В плену уродливой тишины (18+)

Я невольно подалась вперед, когда полицейская машина, в которой я провела последний час, резко затормозила, выбивая из меня отставки сонливости. После первого допроса в Неваде меня отпустили, но предупредили, что вскоре я снова понадоблюсь следователям. При этом было принято — как они выразились, «гуманное и благоразумное» — решение доставить меня домой под присмотром патрульных. Так, по их словам, будет спокойнее. Прежде всего — для меня. Я пробежалась взглядом по дому из темно-красного кирпича с двумя балкончиками на лицевой стороне доме. Еще два балкона выходит на задний двор, где растут ели, которыми я так много часов любовалась, когда была маленькой: как они покрывались толстым слоем снега в первый в году снегопад, как с зеленых иголочек срывались капли уже закончившегося дождя. А когда ярко светило солнце — лучи играли со мной в салки, то прячась за веточками, то снова приветствуя меня. Я смотрела на свой дом. Многие годы я мечтала сбежать из этого проклятого места. Каждый кирпич здесь впитал в себя злобу, каждый закоулок хранил память о домашнем насилии. А сейчас, глядя на этот дом, я испытывала невероятное, чистейшее чувство освобождения. Сердце замирало от спокойной, глубокой радости. Теперь здесь воцарится вечный покой. Я знала это, потому что отца там больше нет. Нет, он никуда не уехал. Он умер. Когда мне впервые сообщили, что жить мне теперь придется одной, я не знала, какую эмоцию бросить на передовую: радость, злобу, горе, злорадствие, что мерзавец наконец умер. Этот факт повис в воздухе тяжелым, неподъемным колоколом. Я презирала его, ненавидела, но как бы то ни было, глаза мои наполнились слезами. На меня обрушилась реальность: вся моя семья теперь мертва. — Благодарю, — выдавила я сквозь ком в горле, размером с кулак. Сунула два пальца за ручку пассажирской двери, готовясь выйти. Голос молодого полицейского с коротко стриженными волосами, что отгородил меня от обезумевшей толпы, когда они стали обходить меня у полицейского участка, как голодные гиены, произнес, останавливая меня: — Вы очень сильная. Выбраться из такого живой… Он покачал головой, не в силах подобрать нужные слова. Уголки его тонких губ дрогнули в ухмылке — отеческой, снисходительной и горькой одновременно, точно я был его ребенком, победившим на школьной олимпиаде. — Надеюсь, у вас теперь все будет хорошо. Вы обязаны начать жить жизнью своей мечты.. «Ага, как только избавлюсь от ужасных шрамов на лице, пугающие всех на моем пути, — подумала я, удержавшись от того, чтобы снова провести пальцами по бугристым шрамам». — Да, я постараюсь, — спокойно ответила я, ощутив резкую, пьянящую сонливость. Я вышла из машины. Холодный зимний ветер ударил по лицу, и я уловила знакомый, до ужаса приятный запах — цитруса и горячего хлеба. Он плыл, кажется, из соседского дома, где жили мистер и миссис Грандин, пожилая пара, потерявшая двадцать с чем-то лет назад всех своих детей. Их машину в щепки разнесла фура, когда они возвращались домой после дня рождения племянника. «И для чего мы выжили? Чтобы похоронить своих детей и вместе с ними свое сердце? Почему судьба так несправедливо распорядилась?» — говорила миссис Грандин при любой возможности. Вспомнились слова полицейского. Но что теперь «жизнь моей мечты»? Я уже не знала. Находиться в покое? Не быть избитой? Израненной? Передвигаться дальше, чем на пять метров? Принимать ванну, когда я сама этого хочу? Писать в настоящий унитаз? У огромных, каменных клумб, которые давно уже ухаживал один лишь дождь, лежало несколько конвертов и поздравительных открыток, в которые обычно кладут деньги или письма на Рождество, до которого оставалось, кстати, всего две недели. Я стряхнула мусор с глянцевой поверхности и попыталась понять, кто прислал их. Некоторые письма были от незнакомых девушек, чьи имена мне ничего не говорили. Пишут, мол очень рады моему спасению, и что теперь я их герой, на которого они равняются. И что видели меня по телевизору. Там показывали мой дом и адрес — так якобы и нашли меня. Извинялись за наглость. Что за бред? Равняются на меня? На что равняться, подумала я. Наверное, просто какие-то подростки, насмотревшиеся фильмов ужасов. Вскрыла последнее письмо. Крафт приятно шуршал под пальцами. Стала читать прямо на улице, предварительно оглядевшись по сторонам. Несколько сухих крупинок снега приземлилось на белую бумагу, скатываясь вдоль синих чернил. Денверское