два походных рюкзака, поставленных рядом друг к другу. Палатка, скатанная сверху. Котелок, привязанный к боковой петле.   Чёрт.   Стояла секунду на дорожке.   Можно было развернуться. Можно было пойти куда угодно.   Только никто её нигде не ждал.   Джули вздохнула. Поднялась на крыльцо.   Из глубины дома доносился голос мамы — спокойный, домашний:   — Итан, иди мой руки. После дороги — обязательно.   Джули вошла.   Табита обернулась на звук и увидела её. На лице у мамы на секунду застыло удивление — будто она не ожидала увидеть здесь Джули. Будто Джули должна была быть где-то ещё.   Ну. Что ты скажешь, мама.   Табита улыбнулась. Не широко. Натянуто — она в последнее время по-другому не улыбалась.   — Новая причёска?   — Вроде того.   Они стояли в прихожей друг напротив друга. И Джули отчётливо понимала: она не узнаёт эту женщину. А эта женщина, кажется, не узнаёт её.   — Как поход? — спросила Джули, чтобы не молчать.   — Было непросто. Идти долго. Но Итан герой. Ни разу не пожаловался.   Так вот что для тебя героизм, мама. Не жаловаться.   — Да, он такой, — сказала Джули вслух.   Табита кивнула. На несколько секунд между ними повисло молчание — то самое, в котором обе пытались найти, что ещё сказать, и не находили.   — Я наверх, — сказала Джули.   В своей комнате она упала на кровать поверх покрывала. В рту ещё стоял привкус желчи.   Полежала минуту. Потом поняла, что так лежать невозможно.   Заставила себя встать. Пошла в ванную.   Разделась. Взяла мочалку. Намылила. Начала тереть.   Шею.   Плечо.   Ключицы.   Полоску на животе.   Бёдра.   Там, где он её не касался.   Мочалка проходила по этим местам грубо, и кожа быстро становилась красной, и от горячей воды было больно, и Джули это нравилось.   Она перестала тереть только когда вся кожа на тех местах горела. Стояла под струёй, опустив голову, и смотрела, как вода стекает по ногам.   Потом закрутила кран.   Вытерлась. Натянула сухие вещи — широкую майку и пижамные штаны, чтобы ничего не липло.   В дверь постучали.   — Минуту.   Закончила одеваться. Открыла дверь.   Мама.   Стояла в коридоре с какой-то неловкой улыбкой.   — Я тут подумала… Может, помочь тебе подровнять? — Табита указала пальцем на её волосы. — Себя саму не очень удобно стричь.   О да. Именно такие вещи важно замечать, мама. Неровности в стрижке.   — Ладно, — сказала Джули вслух.   Они спустились на кухню.   Табита поставила стул посередине, набросила Джули на плечи кухонное полотенце. Достала ножницы из ящика.   — А где Итан? — спросила Джули.   — На заднем дворе. Возится с птицей, которую мы по дороге нашли.   — Как он?   Табита посмотрела в сторону окна, за которым был задний двор. Помедлила.   — Думаю, справляется.   Табита подошла сзади. Аккуратно перебрала пальцами кончики волос Джули. Чуть-чуть приподняла прядь, посмотрела на длину. Снова опустила.   И вот тут — у Джули внутри что-то мелко вздрогнуло.   Это было странное чувство. Как будто она вспомнила что-то очень давнее — то, как мама стригла её в детстве, когда Джули было лет восемь или девять, и они сидели вот так же на кухне, только на другой кухне, в другом доме, в другой жизни. Та мама, которая стригла её тогда, была другая. И та Джули, которую стригли, была другая.   А сейчас на кухне был кто-то, чьи руки её касались. Эти руки чем-то напоминали ту, прежнюю маму. Но это была не она.   Джули заставила себя сидеть прямо.   Табита начала стричь. Щёлкали ножницы.   — Знаешь, — сказала Табита негромко, — в твоём возрасте я мечтала стать парикмахером, даже пошла на курсы.   — Почему не стала?   — Встретила твоего отца. И сразу стало не до этого.   В горле у Джули сдавило. Она ничего не ответила.   — Но кое-чему всё-таки успела научиться.   Табита ловко работала ножницами. Прядь за прядью.   — Говорят, что вместе с концами отрезают плохое прошлое.   Ну началось.   Джули поняла этот её ход сразу. Это было её "осторожный мамин подкат". Завуалированный способ спросить — что у тебя случилось.   Джули терпеть не могла эту мамину манеру. Эту трусость. Спросить прямо — на это у неё просто не хватало духу.   — Если бы это так работало, — сказала Джули, — я бы брилась налысо каждый день.   Несколько щелчков ножниц прошли в молчании.   