В плену уродливой тишины (18+)

День был довольно приемлемым, когда мы наконец вернулись домой. Солнце не жарило, и пот не стекал с нас потоками, подобно горным рекам, стекающим с горных хребтов. Хоть мы и провели ночь в мотеле и даже смогли выспаться, я совсем не чувствовала себя бодрой. Ноги ныли и гудели. Как и голова. Мы до сих пор были облачены во вчерашнюю, траурную одежду. Дин снял галстук и пиджак — теперь они бесполезным грузом болтались у него в руке. Когда мы ввалились в гостиную, я первым делом сбросила тесные туфли на высоком каблуке. Босые ступни ощутили прохладный пол паркета. Блаженное ощущение: когда снимаешь туфли, и каждая мышца благодарит тебя. Дин хотел пойти в ванную первым, и я пропустила его вперед. В дороге он уронил себе на рубашку хот дог, и теперь он него пахло кетчупом и потом. И до приезда домой мечтал как можно скорее попасть в ванную, жалуясь на гадкую вонь. Я сказала, что он идеален в любом виде, на что он скромно улыбнулся, почесал бровь и скрылся в ванной. И ответил, что идеальных людей не бывает. Пока он возился там, я решила подняться наверх. Нужно было заранее выбрать, что надеть после душа. «Может, мои любимые светло-голубые джинсы клеш? Нет, в них будет жарко» — размышляла я. Добравшись до верхней ступеньки, я заметила приоткрытую дверь комнаты, куда меня однажды сопроводил Дин, позволив воспользоваться своим компьютером — центральная дверь между его и моей комнатами. Внутри ничего не было, кроме двуспальной кровати, компьютера и пары картин. На одной из стен висела картина: индейская женщина с янтарными глазами и толстой косой, которая выглядела как настоящая. Дин сам сшил ее. У него был настоящий талант. Я зашла внутрь. Решила, что он не будет против, если я еще раз воспользуюсь компьютером. Нужно было проверить почту. Новые сообщения. Отвечать я никому не собиралась. Я так и не поняла, что значили те грубые смс в мой адрес. Возможно, безграничное отчаяние и боль матери Маг требовали кого-то обвинить. Чтобы не винить себя. Пока система загружалась, я уставилась в черный экран, а затем быстро навела курсор на иконку браузера. Ввела свои данные. Пальцы порхали над клавиатурой. Пока грузилось, положила вспотевшие ладони на колени. «Не удается найти пользователя». Попробовала снова, внимательно вводя каждую букву и цифру. Нажала «войти» — но результат тот же. Мой профиль был удален. Но как так, подумала я. Я же заходила совсем недавно, и все прекрасно работало. — Что за бред, — прошептала я, закрывая вкладку и переходя на другую — на сайт почты. Быстро ввела данные. Загрузка. «Не удалось войти. Неверный логин или пароль». Нервы начали сдавать. Я уставилась в экран, не зная, что еще предпринять. Восстановить ничего не могла — не было телефона, куда бы пришло уведомление. И сим-карты тоже не было. Как же я не додумалась ее сохранить! Телефон разбился вдребезги, но карта вполне могла уцелеть. Она бы сейчас спасала положение. Ладно, может, к лучшему, что соцсетей больше нет. Интернет приносил только боль. Именно там мы набирались половины того дерьма, что потом несем с собой годами: буллинг, зависимость, переходящая в манию. Все это тянулось оттуда. — Проблемы? Я ахнула и подпрыгнула на стуле. Внутри все похолодело, будто мне внутривенно ввели солевой раствор. — Прости, — сказал Дин, отталкиваясь от дверного проема. Босой, только что из душа. — Не хотел пугать. А ты… чего здесь делаешь? — лукаво щурясь, спросил он. Он согнул и разогнул руку в локте, потирая плечо — будто готовился выйти на ринг. У Дина были все данные для регбиста. На нем была льняная белая рубашка. Прямо как у дедули. Но ни один дедуля не выглядел бы в ней так сексуально. — Извини за вторжение. Хотела проверить сообщения. Но, кажется, забыла пароль, — я выключила компьютер и встала со скрипучего стула. — А ты... случайно не трогал ничего? — Трогал, — сказал он прямо. В животе запорхали тревожные бабочки. — Да. Я разок покопался в твоих смс, — Дин вытер остатки воды с шеи, сложив руки на груди. — Потому что не хотел, чтобы тебя донимали угрозами. И винили в смерти друзей, когда ты не виновата. — Откуда ты знаешь, что меня обвиняли в смерти Маг и Феликса? — усмехнулась я, пытаясь скрыть нервозность. Обошла его, направляясь к двери. Дин закрыл ее перед моим носом. Его лицо стало непроницаемым, кирпичным. — Знаю, — после паузы сказал он, упираясь рукой в дверь. — Не трудно догадаться. — Ты читал мои смс и прежде, — уверенно заявила я, смотря ему прямо в