небо заволокло темными тучами, белесый туман скитался по улицам, словно армия привидений. «Умри! Сдохни! Такие тупорылые шлюхи, как ты, должны умереть. Круто, что теперь твое лицо похоже на передержанный на гриле стейк. Больше не сможешь раздвигать ноги! Хотела сняться в фильме? Так держи! Ха-ха! Ну как? Снялась в триллере? Понравилось, сучка? Напротив графы «от кого» — средний палец. А вот и другая сторона популярности. Я сложила вдвое листок и понесла всю эту бесполезную макулатуру в дом. Выброшу потом. Заперевшись на засов, услышала рокот двигателя на улице. Отодвинула полупрозрачную штору и увидела, как полицейская машина задним ходом отъезжала от подъездной дорожки. Миловидный коп, что дал мне на всякий случай свою визитку, вероятно, до последнего смотрел мне вслед, о чем-то долго размышляя. Мне нравилось думать, что о том, какие ужасные люди живут на этой планете. И что он сделает все для того, чтобы никто больше не пережил то же, что пережила я. Я сжала в кулаке сине-белую визитку и дала волю эмоциям, вдохнув запах моего родного дома, который всегда был для меня адом, но теперь обязательно станет раем. Включив свет в гостиной, взгляд не мог сфокусироваться на чем-то одном. Здесь все было так же, как и до моего уезда: на крючке для одежды до сих пор висел зеленый зонт, никому лично не принадлежавший. Возможно, когда-то он был маминым. Мама… Кухня выглядела прибранной. Видимо, убрались после похороны отца, что состоялись три месяца назад, как мне сообщили. Жаль, я не смогла быть. Хотела напоследок взглянуть на него. Коснуться. Почувствовать, что его больше нет. Вы можете считать меня бессердечной и жестокой, но больше всего мне расстраивало то, что он ушел в мир иной без слов, которые заслуживал услышать. «Ты умер. Но должен был умереть куда раньше. Еще тогда, когда мама впервые почувствовала, что значит бояться мужа и бояться за жизнь своего ребенка. Я не прощаю тебя, папа, нет… Но мне жаль, что ты жил так, как жил. Ты мог быть горячо любим своей семьей. Своей дочуркой, которая мечтала тебя любить, но ты не дал ей такой возможности. И мог быть любим прекрасной женой, что всегда пыталась выделять в тебе лучшее, чего было так ужасно мало. Покойся с миром, папа. Я рада, что мы с тобой больше никогда не увидимся». Топала устало по ступенькам, по которым столько раз взбегала, чтобы не слышать ругани родителей и звуков бьющейся посуды. Утирала слезы с уродливого лица, пока не оказалась лицом к лицу с дверью своей комнаты: рыже-коричневая, лакированная, с дырой от пули — папа решил, что будет правильно продырявить дверь дочери, чтобы она точно поняла, что водиться с мальчишками — плохо. Почему он не подумал, что пуля может пройти насквозь и убить меня — я не знала. Я много думала об этом дне, но мысли оказывались сильнее меня и заставляли снова уходить в мир алкоголя. Я решила засыпать их землей и больше никогда к ним не возвращаться. Кровать наполовину заправлена красным пледом, ящики выдвинуты, зеркало трельяжа разбито. Так не было в мой последний день пребывания здесь. Что ж, тем лучше — в зеркала я больше смотреться не желаю. На полу валялась груда одежды: джинсы, нижнее белье и несколько кофточек. Некоторые были разорваны. Грабители, подумаете вы, но нет. Это почерк отца, я точно знаю. Его целью было найти хоть что-то, что позволило бы ему списать мой побег на разгульную жизнь.. Ему отчаянно нужна была эта версия, чтобы оправдать мой уход в его глазах. А находясь уже в комнате родителей, сердце колотилось так, что казалось — сейчас разорвется. Огненный закат за окном слепил. Последние лучи зимнего солнца скользили по двуспальной кровати и плясали на плюшевом покрывале, когда костлявые ветки сливы зашевелились за окном. Так хотелось спать. Просто закрыть глаза… Выдвинув первый ящик комода, я, как птенчика, взяла в руки пудреницу мамы, которую она часто использовала в качестве маски от любопытных взглядов соседей и гостей после отцовской агрессии накануне. Вдохнула. Пахло мамой. В горле тут же встал противный, разбухающий ком, грозивший застрять в носоглотке. Я закрыла глаза, и пальцы сами нашли массивную заколку для волос. Собрала волосы сзади, оставив их лежать на спине. Затем увидела маленького плюшевого зайца, что я подарила ей когда-то. Помню, я тогда сказала: «он будет спать в вашей комнате и охранять тебя от папы». Мама улыбнулась и приняла подарок, но в душе она плакала. И только спустя много