В плену уродливой тишины (18+)

Шрамы становились бледнее и синели, когда мне было холодно. Один — от Честера, все остальные — от Дина. Я не могла не заметить, что самый первый шрам — тот, что Честера — Дин перечеркнул ножом в тот день, когда изуродовал меня. Словно заявляя на меня свои права. Мое лицо напоминало лунную поверхность. Но я привыкла. Теперь внешнее совпадало с тем, как я себя чувствовала внутри. В круглом зеркальце, что принес мне Дин — теперь, когда я урод, он позволил мне пользоваться зеркалом, — я поймала свое отражение, поправила плотную косу и отбросила за спину. Рядом лежала книга — сегодняшний дар мне. Я попросила «Грозовой перевал», когда Дин спросил, какую книгу я хочу. Сказала ему: «Привези мне историю о мести, которая сожрала своего творца». Я не сказала прямо, но довольно ясно намекнула, что Хитклиф — это его прототип. Я всегда считала Хитклифа психопатом, а не романтиком. Он отравился собственной ненавистью и, желая отомстить, уничтожал себя. В конце концов задохнулся в болоте собственных чувств. — Какая у тебя мечта? — спросила я. Дин лежал на матрасе рядом — я позволила ему — и смотрел в потолок. Не боялся. Сказал, если я перережу ему глотку — он умрет с облегчением, но я вскоре — тоже. От голода, без воды, в полном одиночестве. Он был прав. Пока цепь болталась на моей лодыжке, он в безопасности. — Только не что-то вроде «летать» или «жить вечно». Что-то реальное. Длинные ресницы порхали, как черные крылышки. Мускулистые руки сложены на груди, пальцы отбивают ритм по коже. От него пахло свежим потом и кофе. — Чтобы был всегда и везде мир, — сказал он. Что?… — Мир? — я не скрывала удивления. — Чтобы никогда не было войн или катастроф? — Ну, типа того. — А плохие люди? — я снова затеяла опасную игру. — Да, и чтобы не было плохих людей, — он перекатился на живот, положив ладонь на мое колено. Тепло кожи ощущалось даже через джинсы. — Например, таких как я. Он замер, наблюдая за мной с тигриной сосредоточенностью. В уголке губ шевельнулась тень улыбки, в глазах заблестела опасная искра. Безмолвный вызов: твой ход, детка. — Таких как ты? — я прищурилась. — Ага. Мне жаль, что я такой, — признался он. — Ты мог это изменить. Я потянулась к книге, чтобы спрятаться от его взгляда. Обложка прохладная, гладкая, знакомый вес в руках. Как обещание укрыться в чужой истории. Листала страницы, вылавливая знакомые слова. — Ошибаешься. Не мог, — вздохнул он и прижался лбом к рукам. — Пробовал. Не было сил, не было причины. Не понимал, зачем бороться с собой, когда кроме тебя у тебя никого нет. — А теперь знаешь? — Теперь знаю, — тихо сказал он, поднимая голову. Его глаза становились необычайно добрыми, когда он смотрел на меня. — И ты знаешь. — Да, — буркнула я, затем протянула руку и положила ему на голову. Затем переместила на щетинистую щеку. Было непривычно вновь прикоснуться к нему так. Даже когда я еще ничего не знала — редко позволяла себе такую нежность. Но как только решила, что между нами все серьезно — Дин разрушил это. — Хочешь подняться наверх? — спросил он беззаботно, как провинившийся мальчишка. — Поужинаем, сварю кофе. Прошел месяц с твоего последнего визита наверх. Ты, наверное, хочешь принять душ… или посмотреть фильм — Да, я хочу, — ответила я, нехотя сметая с его лба русую челку, достающую до глаз. Если хочу подняться наверх — должна быть благосклонна. Любой здравомыслящий человек не отказался бы от прогулки по цветущему саду перед смертной казнью. К сожалению, я не могла себе позволить думать, что Дин оставит