Цикады молчат, когда ты рядом

День первый Земля не хотела его принимать. Джули стояла на краю свежевырытой ямы и смотрела, как опускают на верёвках тело в белых простынях. Веревки скрипели. Кто-то всхлипывал за её спиной — не она. Она давно перестала плакать. Джим Мэттьюз — её отец — лежал внутри, завернутый в ткань, потому что нормального гроба в Фромвиле не было и не могло быть. Как многого здесь не могло быть. Бойд что-то говорил. Про память. Про то, что «мы не сдадимся». Джули не слушала. Она смотрела на лицо Итана — брат стоял рядом, слишком тихий, слишком белый, сжимая в кулаке край её рубашки. Ей хотелось сказать ему что-то тёплое, что-то правильное, но во рту пересохло, и слова рассыпались в пыль, не долетев до языка. Отец умер за три дня до этого. За три дня, которые она провела в каком-то киселе: ела, потому что надо, дышала, потому что лёгкие делали это сами, отвечала «нормально» на вопросы, которые никто не задавал. Табита — мать — за эти три дня ни разу не посмотрела ей в глаза. Она была здесь, физически: сидела на кухне, пила холодную воду, перебирала карты вместе с Генри. Но настоящая — нет. Настоящая уже ушла в лес, к бутылочному дереву, к выходу, которого, возможно, не существовало. Джули не злилась на неё. У неё не было сил даже на злость. — Ты как? — голос Кенни выдернул её из оцепенения. Она повернула голову. Кенни стоял рядом, в своей неизменной куртке, с лицом, на котором застыло выражение «я должен быть сильным, потому что иначе никто не будет». Хороший парень. Правильный. Тот, кто приносит еду и проверяет, заперты ли двери. — Нормально, — сказала Джули. — Если что-то нужно... — Я знаю. Он кивнул и отошёл. Не настаивал. Умный. В Фромвиле никто не настаивает на чужих чувствах — слишком быстро учишься, что они могут убить. Вороны прилетели, когда тело уже почти коснулось дна. Сначала одна. Потом три. Потом — туча. Чёрная, шумная, она закрыла небо, и люди закричали, кто-то побежал к домам, кто-то пригнулся, закрывая голову руками. Вороны не нападали. Они просто кружили — над ямой, над гробом, над всеми ними — и орали так, что закладывало уши. — Изыди! — заорал кто-то из старых жителей. — Оставь его! Бойд выстрелил в воздух. Вороны не улетели. Они расселись на деревьях, на крышах, на заборе, и замолчали все разом — как по команде. Стало тихо. Очень тихо. Джули посмотрела на отца. Он лежал на дне ямы, засыпанный землёй только наполовину — церемонию прервали, не закончили. Город не хотел хоронить её отца. Город праздновал. Она не плакала и тогда. Вечером они сидели на кухне — она, Итан и тишина, которая была громче любых монстров. Табита собрала рюкзак. Джули видела это через дверь спальни — мать складывала банки с тушёнкой, флягу, старую карту Виктора. — Ты уходишь, — сказала Джули. Не вопрос. Констатация. Табита замерла на секунду, потом застегнула молнию. — Я должна найти выход. — А мы? — Вы будете в безопасности. Джули рассмеялась — коротко, сухо, без смеха. — Безопасности не бывает. Ты сама говорила. Табита наконец подняла голову. Посмотрела на дочь — впервые за три дня. В её глазах была усталость. Не та, от которой спят. Та, от которой не просыпаются. — Я не могу здесь оставаться, — сказала она. — Если я останусь — я сойду с ума. Я уже схожу. Я вижу его каждый раз, когда закрываю глаза. Джима. В амбаре. Как он висит... — она не договорила. — Я должна идти. Это единственное, что меня держит. Джули хотела сказать: «А меня что держит?» Но не сказала. Потому что ответ был очевиден. Итан. Только Итан. Если бы не брат, она бы уже давно сделала что-то очень глупое. Или очень правильное — в Фромвиле никто не знал разницы. — Иди, — сказала она. — Просто... скажи ему, куда идёшь. На всякий случай. — Ты про Бойда? — Про нас. Табита кивнула. Подошла, положила руку на плечо Джули — на секунду, холодную, чужую. Потом взяла рюкзак и вышла. Дверь хлопнула. Итан сидел на диване и смотрел в стену. Он не спросил, куда ушла мать. Не заплакал. Он вообще перестал плакать после того, как нашёл отца в амбаре. Джули села рядом. Обняла его. Он не отстранился — позволил, хотя обычно не любил обниматься. — Всё будет хорошо, — сказала она. Солгала. Они оба знали, что это ложь, но Итан кивнул. Ночь. Первая попытка не спать Она не могла лежать в кровати. