Лед и Пламя

      В ту ночь луна, что освещала густой лес, была не единственной в этой тьме. Вторая высшая — носившая имя Доума — не давала света. Только пустоту, завёрнутую в человеческую улыбку.       Он лишь изображал эмоции на своем лице. Внутри его сердца зияла огромная дыра, что никак не могла заполниться простыми человеческими потребностями. Даже когда молодые девушки со слезами на глазах умоляли его об освобождении, подкрепляя просьбы душераздирающими историями их жизни, Доума лишь корчил жалостливое лицо, делая вид, что проникся. Он лишь играл роль настоящего, а сам был фальшив до мозга костей. Ни одна фраза не останавливала его от того, как наслаждался он горячей плотью девиц, угодивших в его ловушку. Вкус крови на языке, упругие мышцы, что так тяжело было разжевывать, приносили ему не только силу, но и удовольствие. Доума хотел быть с девушками рядом, спасти их от злого мира, что так любил пользоваться женскими телами. Он — единственный может их защитить, а для защиты они должны быть рядом. А лучше всего — внутри. Тогда им точно ничего не грозит. — Ого, кто это у нас здесь? — радостно вскрикнул Доума, разглядывая рыжую девушку, что скрутилась калачиком на земле, поджимая рану в боку. Она была без сознания, но её другая рука всё равно крепко держала алый клинок с огненной цубой. — Пламенная истребительница. Как интересно…       Демон сел на корточки перед телом, внимательно разглядывая лицо незнакомки. Он может съесть её прямо сейчас, а она и сопротивляться не будет. Какая же удача. Вот только он так не поступит, и не потому, что ему жаль.       Он аккуратно разжал её тонкие пальцы, заставляя девушку отпустить рукоять оружия, которое он тут же забрал. Поднял её на руки и нежно коснулся горячего лба своими холодными губами, будто пытаясь успокоить. Он унесет её исцелиться к себе. Там она точно будет в безопасности, да?

***

      Передвижение Кэтсуми ограничивалось двумя комнатами, одна из которых — баня. Нельзя сказать, что девушка чувствовала себя комфортно. Рана в боку периодически ныла, но это совсем не мешало Химэ. Служанки приносили еду в комнату, делали перевязки и накладывали мази несколько раз в день, поэтому скорое выздоровление девушки не стало чем-то удивительным.       Тем не менее, нахождение здесь навевало депрессию и некую тревогу. Отсутствие окон, горящие свечи по углам, запрет на прогулки вне комнаты — слишком для девушки, что выросла в полной свободе действий. Безусловно, она невероятно благодарна господину, что открыл для неё свои двери и спас от смерти в холодном лесу, но почему он ни разу не заглянул к ней — тот еще вопрос.       В перерывах между посещениями служанок, Кэтсуми пыталась тренироваться, хотела привести себя в форму как можно скорее. Растяжка, силовые упражнения, фехтование с метлой в руках помогали убить время и не терять боевой дух.       Девушка плохо помнила, как закончился тот бой. Сознание цеплялось лишь за отдельные детали, будто пыталось удержать хотя бы что-то среди нарастающей темноты: скрип мокрой земли под ногами, запах хвои, липкое ощущение крови под одеждой и луну, что светила слишком спокойно для ночи, в которую кто-то должен был умереть.       Мысли неожиданно вернулись к человеку, которого она оставила в корпусе.       Она представила, как он, вероятно, даже не подозревает о том, что происходит сейчас где-то далеко отсюда. Возможно, занимается своими делами, тренируется, разговаривает с кем-то или делает вид, что совсем не обращает внимания на её отсутствие. Скорее всего, если спросить его напрямую, волнуется ли он, он только недовольно нахмурится и ответит что-нибудь раздражённое, будто её очередное задание не заслуживает никакого внимания.       Кэтсуми вдруг подумала, что ей совсем не хочется, чтобы он ждал напрасно. Потому что, если быть честной хотя бы перед самой собой, возвращаться она хотела уже давно не только ради долга.       Она закрыла глаза с надеждой, что когда откроет их снова, окажется дома, но это было не так.       В позе лотоса она сидела на своей кровати, пытаясь медитировать, но мысли то и дело прерывали её, убегая куда-то в воспоминания или рассуждения о будущем. Что, например, случилось с её клинком? Может быть она его потеряла? Тогда это ужасно, ведь цуба на нем была очень ей дорога. — Госпожа Химэ, — одна из служанок вывела её из транса, из-за чего девушка даже немного дернулась. — Да? — Баня готова.       К Кэтсуми всегда приходили лишь только две слуги: девушка лет шестнадцати со светлыми волосами — Нэо, а другая с каштановыми — Рен. В основном говорила первая, а вторая стояла не издавая и звука. — Девочки, — вдруг подала голос Кэтсуми, пока служанки обливали её спину водой, — мои раны уже зажили, и чувствую я себя просто прекрасно. — Да, мы знаем, госпожа. — Нэо взяла в руки полотенце. — Думаю, что мне пора уходить отсюда, — закончила свою мысль девушка и служанки тут же замерли, словно она сморозила какую-то чушь. — Вы ещё не готовы, — всегда молчаливая Рен взяла инициативу в разговоре на себя, что показалось удивительным для Химэ. — Я полностью здорова, — оспорила Кэтсуми. — Нет, — голос Рен стал твёрже, но Химэ было всё равно. Ей это уже надоело. Девушка выхватила полотенце у Нэо и обмоталась им. — Я хочу поговорить с вашим господином сегодня же. Я не пленница, чтобы вы безвылазно держали меня здесь. — Кэтсуми была зла, внутри все так и кипело. Особенно, когда она видела эти многозначительные взгляды от служанок после произнесенных ей слов.       Они переглянулись и замолчали, и у Кэтсуми создалось впечатление, что общаются они телепатически — их лица вообще ни о чём не говорили. Служанки развернулись и направились к выходу. — Эй, вы вообще слышали меня? — крикнула Химэ, но в ответ получила лишь тишину.       Если сегодня она не увидится с хозяином поместья, то она выломает дверь и сбежит отсюда сама.