лет я поняла, что мама почти никогда не улыбалась. Спустя годы осознала, что улыбка — это часто плотина от истинных чувств. И если она рухнет — последствия могут быть плачевными. Мама широко улыбалась за пару часов до того, как выстрелила себе в голову. Врала. Себе, мне и всему миру. Люди часто улыбаются, но верьте только глазам. Тогда вы сможете спасти чью-то жизнь. Послышался скрип кровати. Я спиной чувствовала, — кто-то точно смотрит на меня. Я стиснула в кулаке мамины ножницы, готовясь нанести удар. Если придется — убить. Снова. Этими желтыми, огромными ножницами мама резала ткань для создания новой одежды. Она обожала шить. Сядет, да начнет перебирать всякие разные нитки, иголки. Где-то в чулане до сих пор должна стоять швейная машинка, если отец не выбросил ее. А он не выбросил — мерзавец до безумия ее любил и хранил все, что напоминало ему о ней. В животе заклубился страх, и я обернулась. Занесла руку для атаки, но представший передо мной человек уже был мертв. Это была мама. Она стала являться мне все чаще и чаще. На ней белое длинное платье, похожее на свадебное, и белый венок в волосах. В руках — маленький торт со свечами с воткнутыми сверху свечами. Ни одна не горела. Она рассмеялась, но вместо ее родного мне смеха, которым любой день делался чуть терпимее, я услышала дуновенье зимнего ветра за окном. Ветви бились о пластиковые стекла, словно просились внутрь, погреться. Где-то за окном послышалась женская болтовня, а затем смех, вероятно, их детишек. — Здравствуй, мама, — прохрипела я, не зная, что еще сказать покойнику. Подбородок затрясся. Воспаленные, сухие глаза налились слезами. Так хотелось обнять ее. Прикоснуться к коже, пахнущей всегда ванилином и духами. А иногда влажной землей после садовых работ. Она любила цветы. Но больше всего ирисы. Однажды она сказала: «наверное, в прошлой жизни я была ирисом. А ты, Райли, красивой, красной розой». «Да нет же, я была полевой ромашкой», — спорила я. А когда она поинтересовалась, почему так, я ответила: «Ну, с ними всегда проще. И растут они часто сами по себе. В тени или на солнце — не особо важно. Они очень сильные. И пахнут ой как приятно, ничем не хуже роз. Правда же, мам?» Многим позже я часто вспоминала этот разговор. И как мама на меня смотрела в тот день. Словно что-то поняла. В чем-то убедилась. И решила, что ее девочка справиться и без нее. Я винила себя за этот разговор. Винила себя до сих пор. Может, если бы я притворялась слабой и беззащитной, она осталась бы со мной? Побоялась оставлять одну. Мама положила торт на письменный стол, затем нерешительно шагнула ко мне. Ее кожа была зелено-серой, как сушеный тимьян. И светилась изнутри, как если бы вены ее горели, как новогодняя гирлянда. Я не моргала столько, сколько могла, уже наученная опытом, что если потеряю ее из виду — она исчезнет. И каждый раз мог быть последним. Ее длинные бледные пальцы скользнули по моей изуродованной щеке, но я ничего не почувствовала. Тонкие растянулись в страдальческая улыбке, по которой можно было понять, что ей жаль меня. Она сожалеет, что со мной все это произошло. — Теперь я не такая красивая, как раньше, да, мам? — сквозь слезы вырвалась усмешка. За окном что-то загромыхало — салют или петарда, — отвлекая меня. И этой секунды хватило, чтобы мама исчезла. Я почти поверила, что для таких, как я, не существует ни справедливости, ни удачи. Что все законы мироздания работают против меня. Но больше я так не думаю. Я перестала жалеть себя. Я часто слышала, ято успех — это следовать карте, на которой кто-то уже проложил маршрут. Моя дорога была другой — петляющей, порой ведущей через терновые кусты, Но я поняла одну вещь: правильных путей не бывает. И моя жизнь — с ее неудачами и одинокими ночами — была просто моей. Это был единственный путь, на котором я могла оставаться собой, даже когда не знала, кто я. И все же, я сыграла свою роль. Не ту, что обещали мне сценаристы и режиссеры по приезду в Калифорнию. А ту, которую написала сама жизнь — без грима (хотя тут спорно, если взглянуть теперь на сок лицо), без декораций и без ярких прожекторов. Да, критики не напишут рецензию на мое перевоплощение в даму из высшего общества, пережившую кораблекрушение, но мне больше не нужно никого играть. У меня есть моя личная история. Не такая красивая, но от начала и до конца правдивая. А правда не нуждается в наградах. Спустя 4 дня. — Все ваши документы я оставлю на этом