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела амбар. Видела отца — не таким, каким он был при жизни, а тем, каким его нашла: вверх ногами, с пустой грудной клеткой, с надписью на стене, которую она не могла прочитать, потому что слова расплывались. Но она знала, что там написано. Бойд сказал. «KNOWLEDGE COMES AT A COST». Знание имеет цену. За знания нужно платить Отец узнал что-то, чего не должен был знать. И заплатил. Она встала. Накинула куртку. Проверила, заперты ли окна, закрыты ли шторы. Итан спал в своей комнате — она заглянула, послушала его дыхание. Ровное. Живое. Потом вышла на крыльцо. Ночь была холодной. Луна висела низко, и тени от деревьев ложились на землю как пальцы — длинные, цепкие. Где-то далеко, у леса, она слышала звуки. Не монстров — монстры молчали, когда не было жертв. Это было что-то другое. Ветра? Животных? Или просто её собственное сердце, которое стучало слишком громко в тишине. Она пошла. Сама не знала, куда. Просто не могла оставаться в доме, где каждая комната пахла отцом. Где на кухне до сих пор стояла его кружка. Где на столе лежал его нож, которым он резал хлеб утром в день смерти. Ноги привели её к автобусу. Она не думала о Рендалле. Вернее, думала — но краем сознания, как о мебели. Рендалл был частью Фромвиля. Тот парень, который приехал на автобусе, который вечно злой, который смотрит так, будто хочет тебя убить, но на самом деле просто не умеет иначе. Она знала его. Не близко. Но достаточно, чтобы не бояться. В автобусе горел свет. Она постучала. Никто не ответил. Постучала снова — громче. — Чё надо? — голос изнутри, хриплый, злой. — Открой. Пауза. Шарканье. Дверь открылась, и на пороге появился Рендалл — в майке, растрёпанный, с красными глазами, как у человека, который не спал несколько суток. — Ты чё забыла? — спросил он. Не приветствие. Не забота. Просто проверка: враг или нет. — Не могу спать, — сказала Джули. — И чё мне с того? Она могла бы развернуться и уйти. Должна была. Это был бы правильный, безопасный, разумный шаг. Но она устала быть правильной. Устала быть разумной. В Фромвиле разумные люди умирали первыми. — Можно мне просто... посидеть? — спросила она. — Тут тихо. Рендалл смотрел на неё долго. Очень долго. Она видела, как работает его голова — оценивает, взвешивает, отбрасывает. Потом он вздохнул, отступил вглубь автобуса и бросил через плечо: — Залезай. Но если будешь мешать — выкину. Она залезла. Села на заднее сиденье — жёсткое, продавленное, пахнущее пылью и металлом. Рендалл сел спереди, за руль, спиной к ней. Смотрел на тёмную улицу через лобовое стекло. Молчали. Час. Два. Снаружи кто-то прошёл — может, человек, может, монстр. Джули не знала. Ей было всё равно. Впервые за три дня её мысли не метались как загнанные звери. Они затихли. Не ушли — просто замерли, как звери в норе, чувствуя, что хищник рядом. Рендалл не оборачивался. Не сказал ни слова. Она закрыла глаза. Не спала — просто слушала его дыхание. Ровное. Сбитое. Не как у Итана. Другое. Через три часа она заснула. Когда проснулась, автобус был пуст. На соседнем сиденье лежала её куртка, которой кто-то накрыл её, пока она спала. Она не помнила, как снимала её. Внутренний голос Утро. Дом Мэттьюзов. Итан варил кашу — стоял на табуретке, помешивал ложкой, серьёзный как маленький старик. — Ты где была? — спросил он, не оборачиваясь. — Гуляла. — Ночью? — Не спалось. Он ничего не сказал. Только кивнул, как будто «гулять ночью в городе, полном монстров» — это нормально. Для Фромвиля, наверное, так и было. Джули села за стол. Смотрела в окно. Через улицу — автобус. Занавески задёрнуты. Ни звука. Ни движения. Она думала о том, как проснулась под курткой. Как не слышала, когда он её накрывал. Как он вообще додумался — этот злой, колючий, с цикадами в голове — что ей может быть холодно. «Не думай об этом», — сказала она себе. И не думала. Потом Итан поставил перед ней тарелку с кашей, и она начала есть — без вкуса, без аппетита, просто потому, что надо. А за окном не шевелились занавески автобуса.