В плену уродливой тишины (18+)

      Я стряхнула с себя остатки сна, выпрямилась, размяла затекшую спину и открыла пассажирскую дверь. Под кроссовками громко хрустнула щебенка. Передо мной раскинулся дом — большой, но простенький на вид, выстроенный из красного кирпича с графитовой черепицей. Длинный деревянный забор, потемневший от дождя, обрамлял почти всю территорию.       Дождь почти прекратился, но если верить прогнозу погоды, ночью снова пойдет.       Феликс вылез последним, небрежно заправляя рубашку в дорогие штаны. Мы направились к дому. У подножия лестницы стояли глиняные орлы с острым, недобрым взглядом и расправленными, вздернутыми к небу крыльями.       Мужчина по имени Дин шел впереди нас. У дальней двери — вероятно, кладовая или сарай — я заметила собачью будку. Из нее торчала толстая цепь, а когда мы подошли ближе, изнутри раздался грозный рык.       Хозяин вставил в замок ключ, почти вплотную прижавшись к двери, будто не хотел, чтобы кто-то видел, как он это делает. Через мгновение замок щелкнул, и дверь открылась с тягучим скрипом. В лицо сразу ударил яркий свет, заставляющий поморщиться.       Мне показалось немного странным, что свет в прихожей горел, хотя хозяин какое-то время отсутствовал.       Мужчина снял с себя мокрую шляпу и повесил на оленьи рога, приколоченные к стене, когда мы вошли внутрь. Служили они, видимо, ключницей или вешалкой: на рогах висели еще две шляпы и огромная связка ключей — штук двадцать, не меньше.       В доме пахло чем-то жареным. Картошка? Бекон? Запах был неярким, больше похожим на шлейф после того, как кто-то похозяйничал на кухне накануне.       — Обувь можете не снимать, я все равно собирался завтра помыть полы, — сказал он, стягивая с себя рубашку и оголяя руки: из рукава черной футболки тянулись колючие ветви терновника — вплоть до самой кисти. Тату было не новое, явно били много лет назад: краска побледневшая, тату от времени уже успело чуть поплыть. Между шипами я также разглядела старые шрамы.       Вытирая мокрое лицо платочком, хозяин дома заметил, что я рассматриваю его бицепсы, но ничего не сказал.              — Проходите туда, — он указал рукой вперед. Судя по всему, там находилась гостиная. — Погрейтесь пока. А я быстро схожу переодеться. И для вас принесу чего-нибудь.              — Спасибо, — я сжала в руках довольно толстую папку со сценарием внутри, что захватила с собой.       Мужчина кивнул и наконец полноценно взглянул на меня. Всего второй раз с тех пор, как мог лицезреть меня в машине, в полутьме, под проливным дождем. И на этот раз в глазах читалось нечто странное: он будто был чем-то удивлен или узнал в моем лице кого-то. А возможно, мне просто показалось.       Снова…       У меня диагностированы несколько расстройств психики. И сразу — нет, я не безумна. Просто мое настроение и ментальное состояние оставляют желать лучшего. Я крепко сижу на нейролептиках, убеждая себя, что этого достаточно, хотя с недавних пор поняла: это не так.       Благодаря им я держусь на плаву, но ровно до тех пор, пока я не остаюсь одна. До сильнодействующих антидепрессантов я так и не добралась. Внутри меня жил страх: я боялась не выдержать их действия, и в то же время страшилась той пустоты, что неминуемо обнажится, когда они перестанут действовать. Я отложила это и сказала себе: «Сейчас не время. Впереди экран, тяжелая работа и чужие ожидания». И решила справляться сама.       Прохаживаясь на задворках сознания, я даже не заметила, как исчез мужчина, только что стоявший возле меня. Мы двинулись в гостиную. Над арочным проемом колыхалась деревянная занавеска — бусины мягко постукивали друг о друга, стоило лишь сквозь них пройти. В гостиной было одновременно уютно и странно. Здесь ценили не роскошь, а характер. Над камином висел череп буйвола с пустыми глазницами, украшенный ленточками и перьями.       Мне думалось, он живет здесь один: я не заприметила ни одной вещи, за которой угадывалась бы женская рука. Но тут же одернула себя — с каким пор я так стереотипно мыслю? Девушка могла купить что угодно, верно? К примеру, те мрачные огромные часы, висящие над пустым камином, или номерной знак штата Техас, вмонтированный в одну из дверей на втором этаже.       Мне нравились вещицы с прошлым. Те, что помнят больше, чем положено. Незримые свидетели чужих жизней.       — Здесь немного жутковато, согласны? — пробормотал Феликс, обводя взглядом комнату и потирая плечи, к которым прилипла белоснежная рубашка. Голос его прозвучал слишком громко в этой давящей тишине.       