В плену уродливой тишины (18+)

Ночью мы не спали. Дин видел, что мне страшно засыпать и оставаться одной после сегодняшних событий. И почти до самого рассвета мы провели на кухне, играя в карты и выпивая. — Эй, ты только посмотри! — Дин со стуком поставил ярко-зеленую бутылку на стол. Пиво вспенивалось у горлышка. Он наклонился и все слизал. И с легким щелчком скинул мне три карты. Я снова выиграла. — Оо, ну нет! — Дин побеждено застонал. — Это уже совершенно не смешно. Я и так проиграл дважды. И, похоже, третий раз — не за горами. Дин сощурил один глаз, глядя на меня с усмешкой. Он был изрядно пьян. Шрам на его щеке скрутился в неглубокую ямку. Я изо всех сил старалась выкинуть из головы картины сегодняшнего дня: телефонный звонок, а затем Феликса и Маг. Хотела думать, что они сейчас в лучшем мире. Пусть земля им будет пухом. — Ты определенно прав, — сказала я и не спеша вытянула две карты. Бросила их на стол с насмешливым шлепком, накрыв его комбинацию. — Вот и все. Вы, мистер Хардинг, снова повержены. — Наклонила голову набок, а губы сжались в тонкую, жалостливую линию. — Надеюсь, вы не будете ночью плакать в подушку. Но я знала, кто точно будет. Я. — Я закрою дверь, чтобы ты не слышала, — поддержал шутку он, скидывая оставшиеся карты на стол, зная, что эти три несчастные карты в его руках ему уже никак не смогут изменить положение игры. — Кто тебя научил так играть? Сама научилась? Дин положил локти на стол, схватил бутылку пива и сделал два огромных глотка, издавая усладный звук. — Отец. Очень давно, — ответила я без улыбки. — Да? — Дин начал собирать карты, пристально взирая на меня и покусывать уголок губы. — И что, у вас хорошие отношения? Я потянулась за бутылкой пива. Не столько чтобы смочить горло, сколько чтобы выиграть несколько лишних секунд на раздумья. — Нет, — сомневаясь, сказала я. — Я бы их такими не назвала. Натянутые. Часто ссоримся. Дин кивнул, не переставая изучая меня. — И… это все? Или есть еще что-то, что ты бы хотела мне рассказать? — Дин ухмыльнулся, но потом вскинул руки в знак капитуляции. — Если ты хочешь, конечно. Или вообще, если есть что еще рассказать. Я ни на чем не настаиваю. Алкоголь сделал меня спокойнее. Тело снова расслабилось, как всегда бывало. Мысли замедлили ход, и теперь не скреблись наружу из черепной коробки, а тихо, как придорожная пыль, осели на дно. — У нас довольно плохие отношения, на самом деле, — призналась я, коснувшись пальцами желтых бегоний, растущих в горшке. На кухонном подоконнике было столько всего интересного, что мне хотелось все рассмотреть получше. — Иногда он мог поднимать на меня руку, а я терпела. Так продолжалось много лет. Я отвернулась от черного окна — за ним, где-то там, вероятно, до сих пор скрывался маньяк. Новости мы до сих пор не включали. Надеялась, его поймали и взяли под стражу. Пока я здесь, я хотела чувствовать себя в безопасности, если это еще вообще возможно: моя тревожность разрослась до такой степени, что теперь мне стоило больших усилий даже заставить себя думать (вернее, уже фантазировать) о работе своей мечты, что еще недавно казалось вполне осуществимым. Я хотела стать известной актрисой, покорившей своей игрой зрителей по всему миру. Я стремилась к этому весь последний год. Упорно работала. И теперь все летело в тартарары. — А теперь? — Теперь нет, — монотонно сказала я, избегая, насколько это возможно, мыслей, что мне снова придется вернуться в родной дом. — Я рад это слышать, — произнес он так тихо, что слова едва долетели до меня, и поднялся на ноги. Деловито, по-хозяйски достал из холодильника несколько яиц, репчатый лук и помидоры. Рубашка натягивалась на его спину. Я не могла ответить взгляда. Даже в плотной одежде каждый мускул его тела был хорошо очерчен. — И больше не буду надоедать тебе вопросами, — пропел он. — Лучше давай я приготовлю нам омлет. По моему любимому рецепту. — Да? И что особенного в этом твоем рецепте? — Я не говорил, что он особенный. — Уголки его губ стремительно потянулись вверх. — Я сказал, что это мой любимый рецепт. Он снял со стены старую нарезную доску с картинкой веселого цыпленка, в лапке у которого был половник, и начал ловко кромсать лук. Цыпленок был весь изрезан глубокими царапинами — эта доска много лет верой и правдой