столе, — сказал седовласый мужчина с такими же белыми, густыми усами и нахлобучил на лоб черную шляпу. Имя этого пожилого человека с глазами цвета летнего безоблачного неба — Александр. Говорит, друг семьи. Я никогда не видела его, но он уверяет меня в обратном. — Если вдруг вам еще что-то понадобится, просто дайте мне знать. В любое время. Не стесняйтесь. Он остановился у парадной двери и нерешительно обернулся. Взглянул на меня странным, заинтересованным взглядом, который я только ловила на себе последние несколько дней. Пока он собирается с мыслями, я провела пальцами по шероховатой поверхности папки, в которой хранятся документы на передачу недвижимого имущества мне от отца. И задумалась: а любил ли вообще меня отец? Была ли это именно любовь? Может, и в душах закоптелых от жестокости и пороков, как у него, остается крохотное подобие любви — как хрупкий росток, что пробивается сквозь асфальт? Мужчина прочистил горло, привлекая мое внимание. — Я знаю, — заговорил он низким, но добрым голосом, вытирая клетчатым платком пот с морщинистого лба. — Да и не один я. — Он усмехнулся, намекая, что я уже стала здесь почти знаменитостью. — Вы пережили много ужасного, мисс Бертолуччи. Сейчас вам нужен отдых, он превыше всего. А потому, я не хотел бы грузить вас всей этой бюрократией… всякие подписи, проверки документов на дом… Вы лучше позвоните, когда до этого дойдет. Номер у вас мой есть. Я помогу. — Ладно, — сказал я и благодарно — я действительно была благодарна за это — улыбнулась. Хотя в улыбке этой не было нужды — нижняя часть моего лица была скрыта за медицинской маской. Думаю, несложно догадаться, почему. Я пока еще не свыклась с мыслью, что до конца своих дней мне предстоит оставаться уродливом существом, куда бы я не пошла, примется прятать лицо от пытливых взглядов. Особенно сейчас, когда каждый второй человек в Денвере может меня узнать, признав во мне ту самую девушку из телевизора, которой удалось выжить после полугода заключения у психопата. Пока что стараюсь не высовывать носа из дома, а необходимые покупки совершаю через службу доставки. — Сегодня особенный день, да? Нотариус поправил рукава серого дорогого пиджака и ослабил галстук на шее, подняв на меня светлые глаза, обрамленные темно-рыжими ресницами. — Да, можно и так сказать. Но я бы предпочла в ближайшее время больше не вспоминать о том, как мне повезло выжить и тому подобное. Извините. — Нет, речь не о вас, — поспешил он вмешиваться. — Нет? — Нет, я говорю о вашей маме. О Натали. Я стояла в центре гостиной и пыталась вспомнить, какой сегодня день, и что в нем особенного. Решила сразу пойти более легким путем — я достала из кармана джинсов новый телефон, что мне по доброте душевной подарила одна из медсестер в больнице, пока я выздоравливала и осознавала новую реальность. Телефон был почти новый. Работал ничуть не хуже, чем прошлый. Внутри — совершенно пуст. В этом мы с ним очень похожи. Не было ни приложений, ни контактов. Ничего. Я хотела, чтобы он пока таким и оставался. Девятнадцатое декабря. Дата врезается в мозг, как удар кувалдой. День рождения мамы. Сегодня. Я вспомнила торт, с которым мама явилась мне недавно. Свечи не горели. Значит ли это, что она таким образом напомнила мне о своем дне рождения? Мне стало стыдно, что я забыла о таком важном событии. Александр ободряюще мне улыбнулся. — Отпразднуйте, пригласите подруг или позвоните своим родственникам. Если, конечно, у вас есть на это силы и желание, — он указал на меня коричневым портсигаром, откуда заранее выудил сигарету, чтобы сразу закурить на улице. — Просто, мне кажется, вашей маме этого очень бы хотелось бы. Она любила застолья. Говорила, что праздничный стол — отличное место для того, чтобы поговорить по душам. Так и было. Мама действительно так говорила, рассказывая мне о своей молодости. Как отдыхала, как веселилась с друзьями. Мама была душой компании и лучезарным человеком. Правда возможности освещать кого-то своим внутренним светом, кроме своих детей, почти не осталось, когда она вышла замуж за Карлоса Бертолуччи. — Откуда вы знаете? — Я уже говорил, что знал вашу маму, не так ли? — добродушно напомнил он. Я вытерла нос салфеткой и кивнула. Так хотелось снять побыстрее эту чертову маску — так она сильно мне мешала. Подбородок под ней быстро потел. Пришлось привыкать. Пока я не найду способ свести эти шрамы с лица, эта маска — мой верный спутник. — Вообще-то меня нет друзей. Можно