меня в живых. Мне хватило времени понять, что он — просто запутавшийся в фантазиях маньяк, что не руководствуется своими чувствами. Сегодня он улыбался и выглядел как добрый ретривер, а уже завтра мог сделать из моих частей тела очередную безделушку. Единственное, что мне осталось — это играть по его правилам. До самой смерти. Другого варианта просто не было. — Добро пожаловать, — с веселой улыбкой провозгласил Дин, когда мы достигли первого этажа. Мои ступни коснулись теплого дощатого пола. Все внутри сжалось от счастья. Весь процесс он снимал на камеру, светя мне в лицо. На минуту я позволила себе представить, что я знаменитая актриса на красной дорожке. А он — надоедливые папарацци. Поэтому Дин старался побыстрее подчиниться меря ему — чтобы меня можно было приводить сюда — внизу становилось слишком холодно. Я нужна была ему здоровой. Была середина октября. — Хочешь посидеть у камина? У тебя очень холодные пальцы, Райли. Давай согреем тебя. Дин нашел вслепую мои пальцы за спиной и повел меня за собой. Между нашими руками, как обычно, висела цепь наручников. Я огляделась по сторонам. На глаза навернулись слезы. Казалось, я впервые в этом доме, хотя отсутствовала всего месяц. Все вокруг, даже самое простое: камин, захудалый диван, окна, столы, двери — все радовало мой глаз. А еще я очень соскучилась по дверям… В моем привычном пристанище дверей не было. Только толстые стены. Дин подвел меня к заранее затопленную камину. И, пока поправлял бревна серебристой, засаленной кочергой, я размышляла: интересно, как долго Дин держал здесь других жертв? Сколько продержалась каждая из них. — Привстань, — Дин помог мне подняться с кресла и бросил две вязаные подушки под меня. — Вот, чтобы было удобнее. — И затем помог сесть. Я чувствовала себя живой куклой. — Какое сегодня число? — Четвертое октября, — ответил безучастно Дин и переплел наши пальцы, поправляя на запястье железные оковы. — Уже осень. Мое любимое время года. — И почему любимое? В пламени увидела веселые дикие танцы, пляски. Перья. Красно-желтые одеяния. Вигвам. Алтом еще один один, поменьше. Это индейцы. Они резвились. Они пели. Очень, очень громко пели. — Потому что осень вечно живет в моем сердце, — Дин приложил два пальца к груди. — А мне казалось, тебе больше по душе лето, — я набросила на колени коротенький плед в горошек, лежащий на подлокотнике, и расслабилась. Затылок опустила назад, пока не нашла опору. Кресло приятно затрещало и стало укачивать меня. — С чего такой вывод? Потому что я индеец? — Дин хрипло рассмеялся и хотел встать, чтобы принести нам чего-нибудь вкусного — он часто так делал, когда мы сидели без дела, но вспомнил, что не может — мешали наручники, и просто откинулся назад в кресле. — В том числе, — я устало улыбнулась. Вечером того же дня мы ужинали спагетти с сыром и гренками с чесночным соусом, окно на кухне решили не открывать — вечером температура стала опускаться до 9 градусов. Я сказала, что мне жарко и что хочу подышать немного свежим воздухом, а Дин ответил с набитым ртом: «Нет, не надо. Тебе так кажется, потому что ты пьешь горячий чай. Потом оденемся и сходим прогуляться по-нормальному». Когда я это услышала, чуть не вскочила со стула и не полезла к нему жарко обниматься. Подумать только — я пройдусь по двору. Не по бетонному полу с уродливым ковром, а по земле! Возможно, Дин даже позволит мне дойти до холмов, где гордо растут кусты жимолости, размышляла я. На двух своих ногах. Ощущая кожей росу, когда мои щиколотки касались мокрой травы, а