Маг подошла к камину из белого камня и стала присматриваться к рамкам, в которых обычно ожидаешь увидеть счастливую семью или что-то подобное. Но на фотографиях были запечатлены только кукурузные поля, красивые закаты и животные: птицы, коровы, лошади, даже куры. Но один снимок все же выделялся: он в обнимку с черным малышом ротвейлера: пасть открыта, розовый язык свисает вбок. Похоже, это тот самый пес, что сейчас спит в будке при входе, только за это время он уже здорово вымахал, если судить по его грозному лаю.        — Ну, как вы? Согрелись, ребята?       По затылку до самых пят прокатилась волна мурашек, когда я услышала неожиданно возникший голос за спиной. От этого низкого баритона, разорвавшего тишину, я вздрогнула всем телом. Резко обернулась.       Передо мной стоял Дин. Наш спаситель. Сухой. В чистой белой футболке без принта и джинсах. Волосы чуть влажные. Рубашку он решил не надевать. А зря: теперь пялиться на его шикарное, крепко сложенное тело.       Я не слышала, как он подошел.       — Да, мы почти согрелись, спасибо, — мои слова звучали немного скомкано. Я вежливо улыбнулась ему. Он мне тоже. И перевел взгляд на Феликса. В этом мужчине было что-то особенное, самобытное. Что — я не могла описать словами.       Дыхание неожиданно сперло, когда в памяти созрели образы призраков прошлого, от которых я уже который год бежала.       Мысли снова бежали быстрее меня. Страдаю этим расстройством уже три года. Оно начало подавать симптомы сразу после колледжа, который я так и не окончила. И до сих пор сопровождало меня, как верный пес.       — Хотите чаю? Или чего-то поесть? — Дин упер руки в бока и улыбнулся. Он так много улыбался. У него была на удивление милая улыбка, никак не вязавшаяся с его грубым, чопорным внешним видом.       — Там, на кухне, есть жаркое по-деревенски и яичные конвертики с сыром и мясом, — он почесал лоб, затем снова вернул руку на талию. — Вы ведь такое едите, да? — уголок его рассеченных шрамом губ едва заметно дернулся, словно он хотел улыбнуться, но в последний момент передумал.       Когда он говорил, а не молчал, Дин был довольно приятным молодым человеком. В нем было что-то обманчиво спокойное.       — Яичные конвертики? — переспросила высоким тоном Магдалена, и я безмолвно взмолилась, чтобы она не ляпнула чего обидного. — Вы что, шутите? Я весь день мечтала именно о них! — она вся просияла, сложив руки в молитвенном жесте. — И вот тебе вдруг, ни с того, ни с сего, предлагает их незнакомец, которого ты встретила ну вот совсем недавно! Видите? Вселенная работает. Она слышит нас! — эти слова уже были сказаны для наших с Феликсом ушей.       Маг обожала эзотерику. И изучала все, связанное с этим. Ее запястья стягивали ни меньше двадцати разномастных браслетов и фенечек, как она утверждала, с магическими камнями.       — А я не отказался бы от жаркого, — хмыкнул Феликс, потирая друг о друга руки, как муха лапки.       Дин кивнул, несколько расслабившись, и жестом указал в сторону кухни. Там было темно. Что понятно — мы ведь только вошли в дом, а кроме Дина тут никто не жил.       Он дождался, пока мы двинемся, и повел нас за собой, как экскурсовод. Честно говоря, я бы тоже не отказалась от... да от чего угодно — я не ела с самого утра. Успела только в машине выпить отвратительный холодный капучино в жестяной банке.       Дин щелкнул выключателем, и кухня вспыхнула бело-желтым светом. Здесь было куда поярче, чем в гостиной. Раковина пустовала и блестела от чистоты. Вся посуда была аккуратно — возможно, слишком — разложена на плюшевом кухонном полотенце и сохла. А он хозяйственный, подумала я. Люблю таких мужчин.       У окна стоял овальный стол. Но комнату разделяла еще барная стойка, что тоже вполне себе могла сойти за место для трапезы.       Мы уселись за нее, и я бросила сценарий на стол.       Мне хотелось почувствовать себя где-то в придорожном баре. Фантазировала, что сейчас наш спаситель нальет мне не кофе или чай, а стакан чего покрепче. Я разом осушу его, а потом Дин подсядет ко мне поближе и заверит, что больше никто никогда не сделает мне больно. Что он ангел, а не человек, который наконец-то отозвался на мои молитвы и отведет меня туда, где всегда хорошо. Я отряхнула себя, возвращаясь в реальность.       Иногда я спасалась алкоголем. Плохая привычка, от которой я так и не избавилась.       Дин подошел к плите и стал разогревать на сковороде жаркое, регулируя газ под ней. Осторожно засунул в микроволновку тарелку с мясными конвертиками — как будто боялся, что она может взорваться. Все его движения были сдержанными. Лишены какой-либо резкости, судорожности. Бывают мужчины взбалмошные, колкие на слова, инфантильные. Дин был полной противоположностью всего перечисленного.       