сказать, никогда и не было. Да и родственники не успеют приехать, а мне еще на стол накрывать, готовить что-то, — говорила я, уже попутно отказываясь от идеи отметить мамин день рождения как следует. Куплю торт, воткну в него две свечи с цифрами — четыре и шесть, — столько бы исполнилось сегодня ей. Да и дело с концом. Приготовлю поздний ужин, поставлю на стол тарелки на две персоны, и мы с ней поужинаем. Так каждый год делал отец — на что он не имел никакого морального права, ведь именно он причина ее гибели. Александр помахал сигаретой, зажатой между двумя пальцами, в воздухе,, бесцельно разглядывая потолки и стены, словно что-то пытался придумать. А потом выдал, наставив на меня кончик сигареты, как мушку двустволки: — Я вот о чем подумал, — пригладил свои усы, немного пожелтевшие от курения. — Если вы не против, и все еще желаете хоть кому-то довериться, то я мог бы помочь вам организовать это празднование. Мы съездим в супермаркет, здесь неподалеку, — повернулся корпусом к окну, не отрывая от меня взгляда, — и купим все необходимое. Мне стало дико некомфортно, словно на мне черный колючий свитер от мысли, что мне нужно сесть к кому-то в машину. Я пока не была готова. — Скажу честно, я бы не хотела, чтобы кто-то приходил. Да и бродить по супермаркетам, по длинным этим рядам — очень сомнительная идея, — поторопилась объяснить я, почесав щеку и снова невольно касаясь пальцами медицинской маски. — Ладно. Без проблем. Я сам съезжу. А вы пока найдите самый красивый сервис. Я знаю, у вашей мамы он точно был, — он улыбнулся, и улыбка эта была адресована не мне. Маме. В его глазах теплилась ностальгия, и я была готова поспорить, что он либо любил когда-то маму, либо был ей очень хорошим другом. Но если так, почему он не спас маму от всего, что ей пришлось пережить. — Ладно, только долго не будем, ладно? — я потерла лоб, робея при мысли, что мне нужно ужинать с кем-то. Особенно с мужчиной, пусть и в почтенных годах. — Я хотела бы лечь спать пораньше. И выспаться так, чтобы компенсировать недосып за последние полгода, — я попыталась воссоздать на лице хоть что-то похожее на улыбку. — Да, как пожелаете, мисс, — он открыл входную дверь, и холодный воздух ворвался внутрь, как игривый песик, спешивший дом на ужин. — А давайте перейдем на ты? — спросил он, прежде чем выйти и сесть в свою беленькую «БМВ» с черными дисками. Я чуть помедлила и ответила: — Да. Как угодно, мне все равно, — и это была чистая правда.

***

— Видите? Людям стало лень готовить, и стали продавать готовые блюда. И посмотри, такие роскошные! — с улыбкой говорил Александр, кладя последнее блюдо на стол, который был предварительно устелен ярко-красной скатертью с бахромой по краям. — Хотя лично мне кажется, что готовить ужин самому — куда веселее. И вкуснее. — На счет «вкуснее» — вопрос спорный, — кивнув в знак благодарности, я села за стол, когда он выдвинул для меня стул. Александр был настоящим джентльменом. — Лично я могу убить человека своей стряпней. Никогда не умела прилично готовить. В отличие от моей мамы. Поправила маску на подбородке. Александр разлил по бокалам белого вина и поднял свой высоко над столом. — Да, — снова эта его сердечная улыбка, — это чистая правда. — Давай выпьем за нее, Райли. Мы чокнулись бокалами и принялись есть, не теряя времени. Хотя лично Александру было спешить некуда — он жил один. У него никогда не было жены, но был при этом сын. Умер десять лет назад, когда тому было тридцать лет. Родители, исходя из его возраста, давно умерли, а с единственным родным братом он не разговаривает уже двадцать лет. Все это он рассказал мне сам. — А кем вы были нашей семье? Вы сказали другому, но мне думается, что это не все. Я желала знать причину его такого теплого отношения к моей покойной матери. Я так и не смогла вот так сиюминутно начать обращаться к нему на «ты». Но была не против, чтобы он обращался так ко мне. Александр отвлекся от трапезы и вытер рот синей огромной салфеткой. Его черные, густые брови с проседью чуть опустились после моего вопроса. — Напрямую — никем. Я был хорошим другом твоей мамы. Ничего такого не подумай, милая, мы никак не были связаны. Ну, в любовным смысле, — ему и самому стало неудобно говорить об этом — он поморщился и скромно улыбнулся, как если бы сделал что-то не то. — Натали встречалась с моим сыном, царство ему небесное. Его звали Грегори. Я аж перестала есть — так меня заинтересовало