ночная, осенняя прохлада ласкала лицо. — Доедай и можем собираться, — сказал Дин, не поднимая глаз. Лишь мельком глянул на наручники, удерживающие меня в рамках стола. Вторая часть была пристегнута уже ни к нему, а к ножке стола. Ночь была прекрасна: несколько перисто-кучевых облачков слонялись по черному небу, прячась за желтой луной. Холодно особо не было, но, как и говорил Дин, накинуть кардиган — было неплохим решением. Сам он безрукавку поверх той самой рубашки, в которой я впервые его увидела. — Ты не боишься, что кто-то нас увидит? — спросила я, прохаживаясь у подножья покатого холма. Я все же уговорила его выйти за рамки старого забора. Между нами, как обычно, было не больше двадцати сантиметров. Цепь отвратительно звенела. — Не особенно. Здесь никогда никого не бывает. Мой дом — единственный здесь, — сказал Дин и указал вдаль — на угодья. — Дальше только вон то ранчо. А следующий дом за ним — в ста метрах, ни меньше. Там живет старушка со своими миллионами кошек. Он ухмыльнулся и помассировал шею. Окна первого этажа ранчо горели ярким светом. Кто-то до сих пор не спал, хоть и время было позднее. В детстве я часто фантазировал: что происходит в том или ином доме, в окнах которого горит свет. — А что? Уже думаешь о том, как сбежать от такого чудовища, как я? Райли… хватит уже глупить. Дин покачал головой и зашагал развалистой походкой по траве, раскидывая носками сапогов всякий мусор. Сегодня, когда мы сидели напротив камина и грелись его теплом, я снова увидела маму. Но не стала говорить об этом Дину. Старалась вести себя как обычно, но меня так и рвало подбежать к ней и попытаться обнять. Вдруг она состояла из плоти, о чем думать, конечно, было странно даже для такой психопатки, как я. На маме было новое платье: белое, с красным поясом. На ногах — босоножки на толстом каблуке. Ногти на ногах, как и на руках — ярко-красные. Что-то новенькое. Мама не часто уделяла внимание своему внешнему виду. Виной тому отец, который считал, что вся эта женская атрибутика и косметика — глупая трата денег. Правда почему-то всегда поощрял, чтобы шикарно выглядела его дочь — я. Она что-то снова говорила, но слов не разобрать. Я подалась вперед и схватилась за подлокотники кресла-качалки. И попросила ее говорить громче. Дин услышал меня, повернул голову и вдруг замолчал, прекратив вещать мне о чем-то, чего я не слышала уже, как минимум, несколько минут. Мама очень тихо, как если бы горло ее было туго сдавленно ремнем, прошипела: «Люблю тебя, доченька. Ты… борись. Борись. Борись». И это слово — «борись» она все повторяла и повторяла, пока меня не отвлек Дин, положив ладонь мне на плечо. — Что там? Паук? — Дин перевел взгляд с моего лица на пустую стену, куда я смотрела. — Мышей тут нет. Я проверял… вроде бы. — Он фыркнул, криво усмехнувшись. — Куда ты смотришь? Я опустила глаза, когда заметила, что мама исчезла. Опустилась в кресло, расслабив плечи. Мама была такой реальной. И на этот раз — ближе, чем прежде. Я почувствовала аромат ее духов — тех самых, которые она всегда носила. «Нина Риччи» в форме красной, спелой вишенки. Я обожала этот аромат и иногда пользовалась ими тайком. А отец всегда ругался:: «Не трогай ее духи, я куплю тебе собственные! Хочешь? Какие?» Я никогда не отвечала ему. Но чтобы умаслить и переманить в свой «лагерь» своего единственного, оставшегося в живых ребенка, отец иногда покупал мне что-нибудь на свой выбор. Мне ничего не нужно было от него. Так я и сказала ему, когда уходила из дома, пообещав, что стану известной актрисой, а его