Слева от кухонного окна висели какие-то сухие травы, перевязанные красной нитью. Рядом с ними — ржавая подкова и тоненький ловец снов. Казалось, он потомок индейцев, ведьм или просто человек с очень интересным внутренним миром. Этот Дин все больше и больше импонировал мне.       Он подал нам по кружке — все разной высоты и формы, ни одной одинаковой. Поставил их перед нами с легкой улыбкой.       — Значит, вы — актеры? — спросил он. — Правда актеры? Настоящие? Снимаетесь в фильмах?       — Правда актеры, — самодовольно подтвердил Феликс, сложив пальцы замком и кивнув пару раз. — Правда пока еще не снялись в действительно стоящих картинах. Мы на пути к этому. В прямом смысле и переносном.       Дин бросил в чашки по бумажному пакетику, извиняясь, что не предложил ничего другого. Сказал, что сегодня как раз закончился кофе. Как заварной, так и растворимый. И еще не успел купить. Белый чайник с рисунком черных гвоздик тем временем нагревался на печи под языками пламени.       — Да, когда доберемся до Калифорнии, нас обязательно возьмут. Так нам сказали. Мы хорошо выступили в театре в прошлом месяце, и нас там заметил один режиссер. Он ознакомил нас со сценарием и позвал на прослушивание. Представляете? — глянула на меня. — Всех троих.       Пока она говорила, вечно трогала пальцами подбородок и не спускала с Дина пристального, хищного взгляда. Дин кивал и вежливо улыбался ей, но затем его взгляд скользнул по мне — почти незаметно — и вновь вернулся к лицу Магдалены. На свету его глаза казались еще светлее, а ресницы такие длинные и густые, будто накрашены тушью. Я пригладила подол белого платья, что надела в дорогу. Чувствовала ладонью, что оно влажное. Одежда ужасно медленно сохла, а ведь кое-кто обещал принести нам другую, чтобы мы могли переодеться. Напоминать об этом ему я не стала.       — И машина, значит, вам все испортила, да? — Дин однобоко ухмыльнулся, упираясь одной рукой о стойку, вторую кладя на шею, разминая мышцы.       Я смотрела на подругу, но чувствовала его взгляд, даже не глядя на него. Когда повернула голову — наши взгляды встретились.       Внутри, между легкими, что-то задвигалось. Нет, не бабочки. Скорее пчелы. Рой злых, рвущихся наружу пчел. Пока зрительный контакт не прервался — они все бушевали.       — Ага. А стоила машинка моя немало, между прочим! — жаловался Феликс, размешивая ложкой чай, задевая стенки кружки. — Черт бы ее побрал.       Когда Магдалена возобновила прежнюю тему про фильмы, карьеру, будущее, я взглянула на свои руки: ногти отросли, и мой черный маникюр выглядел ужасно. На указательном пальце все еще красовалось кольцо отца — его подарок мне на двадцатилетие. Мне хотелось выбросить его еще вчера после нашей ругани. Мы плохо ладили, но я знала, что он любил меня. Где-то в глубине души. В перерывах между побоями и желчными словами о том, что я бесстыдница и шлюха, раз собираюсь и дальше сниматься в кино.       «Это сделает из тебя шлюху, ты понимаешь?» — гневался отец, когда я высказала ему свое стремление стать профессиональной актрисой. Он попытался замахнуться на меня, как делал часто в детстве, но понял, что терпеть я больше не стану. Как терпела всю жизнь моя мать. До самой ее смерти. До ее самостоятельного ухода из жизни…       — О чем думаешь, Райли? — послышался низкий голос Дина.       Я поморгала, возвращаясь на кухню и выплывая из вязких воспоминаний моего загубленного детства. Передо мной — красивое лицо с однобокой улыбкой. Лицо Дина.       Я невольно всполошилась, дернув головой назад, когда чья-то рука пролетела перед моим носом.       — Земля вызывает Райли! Ау!       Маг и Феликс покосились на меня, качая головой, фыркая и поедая свои блюда, уже стоящие перед ними. Еда на тарелках шипела, как потухший костер — такое горячее было то, что им предстояло съесть.       — Ты чего зависла? Рубильник перегорел? — подкалывала Магдалена, вонзая вилку в слоеный омлет с мясной начинкой внутри.       — Витает в облаках, — добавил Феликс, аппетитно жуя, — как обычно.       Его волосы почти высохли. Одна сторона кудрявых каштановых волос заправлена за ухо с серьгой — черная бусинка.       Я опустила глаза. Передо мной стояла тарелка с жарким. Запах был таким, что у меня свело в скулах. Желудок вымаливал дать ему хотя бы немного еды.              — Приятного аппетита, — доброжелательно сказал Дин, упираясь локтями в стойку прямо передо мной.       Когда я нахмурилась, он выпрямился и отошел. Видимо, подумал, что нарушает мое личное пространство. Но меня беспокоило не это, а кое-что другое: мое имя.       Он его назвал.