Потом — Табита спросила, всё тем же осторожным тоном:   — Как прошёл вечер в больнице?   — Да нормально. Все как обычно.   — Кристи как?   — Ещё хромает, но вроде лучше.   Каждый ответ Джули давала так, как давала бы анкета — не короче, чтобы не было видно, что она закрылась, и не длиннее, чтобы не дать маме повода зацепиться и расспросить.   — Джули. — Табита остановилась с ножницами в руках. Помолчала. — Ты же знаешь, что если захочешь поговорить, я рядом.   — Конечно.   Но я не захочу.   Но вслух она сказала только "Конечно". И Табита приняла — кивнула молча и вернулась к ножницам.   Ещё пара минут. Щелчки.   Наконец Табита отступила. Положила ножницы.   — Готово.   Джули поднялась. Не подошла к зеркалу, не глянула. Стянула с плеч полотенце.   — Думаю, моя причёска теперь выглядит достаточно прилично. Спасибо.   — Не за что, — тихо сказала Табита.   Джули вышла из кухни, не оборачиваясь.   Итан был у себя в комнате.   Джули постучала.   — Можно?   Из-за двери — короткое:   — Ага.   Она зашла.   Итан сидел на полу, у кровати. При её появлении быстро сунул что-то под одеяло — Джули успела заметить торчащую антенну.   Радио.   Она ничего не сказала про это. Села на пол рядом с ним. Прислонилась спиной к его кровати.   Несколько секунд они молчали.   — Что ты с ним делаешь? — спросила Джули наконец. Кивнула на одеяло.   Итан опустил глаза. Помолчал. Потом отвёл одеяло сам, без её просьбы. Старый радиоприёмник лежал у него на коленях.   — Хочу кое с кем связаться.   — И как успехи?   — Пока никак. — Итан пожал плечами.   Замолчал.   — А с кем ты пытаешься? — тихо спросила Джули.   Итан крутил ручку приёмника. Туда. Обратно.   — Сначала я думал… с Томасом.   У Джули что-то в груди опустилось. Томас. Их младший братик, который умер ещё до того, как они попали сюда. Мама с папой почти не говорили о нём. Итан помнил его только по фотографии.   — А потом?   Итан крутанул ручку ещё раз.   — А потом — может, с папой.   Сказал это очень тихо. Так тихо, что Джули поняла: он давно носит это в себе. Не сказал маме. Не сказал ей. Только сидит тут один, на полу, с этим приёмником, и крутит ручку.   — Итан…   Она не знала, что сказать дальше. Чёрт. Что можно сказать.   Итан повернул к ней лицо. И в этом лице у него не было детских слёз, не было капризов, не было ничего такого. Только серьёзный взгляд снизу вверх.   — Джули.   — Что.   — Папа больше не вернётся?   Джули открыла рот.   Закрыла.   — Совсем не вернётся? — повторил Итан тише.   У Джули в горле встал ком. Большой. Острый.   Она хотела сказать "Папа умер. Он не вернётся". Не смогла.   Сидела рядом с ним, на полу, и молчала.   — Мама не говорит, — сказал Итан. — Я её спрашивал.   — Итан…   — А ты можешь сказать?   И вот тут Джули поняла. Поняла, что он именно её выбрал — потому что мама не справилась. А Джули — старшая сестра. Джули должна.   Не из жалости к нему даже. А потому что сама в это до конца не верила. Потому что где-то у неё в голове была надежда. И шанс — хоть один, хоть самый маленький, хоть самый идиотский.   И если она сейчас Итану скажет "папа не вернётся", она это и для себя скажет вслух. И потеряет даже тот маленький шанс.   — Итан, — сказала она наконец. — Я не знаю.   Это было самое честное, что она могла.   Он смотрел на неё ещё секунду. Потом опустил голову.   — Тогда я буду пробовать. — Он кивнул на приёмник.   — Хорошо.   Джули отвернулась. В глазах щипало. Она хотела встать и уйти отсюда — быстро, пока не расклеилась.   Но повернулась обратно.   — Итан.   Итан посмотрел на неё.   Джули не успела ничего придумать. Слова сами вышли:   — Я тоже буду пробовать.   В его глазах — на одну секунду — мелькнуло что-то, чего у него уже давно не было. Не радость. Просто — что-то. Кусочек надежды.   И ради этого кусочка она бы сделала что угодно.   — Хорошо, — сказал Итан.   Она подвинулась к нему ближе. Притянула его за плечо. Он не сопротивлялся — наоборот, ткнулся ей в плечо своей макушкой. От него пахло детским потом и пылью.   — Мы что-нибудь придумаем, — сказала Джули в его волосы.   Итан кивнул. Лбом в её плечо.   Из приёмника шёл слабый шум помех. Никто на той стороне не отвечал.   Джули закрыла глаза.   Я что-нибудь придумаю.