и этот хренов дом, полный горечи и боли, забуду как страшный сон. Но в итоге попала в еще более страшное место. — Как ты сказал, кто живет на том ранчо? — я вглядывалась в окна, щурясь. Кто-то ходил внутри. Ранчо было слишком далеко, чтобы рассмотреть пол или возраст человека, стоящего у окна. Видела только темное пятно, мельтешащее в оранжевом свете. — Уже забыла? Лазарь и его жена Йохана. Они из Сербии, но всю молодость прожили здесь, в штатах. Очень хорошие люди. Просто отличные. Дин наклонился и сорвал несколько цветков астры, пока мы не добрались до середины холма. Его дом был хорошо скрыт. Поблизости ничего, кроме амбара, старого пикапа и собачьей — у всего один хозяин: Дин Хардинг. — Еще у них есть сын. Про него я тебе тоже рассказывал. Вечно сидит дома, ни с кем не разговаривает. Глотает свои таблетки от депрессии и думает, что весь мир против него. Но на самом деле он психически нездоров. Так сказал его отец. Дин заглянул мне в глаза. Что, хотел намекнуть, что я такая же? — Однажды мне удалось поболтать с ним. Всего пару минут. Он довольно… славный. «Ты с удовольствием убил бы его, избавил от мук и тягот. От депрессии. Если бы он просто тебя попросил, не правда ли? — спросила я спину Дина. Я помнила того мужчину. О том, что мы он заносил кухонную утварь, еще летом, я так ему и не сказала. Может ли быть такое, что это он подкинул на порог ту мертвую кошку? Просто, чтобы напугать не местную девушку. Для смеха. Я ненавидела этот город. Если когда-нибудь откроются врата ада, то несомненно в Карсон-сити. Мы уселись на траве. Дин протянул мне букет, смущенно улыбаясь. Убийца или нет — улыбка его завораживала. Ей можно было растопить лед. Когда он улыбался, все вокруг становилось мягче; мрак в душе растворялся, как сахарная вата в воде. Жаль, что это лишь фасад, который прятал страшное. — Они знают о тебе? — спросила я. В последнее время мне слишком полюбилось гулять на острие ножа. — О чем? — Дин вскинул бровь. — То, что я… — Да, про то, что ты убил этих людей, — договорила я за него с гулко бьющимся сердцем. — Они… знают? Дин посмотрел на ранчо, которое с вершины холма выглядело еще меньше, чем если смотреть со двора дома Дина. Подул сильный ветер, и множество сорняков наклонились к земле. Высокая трава шелестела, колыхалась на ветру и выглядела точно темная, морская волна, нагоняемая шквальным ветром. — С чего бы им знать? — с усмешкой спросил Дин, повернувшись ко мне. Поднял с земли какую-то бумажку. Разорвал на несколько кусочков. — Вдруг кто-то разделяет с тобой твою... тайну, — над каждым словом мне пришлось думать как над математической задачей, прежде чем произнести что-то. Дин задумался и вставил стебелек рожи меж губ. — Нет, никто ничего не знает, — сказал он твердо, играя рожью во рту языком. — Только ты. Я бросила попытки что-то разузнать, оставив его в покое. Легла на траву, воззрившись на огромное, необъятное небо. Открытые участки кожи: шею, щиколотки, руки, приятно щекотала влажная трава. Здесь, на взгорье, воздух был другим — дышать было одно удовольствие. Воздух опьянял вкусным ароматом цветов, многие из которых уже стали медленно погибать по прошествии лета. Некоторые еще боролись за жизнь и испускали свои последние, сладостные вздохи. Небо расчистилось; все облака рассеялись. Было так непривычно лежать на чем-то, кроме неудобного матраса; смотреть на что-то, кроме желто-бежевого потолка из стекловолокна. Из глаз сами по себе стали литься слезы, остановить которые я была не в силах. От счастья и несчастья одновременно. Мне