то, что он произнес. Мама встречалась с кем-то еще, кроме моего отца? Мне хотелось послушать дальше. Об этом мама никогда не рассказывал мне. — С вашим сыном? — я проглотила пережеванный кусок курицы. — Когда это было? Давно или… — Нет, нет, твоя мама не изменяла твоему… — пауза, которая говорила о том, что он знал, каким куском дерьма был Карлос Бертолуччи. — Они встречались до встречи с твоим отца. Грегори очень любил твою маму, души в ней не чаял, но имел один страшный порок. — Он чуть помедлил, прежде чем продолжить. — Грегори был наркоманом. Подсел и больше так и не смог слезть. Александр закусил губу и тяжело вздохнул, вытирая пальцы кухонным полотенцем. Взял бокал и отпил немного. — С сожалею. Это… неприятно слышать. — Да. Грегори был хорошим мальчиком, а потом уже и хорошим мужчиной, — он улыбался сквозь боль, которая вонзила свои длинные когти в его сердце при воспоминаниях о сыне. — Моим хорошим мальчиком. Который просто свернул не на ту дорожку. Я опустошила свой бокал на стол и ткнула чуть жирным пальцем в экран телефона. Время — 7:20 вечера. У меня еще оставалось время. Мне нужно было кое-куда сходить. Было страшно выходить на люди, но я была обязана. У меня намечалась встреча. — А что потом? Мама бросила вашего сына из-за этого? Как закончились их отношения? Я пыталась представить себе этого Грегори. — Нет, — он хмыкнул. — В этом и дело. Когда я отчаялся и больше не мог смотреть на то, как Генри себя губит, за него взялась твоя мама. А я большую часть времени запирался в своем кабинете дома и пил. Тоже начал себя губить. Да, вот так вот. Александр кивнул, сохраняя эту хлипкую улыбку на лице. Но глаза при этом блестели от непролитых слез. Он до сих пор скучал по своему сыну и очень любил его — это стало бы понятно каждому, кто взглянул бы на бедного старика в этот момент. — Твоя мама старалась вразумить его. Отбирала у него деньги, чтобы он не смог купить новую дозу и заботилась о нем, когда он смертельно заболел. Приходила к нам домой почти каждый день после работы. Она тогда работала в магазине детских игрушек. Натали очень любила его, но никогда не показывала, как ей больно от происходящего. Но и на секунду не подумала, чтобы бросить его. Да, несомненно, это точно была моя мама — человек без сомнений, полная любви и благородства. Готовая в любой момент сорваться хоть куда ради тех, кого любит и сделать для них даже невозможное. Мама была моим любимым супергероем. И имела куда более значимую суперсилу, чем герои из комиксов — с ней люди всегда чувствовали себя лучше. Даже те, кто уже давно не верил в это. — А потом он что… умер? — вкрадчиво спросила я. — Да, — шепнул он, словно боясь сорваться на плач. — Девятнадцатого августа. Теплым летним вечером, в преддверии красного, бархатного заката. Помню, в тот день в воздухе пахло сладким попкорном и опилками свежего дерева. Я приехал с работы, а твоя мама выбежала в слезах из гаража. И сообщила мне, что Грегори не стало. Он умер прямо у нее на руках. Она нашла его в салоне мое старой машины, что давно была не находу. Он ввел ввел слишком большую дозу наркотиков, — и снова протяжный вздох. — Твоя мама себя потом так винила… говорила, что виновата перед ним и передо мной. По его красной, чуть дряблые от времени щеке все же скатилась слезинка. Он промокнул ее салфеткой. Я рассматривала стол, но на самом деле, я ни на что не смотрела. Перед глазами встал образ того дня, который мне обрисовал Александр: плачущая, полная жизни мама, хладное тело Грегори, жаркое лето с запахом попкорна, август, пустой шприц, закат… — И что было потом? После этого дня. Мне было все мало. — Потом похороны, — он выпятил нижнюю губу, невидящим взглядом смотря на кувшин с виноградным соком. Я разделяла его боль. Она была знакома мне. Он, скорее всего, считал, что не заслуживал такого. Что жизнь слишком жестоко обошлась с ним. — Вот так твоя мама стала мне и моему Грегори самым дорогим человеком на свете. Больше у нас никого не было, кроме нее. Твоя мама еще потом долго навещала меня после его смерти. — Его глаза, полные боли, отыскали мое изуродованное лицо. — Пока она не вышла замуж за твоего отца. Он протянул руку через стол, стараясь не зацепить локтем тарелки с салатами и всякими гарнирами. И раскрыл ладонь, желая, чтобы я дала ему свою. Когда я сделала то, чего он хотел, он очень тихо проговорил: — Я узнал, что происходило в вашем доме только за полгода до того, как она… — Он