глаза. — Допустим, — признался он без тени смущения. — А что? Тебе есть, что скрывать? Его губы изогнулись в насмешливую улыбку. — Это моя личная территория. Я дернула ручку, но дверь не шевельнулась ни на дюйм под его весом. — Дай мне выйти. — Райли, мы заодно, помнишь? — в голосе Дина зазвучала злость. — Теперь все мое — твое, а все твое — мое. Ты сама мне это говорила! Разве нет? Голова заболела сильнее. Я не знала, что ответить. Да, я считала нас командой. Доверяла ему. Но были вещи, которые принадлежали только мне. — Да, но... — Но! — фыркнул Дин, перебив меня. Лицо его покраснело. За окном, где-то вдалеке, завелась бензопила, и мне вспомнился жуткий персонаж из фильма «Техасская резня бензопилой». — Да, Дин, — я опустила ладонь ему на бицепс и слегка сжала. Он был тверд, как камень. — Везде есть «но». Давай сейчас угомонимся и просто забудем об этом. Все равно мои профили уже удалены. Нет смысла больше говорить об этом. Дин сжал челюсть, прожигая взглядом пол. Затем резко распахнул дверь — и волосы взметнулись от потока воздуха. — Никогда больше так не говори, — его голос прозвучал как удар. Он вышел из комнаты, и уже с лестницы прокричал: — Через полчаса будет готов обед! Освежись и спускайся. Прозвучало ли это как приказ? Пока я одевалась в ванной, до меня донесся запах пиццы. Прямо как из кафешки «У Майли», где я частенько просиживала штаны до рассвета — оно работало круглосуточно — и обжиралась пиццей. Пыталась заглушить плохие мысли. На самом деле я любила жизнь и хотела жить. Просто не знала, где брать на это силы. «Упавший духом гибнет раньше срока». А раньше срока я умирать не собиралась. — Пицца готова, — объявил Дин, встречая меня у кухни. Развел руки в стороны, словно клоун после циркового номера. На одной руке — прихватка в виде петуха, вокруг талии — повязан темно-серый фартук, весь в муке. — Зачем заказывать, когда можно приготовить самому? — Верно, — я улыбнулась. На мне была укороченная футболка. Лето как-никак. Я изнывала от жары, и мысли о вульгарности интересовали меня не столь сильно. Дин и сам расхаживал в распахнутой рубахе. Все равно рядом никого. Дин никогда не ждал гостей. — Попробуй, — Дин отрезал кусок, подул и поднес к моим губам, подставив ладонь. — Вкусно? Я прожевала и сразу потянулась за еще одним кусочком. Дин усмехнулся, расплывшись в улыбке. — Дин, перестань! — я картинно закатила глаза. — Ты ведь уже знал знал, что я скажу. Ты чертов кулинарный бог! Когда я заняла место за столом, ветер из окна приятно обдувал разгоряченные щеки, словно кто-то ласкал тебя теплыми пальцами. На горизонте, за окном, садилось красное солнце, унося за собой последние бледно-золотистые лучи. — Вот, держи, — Дин поставил передо мной тарелку. Закрыл ногой дверцу печи и уселся напротив. — Спасибо, — сказал я, но мой голос потонул в пронзительном крике петуха. Дин медленно повернул голову в сторону окна. — Наверное, пришел из того ранчо, — предположила я, поедая самую вкусную пиццу в жизни. — Думаешь, я монстр? — неожиданно спросил Дин. Я подняла на него глаза: он смотрел на пиццу в своих руках и пощипывал ее. Взгляд — поникший. — Почему я должна так думать? — спросила я, но мысленно уже ответила себе: Сиху. Его поступок. Его жестокость. Я поднесла к губам свернутую в трубочку пиццу и откусила сразу половину. Чем больше еды во рту — тем больше времени на ответ в неловкой беседе. Лайфхак. — Сиху, — пояснил он. — Собака моего отца. Проглотив то, что и так разрослось во рту слишком долго, я потянулась за салфеткой. Вытерла губы чрезмерно тщательно, и только потом заговорила: — Да, я помню. Мне... очень жаль ее. — Мне больше нечего было добавить. Если я жалела эту собаку, то, соответственно, осуждала его поступок. — Но и тебя мне тоже жаль. Что тебе пришлось из-за ревности к отцу и причиненной тебе боли пойти на такое. Часы в гостиной громко тикали. Звук был назойливым, словно кто-то влажно цыкал языком. — Знаешь… когда я отравил ее, я не чувствовал жалости, — на выдохе произнес он, пялясь в стол. — Даже когда она задыхалась в крови и билась в конвульсиях, забрызгивая пол рвотой. Стук часов отдалялся, как если бы мне на голову надели стеклянную банку. По затылку пробежали мурашки. — Сначала я хотел зарубить ее топором, а останки сложить в постели отца. Но потом подумал, что это было бы слишком... — Он искал слово. Я надеялась, он дальше последует слова жалости. — Слишком грязно… С пиццы соскользнул кусок колбасы и упал на тарелку с тихим стуком.