было так хорошо, но от этого и очень плохо. Я по инерции поднесла руку к лицу, чтобы вытереть щекочущие щеки слезы, но сделала это не той рукой, и одернула Дина. Тот, как иначе, сразу же обратил на меня внимание. — Что такое? — спросил он, и сразу изменился в лице, когда увидел мои слезы. Ветер трепал его челку. — Райли, я что… тебя обидел чем-то? Очень смешно, сукин сын! Дин поменял позу и лег рядом со мной, положив ладонь мне на живот, словно я была беременна. — Что не так? Пожалуйста, скажи мне. — Дин отвел волосы с моего лица пальцем, как занавес от окна. Если судить по его тону, ему действительно было важно услышать, что со мной все хорошо. — Я тебя чем-то напугал? — Ничем, — хрипло выдавила я из себя, вытирая пальцами нос, откуда текло. Как назло, именно в этот момент ветер снова налетел на нас, как разгневанный степной орел, съедая все мои слова. Пришлось говорить громче. — Я сказала, все нормально! Ты... — в груди завибрировало. В желудке будто лежал телефон, стоящий на беззвучном режиме. Хотелось смеяться. — Хватит ко мне лезть, ладно? Просто отвали, Дин. Против воли по моему лицу расползлась широкая, счастливая улыбка. Горячие слезы жгли холодную кожу. Потом из меня, подобно бесу, вырвалась тихая усмешка, превратившаяся впоследствии в громкий хохот. Я смеялась, воздев руки над головой, как балерина в позе «пор-де-бра». Сердце билось о больные ребра с такой силой, что, мне казалось, продырявит кожу и выпрыгнет наружу. Душа скулила, как избитый пес. Я не могла закрыть рот — все хихикала как полоумная и улыбалась. — Райли, что смешного? — Дин поморщился, пытаясь понять, что является причиной моей внезапной радости, а меня это смешило все сильнее. — Что смешного? — все допытывался он. Ветер подул с новой силой, разнося мои волосы по траве. От косы мало что осталось: волосы заплетались, выпадали из единой «конструкции». — Ответь, черт возьми! — начал злиться Дин, но в его голосе просквозили нотки обеспокоенности Я перекатилась на бок. Внутри — ничего и тысячи эмоций одновременно. Хотелось плакать и смеяться. Всех возлюбить, а потом разом возненавидеть; вонзить кому-нибудь в глотку острый нож, и у него же попросить прощения за загубленную жизнь. Я схватилась за воротник его рубашки и со всей силы притянула к себе, обронив тихий рык, полный необузданных эмоций. Его глаза расширились, как у совы, брови сошлись в переносице. И все это мне до жути понравилось. Я хотела видеть эмоции на его лице. Как можно больше эмоций. Больше, больше. Навалилась на него сверху, оседлав. Вдавила его руки так сильно, как могла, в мягкую землю, лишая возможности вырваться. И врезалась грубо — возможно, где-то даже нелепо — губами в его губы — обветренные, холодные. И стала целовать. Безумно. Страстно. Жестоко. Когда он что-то неразборчиво забубнил, я оттянула зубами его нижнюю губу и не ослабила хватку до тех пор, пока не услышала вырывающийся из глубин его нутра недовольный стон. Хищник был во власти своей жертвы. На его загорелое лицо приземлилось несколько крупных капель. Сначала мне показалось, что это мои слезы закапали, но когда мою спину начало что-то покалывать, я поняла — пошел дождь. Причем так стремительно и яростно, что хватило всего минуты, чтобы мы почти полностью намокли. Наплевав на это, я стала пытаться снять с него рубашку, выдергивая серую футболку с изображением белой пальцы из пояса его джинсов. — Ты что делаешь? — раздраженно пролепетал мне в губы Дин, когда я снова впилась с жадностью в его рот. Пытался аккуратно снять меня с