подвергалась частому использованию. В этом не было сомнений. Это было хорошо видно. Мерный, шипящий звук жарки овощей на сковородке мягко убаюкивал. Хотелось спать: я с трудом держала веки открытыми, то и дело обхватывая ладонями холодную бутылку пива, чтобы хоть как-то взбодриться. Не помогало. За окном стало почти светло: небо покрылось тонкой голубой пленкой, предвещая скорое утро. А мы просиживали штаны на кухне и готовили омлет. Вот так. Я зевнула, прикрыв рот ладонью. Поставила бутылку на стол после очередного глотка, протерла глаза, и с леденящим ужасом заметила, что Дин стремительно несется ко мне с огромным, острым ножом в руке. Широкое лезвие ножа сверкнуло в свете люстры. Сердце билось о грудную клетку и сжималось. Душа мигом покрылась инеем. Я чуть не подавилась слюной и замерла, готовясь получить удар в горло и захлебнуться кровью. Дин остановился у стола. — Порежь мелко сыр, ладно? — Дин поставил кухонный нож рядом со мной и вручил кусок сыра, перемотанный пищевой пленкой. — А я пока прослежу, чтобы не перегорело ничего. И убежал к плите. Я остолбенело посмотрела на нож, который теперь лежал в моей ладони, и заморгала. Господи… Я потрясла головой и приступила к работе: сняла до половины с сыра пищевую пленку и начала медленно резать с дрожью в руках. Во мне вспыхнула злость за то, что я такая законченная паникерша. Еле удерживалась от того, чтобы не стукнуть себя этим сыром по голове. — Ого, не хотелось бы мне оказаться на месте этого сыра, — Дин обернулся. Лениво крутил в пальцах лопаточку, широко. Но его улыбка вмиг слетела, когда он неуклюже обжегся о накаленные края черной сковороды — Черт! Твою мать… — Он стиснул зубы и поморщился, соединяя губы в прямую линию. Пристально стал разглядывать место повреждения, дуя на покрасневшую кожу. Я покачала головой и кичливо ухмыльнулась: — Аккуратней, малыш, иначе придется тебе довольствоваться поздним ужином с перебинтованными руками, как у древней мумии. Малыш? Что? Зачем я это вообще сказала? — Малыш? — с неподдельным изумлением переспросил Дин — Забудь. Это было странно, — со спущенной усмешкой отмахнулась я, убирая волосы за спину и сгорая от стыда, готова провалиться сквозь землю. Дин сказал, что ему понравилось. Я ничего на это не ответила, лишь поспешно спросила следующее, лишь бы эта тема осталась позади: — Так хватит? Я указала кончиком ножа на доску. Нарезав половинку ароматного сыра Чеддер, я не упустила шанса полакомиться им в чистом виде, когда нарезала. Идеально соленый, идеально сливочный. — Хватит, — он стукнул лопаткой о сковородку и подошел, чтобы забрать доску. Высыпал все это равномерно сверху на блюдо и накрыл крышкой. — Вот так! Осталось подождать. На кухне снова воцарилась тишина. Все звуки жарки остались запертыми под крышкой. — А это что? — я заметила стеклянную банку в углу подоконника. Внутри — сухая земля, окурки и… пара сим-карт? Они были прижаты к стенкам стеклянной банки: красные и розовые, все сломанные. А еще что-то красное на банке. Отпечатки пальцев. Это была кровь. Никак иначе. — О чем ты? — Дин посмотрел в том направлении, куда смотрела я, но не сразу понял, о чем именно я говорила. — Ты… про это? — он потянулся и схватил банку. И разглядывал ее так, будто и сам впервые ее видел. — Да, и на банке… — я замялась. — Кровь, — назвать это вслух. — Кровь, — спокойно, без колебаний, закончил за меня он, и я непроизвольно вскинула брови на столь прямой ответ — Да. Это кровь. Но не моя. Дин поставил банку на стол и смотрел на нее, как на пламя свечи, что приковывает внимание. — Это кровь рыбы. Неделю назад я купил рыбу, чтобы приготовить себе ужин. Разделал ее и схватился, видимо, кровавыми руками за банку. Пожал плечами. — А внутри… это мои старые сим-карты и прочая чепуха. Дин поднес пальцы к губам и провел по ним в задумчивом жесте. Рот приоткрыт. — О чем ты задумался? — спросила я после минутной паузы. Дин все еще смотрел на банку. — Что? — он вернулся в реальность и взглянул на меня. — О, нет, нет, — простодушно улыбнулся он. — Вспоминал кое-что. — Что-то важное? На его лице сохранялась улыбка, но уже другая — больше похожая на хитрый оскал лисицы. — Уже нет. И он встал, оставляя банку на столе, и пошел накладывать нам омлета. Будто этого разговора и не было.