не договорил. Его губы соединились в единую линию. — Когда Натали вышла замуж, я как минимум раз в месяц звонил ей, чтобы узнать как она поживает. Не требуется ли ей помощь. Она всегда говорила, что все просто замечательно. Что у нее хороший муж и двое прекрасных детей. А потом погиб твой брат Альберт. И даже тогда она говорила, что все нормально и настоятельно просила не приезжать. В ней что-то надломилось, я это точно знал. И уже тогда я стал подозревать, что в ее жизни происходит что-то плохое. Она бы никогда без причин не отгородилась от меня. Я проглотила ком в горле. Надоедливая маска на подбородке снова стала мешать. И, не желая больше иметь с ней никаких дел, я просто взяла и сорвала ее, выбросив в сторону. Не хочу больше ничего скрывать. Пусть правда всегда будет на поверхности. Правде всегда там положено быть. Неважно, горькая она, сладкая или уродливая. Александр даже не обратил на это внимание и продолжил: — А потом, десять лет назад, твоей прекрасной мамы не стало. Я был тогда на похоронах, но ты меня, конечно, не помнишь. Хоть ты и была уже не ребенком, а молодой леди. Знаешь, не скажу, что вы с Натали так уж похожи, — он хрипло рассмеялся, сжимая мою ладонь чуть сильнее. — Ведь ты настоящая итальянская красавица! А твоя мама другая. Знаешь, кого она всегда напоминала мне? — не дожидаясь моего ответа, продолжил: — Белоснежку. Из тех старых добрых мультфильмов. Маминой нежности во внешности мне не досталось — в основном отцовские черты. Его оливковая кожа, густые брови и нос с небольшой горбинкой. — Тяжелую ношу тебе выпало нести, дитя мое, — сказал он, и его голос был тихим, как шорох страниц в забытой библиотеке. Он не сводил с меня глаз. Его грубая, исчерченная временем рука мягко коснулась моей шрамированной щеки. — Но ты справилась. Это достойно аплодисментов и самой высокой похвалы. Не каждый бы смог. — Да, наверное, — сорвалось у меня шепотом, и эти слова повисли в густой тишине. Через час Александр уехал. Я проводила его до двери, а он обещал, что будет иногда навещать меня, если я не буду против. Я была не против. Это уже было неплохое начало, согласитесь. После того, как моя вера в людей обратилась в пепел, — я впервые позволила кому-то пересечь линию отчуждения, за которую никому нельзя было заходить. Александр сдержал слово. Он приходил. Сперва изредка, потом чаще, пока его визиты не превратились в незыблемую часть моего существования. Он потратил на меня свои последние годы, вплоть до самой смерти, которая настигла его в возрасте восьмидесяти трех лет. Умер дома, перед камином — тихо, без мучений, будто аккуратно закрыл последнюю главу. Мне в ту осень, забравшая у меня моего единственного друга, исполнилось тридцать шесть. Он стал мне не просто другом. Он стал тем, кто осторожно, без лишних слов, вернул меня к жизни. Это он, не спрашивая, договорился о моем первом визите к психологу, брал меня с собой на прогулки — сначала в глухие скверы, где кроме нас ни души, потом, со временем, в парки, где уже слышались чужие голоса и смех. Он шел рядом, всегда крепка держа меня за локоть. Чтобы я знала — я не одна. В тот вечер он уехал, а я долго еще стояла в распахнутых дверях своего — официально и во всех смыслах — дома. И смотрела в декабрьские сумерки Денвера: на мигающие рождественские гирлянды, обвивающие крыши домов, на грязный, истоптанный снег вдоль дорог. Смотрела так пристально, будто в этом вечернем пейзаже можно было разглядеть контуры того, что теперь звалось моим будущим. Заперев дверь на ключ и захватив с собой несколько пачек овсяного печенья, я вызвала такси. Было очень страшно: мир за окном казался чужим и слишком громким, а сердце бешено стучало, будто пытаясь вырваться из груди. Но я справилась. Смотрела на мелькающие огни за окном и сжимала в руках шуршащий пакет, как талисман, что оберегал меня от паники. Через пару минут я приехала туда, где меня ждал самый родной во всем мире человек. Жаль, уже покоящийся под землей. Я приехала на кладбище, в тот тихий уголок, где время будто замедляет свой ход. К моей маме, чей день рождения мы почтенно отметили с Александром. Я рада, этот день со мной разделил кто-то, кто так же любил маму, как я. — Привет, мам... — выдохнула я, и слова смешались с облачком пара в морозном воздухе. Ноги сами меня привели к черному, ледяному камню. На нем были выжжены дата рождения и дата смерти — Натали Бертолуччи. Но мне бы хотелось, чтобы было написано «Клайд». Мне не нравилось, что на могиле выгравирована фамилия ее тирана-мужа и моего ужасного отца. Я запахнула пальто и положила сладости на гладкую плиту. Села на корточки и коснулась ледяными пальцами надписи «самой лучшей жене и матери». Да, все именно так и было. Но меня смущало другое — как только отец набрался такой наглости, чтобы посметь написать такое? Каждый раз, видя эту надпись, во мне вспыхивала такая ненависть к нему, что я была готова отправить его вслед за ней. Он не смел даже присутствовать на похоронах, где все пришедшие проститься знали, как на самом деле жила его жена. Какие муки стерпела. Не смел прощаться с ней. Не смел! — Мама, ты приходила ко мне, пока я была в том доме, да? — проронила, покачнувшись на пятках от нахлынувшей слабости. Голос сорвался, в горле дернулся кадык. Горячие слезы падали на холодный гранит. — Ты приходила, чтобы я не чувствовала себя одинокой? Как в детстве, когда папа напивался, а я отказывалась спать, боясь, что он убьет тебя? Ты тогда тоже ко мне пробиралась в темноте и оставалась до тех пор, пока я не засыпала. Помнишь? Я взвыла, как раненый зверь, но тут же вжала голову в плечи — нужно было помнить где я находилась. Звук замер в ледяном воздухе, приглушенный тяжелым одеялом снега. — Но призраков ведь не существует, — хлюпнула я носом, опускаясь на колени, а затем и на сырую землю. Легла плашмя, прижавшись щекой к ледяной плите, окоченевшие пальцы сжимали ткань пальто, будто пытаясь удержать внутри разрывающееся сердце. — Ты сама говорила мне, когда я однажды рассказала тебе, что видела призрака на заднем дворе, который сидел на толстой ветке яблони и махал ногами. Стая ворон пронеслась над головой, прочертив в сером небе клочковатый, угольно-черный штрих. Их зловещее карканье разорвало кладбищенскую тишину. А я все лежала… Меня не заботила простуда или воспаление легких. Тот, кто делал из людей жуткий декор для своего дома, не смог меня убить. Какой уж тут тогда холод, глупо считала я. Вороны вернулись, их тяжелые взмахи крыльев выдернули меня из оцепенения. Я чуть было не уснула прямо на заснеженной земле. Одна из птиц уселась на калитку. В ее длинном клюве темнел какой-то предмет. Шишка? Обертка от конфеты? Она разжала клюв, и предмет упал, мягко стукнувшись о гранит соседней плиты. О могилу моего брата. Альберта. Вечного девятилетнего защитника, который всегда храбро защищал меня от уличных мальчишек, когда тем хотелось кого-то задеть, зло пошутить над кем-то. Отец любил его за эти качества. Любил так, как не любил никого больше. Называл маленьким воином. Мои мысли о брате рассеялись, когда я уловила движение в том месте, куда упала шишка. Слезы застыли в глазах, нос болел и пылал изнутри огнем. У могилы Альберта стоял человек. В выцветших до бледной лазури джинсах, в потертой белой футболке с разводами пота под мышками, в ковбойской шляпе и рыжих сапогах из грубой кожи. В одной руке он сжимал букет — ирисы, любимые мамины цветы. В другой — фиолетовую папку. Тот самый сценарий, который я днями и ночами учила, собираясь потом показать в Лос-Анджелесе, на что я способна. Папка с шансом на лучшую жизнь, который у меня отобрал маньяк-психопат. Он там и стоял. Дин Харлинг. Монстр во плоти. Улыбался той же плоской, безжизненной улыбкой. А позади него, за оградой, в сизой тени сосен и багровых гроздьев рябины, стояла мама. В длинном платье цвета летнего неба. Безумная радость ударила в виски, когда я увидела ее снова. Я хотела, чтобы она оказалась настоящим духом, а не плодом моего воображения, что выстраивала моя воспаленная психика, но понимала, что это не так. И ответом мне стало платье. Она никогда его не носила. Никак не могла. Я не успела подарить ей его, когда наконец накопила со школьных сбережений серьезные для меня тогда деньги — семьдесят долларов. В тот удачный месяц — на дворе стоял душный июнь — мамы не стало. А платье это до сих пор весело где-то в шкафу, насквозь пропахшее сыростью и надеждой, которая не успела сбыться. Я знала еще кое-что… Если призраки и правда существуют, и некоторые из них слоняются по этой земле, то один из двоих, явившихся мне тогда, был ужасным изъяном в справедливости мира. Место этого ублюдка было в вечном, ненасытном адском пламени, а не здесь. Не в святой тишине этого места, где снег укрывал белым покрывалом мамину могилу и холмик девятилетнего храбреца, который так и не смог защитить меня от жестокости этого мира…