себя, сжав до боли мои запястья. Его челка темными иглами нависла над глазами, и по ним, одна за другой, скользили капельки воды, играя наперегонки. — Вставай, пошли домой! Ты явно бредишь. Дин поднялся с земли, пытаясь поднять и меня тоже. Но я воспротивилась — со всей силы потянула за наручники вниз, заставив его припасть к земле. — Брежу? — выпалила я громко, увидев, как за его спиной разверзла небо молния. — Почему это? Я хочу тебя! Ты разве не этого хотел? Я щурилась из-за капель дождя, хлещущих меня по лицу. Улыбка снова растянулась по лицу. Я схватила его за ногу. Это было так смешно. — Потому что хочу тебя? — я вскинула голову, осев на землю без сил. Улыбка смылась с лица. — Поэтому? Потому что хочу трахнуться с таким, как ты? С несчастным и жестоким монстром? Дин молчал, смотря на меня как на дерьмо. — Отвечай мне! — закричала я, но мой крик затерялся в величественном взрыве грома, который ничуть не напугал ни меня, ни Дина. Пока ждала ответа, с досадой задумалась, что, возможно, я начала сходить с ума. Я не могла взять контроль над эмоциями. Внутри, в душе — все наперекосяк. Там царил хаос: различные эмоции и чувства устроили подлую войну, и никто не хотел уступать территорию. По губам катилась вода, грудь яростно вздымалась, и так же стремительно опускалась. А его глаза... они не выражали злости или чего-то близкого к этому. Сначала мне показалось, что он улыбнулся: хищно, довольно. Это было странно. Даже для него. Но уже в следующей секунду смотрел на меня как человек, потерявший последнее дорогое в его в жизни, но потеря эта была вполне себе ожидаемой. — Вставай, сейчас же, — Дин схватил меня за руку, без особо труда поставив на ноги. Затем подхватил и забросил на плечо, чуть не сломал мне пальцы. И трусцой побежал вместе со мной в сторону дома, стараясь не попадаться под свет. Пыхтел как больной конь, крепко удерживая меня за поясницу. Оказавшись внутри, он опустил меня на пол, а сам припал коленями к полу. Вода стекала с него ручьем. Восстанавливал дыхание и ничего не говорил. Я тоже. Голова его была опущена, но мне показалось, что он улыбается. Показалось… на самом деле на его лице застыл уставший оскал. Мне пришлось сесть на корточки рядом с ним, чтобы не стоять в полусогнутом состоянии — чертовы наручники! Тишина сгущалась с каждой минутой, образуя между нами сильное напряжение. — Почему ты поцеловала меня? Дин сердился. Я не ответила. — Отвечай! — выпалил он. — Я думаю… что люблю тебя — проговорила я, сама себе не веря. — Говорю то, что чувствую, веришь ты или нет. Дин озадаченно покачал головой, затем издал грудной рык и несмешно поднял на меня глаза. Расширенные зрачки подрагивали, пытаясь сфокусироваться на мне. Челюсть — максимально напряжена. Он точно не верил в то, что слышал. Что я наконец то сломалась. Наконец приняла его. — Это не так. Дин сжал челюсть, что аж заскрипели зубы. — А как? Скажи мне тогда, что это. Почему я смотрю на тебя, и вижу человека, которому хочу подарить свою любовь? Что же это такое тогда? — Это не так! — снова воскликнул он, не собираясь принимать то, что я ему говорила. — Заткнись! — выпалила я, ненавидя все происходящее. Я взяла его лицо в свои ладони, большими очертив линию скулы. Заставила его смотреть на меня. В глазах его затаилась неподдельная печаль. — И ты чувствуешь, что любишь меня? — повысил голос Дин, часто моргая. Руки сжались в кулаки, ноздри раздулись. — Да, — прошептала я, сглотнув. Мне так сильно хотелось пить, что готова была слизать капельки воды с мокрого лица того, кто превратил мою жизнь в ад. Кто украл меня из чистилища, пообещав рай, а привел в царство адского пламени и вечных стенаний. — Я не могу объяснить, что произошло. Может, я просто рехнулась. А может просто, — моя рука взлетела вверх и приземлилась на его мокрую щеку, — ты был прав. Что если тебя можно полюбить? Его пухлые губы малозаметно двигались, но он так ничего и не произнес. Внимал мне, не спуская с меня глаз, в которых бушевали зеленые пожары. Так, будто боялся, что я могу раствориться в воздухе, как моя мама, когда приходит иногда ко мне. — Ты вправе мне не верить. — Ты врешь, — шепнул он настойчиво. Он был уверен в том, что говорит. — Хочешь просто обмануть меня. Вот, что сейчас здесь происходит! — Ни за что на свете я не желала бы коснуться губами губ такого кровожадного монстра, как ты, — процедила я сквозь зубы. Кофта неприятно липла к спине. — Лучше умереть! Но сегодня я совершила то, за что ненавижу себя. Я поцеловала тебя Губы тряслись от холода. Дин взял меня за руки, пытаясь поделиться теплом. — Но я знаю, что чувствовала в тот момент, когда наши губы соприкоснулись. И этого мне достаточно. — Что? — спросил он сразу же, как только я замолчала; вопрос его звучал как выстрел двустволки в тихом поле; спросил сразу же, как только я замолчала. — Желание, — сорвалось моих губ, что были в пяти сантиметрах от его носа. — Сексуальное. И не только. Я хотела тебя, Дин. Хотела тебя всецело. И чтобы ты полюбил меня. Снова! — Последнее слово загремело у меня в голове эхом, и внутри меня что-то надломилось, отдаваясь болью в груди. В глазах собрались слезы, голова повисла тяжелым грузом. Под нами образовалось небольшое озеро. В нем отражались прихожая и яркая люстра в форме ромашки. — Райли, — вымолвил наконец Дин, шумно сглатывая. Лица я его не видела — вглядывалась в лужу, наблюдая, как поверхность покрывалась рябью, когда в нее падала очередная моя слеза. — Ты все еще считаешь меня ужасным человеком, но при этом... ты полюбила меня. Это... то, чего я так долго ждал. Меня невозможно любить, но ты смогла. — Дин горько улыбнулся. — Смогла. — Да, наверное, — прошептала я, сжимая пальцами край мокрого кардигана. Дин потянулся ко мне, угодив ладонью в лужицу с противным шлепком. Его холодные губы неожиданно коснулись моих, и я дернулась, отвергая его любовь. Но потом подавала инстинкты и все же ответила ему взаимностью: я открыла рот, в который Дин с радостью запихнул свой язык. Схватилась за его плечи, как за спасательный круг, когда он стал исследовать мой рот, иногда до боли закусывая мою губу. «Хочет отплатить мне тем же» — подумала я, полностью отдавшись ему. Я ненавидел себя больше, чем когда-либо. Но я должна была взять реванш. Я заставлю его поверить в свое безумие. Только так я смогла получить новый шанс на спасение. Только так. Ночь мы провели вместе — его «подарок» за то, что его план наконец-то осуществился. Я старалась не впиться ему зубами в глотку, когда Дин целовал все мое тело, шею и лицо; входил в меня и делал больно, впиваясь пальцами во внутреннюю сторону моих ляжек. Он стонал и рычал, выпаливая, что ради меня готов на все. Наматывал мои волосы на кулак, уверяя, что я — самое ценное, что осталось в его скудной, ужасной жизни. А я молча ненавидела его и убивала в себе остатки уважения, чтобы выиграть еще немного времени. В ту ночь мы, как и мечтал Дин, стали единым целым: безумцами, где один довел до последней инстанции другого, и теперь они разделяли безумие на двоих. Все стало по-другому. Так, как хотел он. Он так думал…