***

      Кэтсуми уже и не знала, сколько времени прошло с тех пор, как служанки покинули её. В комнате стало невероятно душно из-за горящих свечей и отсутствия нормальной вентиляции. По крайней мере так казалось девушке — атмосфера давила с такой силой, что создавалось ощущение, будто голова вот-вот лопнет. Химэ внимательно изучала книгу, которую давно нашла на одной из полок.       Искусство игры на Сямисэне раньше казалось чем-то далеким от увлечений Кэтсуми. Однако изучив книгу, она поняла, что есть в игре на инструментах что-то похожее на владение катаной. Девушка перечитала некоторые абзацы по три раза, впитывая каждое слово. Ей хотелось не просто понять, ей хотелось попробовать. Почувствовать, как рождается звук под её пальцами. Узнать, сможет ли она заставить струны петь так же, как заставляла клинок рассекать воздух.       Училась девушка быстро — это она знала о себе точно. Хватило нескольких страниц, чтобы её пальцы уже сами выстукивали воображаемые аккорды по колену. Она уже слышала мелодию в голове — тихую, тягучую, похожую на шум леса перед рассветом. Оставалось только дождаться, когда инструмент попадёт в руки.       Дверь комнаты открылась спустя вечность. Химэ уже была готова привести в действие свой план побега, но вошли Нэо и Рен. — Господин Доума готов вас принять, — услышала Химэ и сердце сразу радостно застучало в груди, ведь это означало, что она скоро выйдет из этой злосчастной комнаты, а потом и из поместья.       Девушка встала с кровати и обулась, готовая выскочить отсюда и идти к указанному месту, но служанки остановили её одним лишь жестом. — Для начала вам надо переодеться.

***

      На Кэтсуми надели тёмно-красное кимоно, цветом напоминавшее запёкшуюся кровь. По рукавам, будто языки пламени, вились огненные узоры. Девушка не сомневалась, что это прямой намёк — господин знал, кто она такая. Среди огня то тут, то там проступали ветки сакуры — символ жизни, олицетворение весны. Но лепестков на них не было. Обгоревшие, прожжённые, они словно в любой момент грозили превратиться в пепел. И всё же Химэ находила в этом что-то очаровательное. — Заходите и садитесь спиной к господину, — указала Нэо и девушка в ответ послушно кивнула. Дверь за ней закрылась и она оказалась в зале.       Рассмотреть хоть что-то толком она не успела — времени почти не было. В глаза бросилось лишь то, что зал пустовал. По углам мерцали свечи, в центре стояла пагода с мягким пуфиком. И без подсказок ясно, кто именно восседал на ней, принимая гостей.       Кэтсуми просидела в тишине около десяти минут, и с каждой секундой происходящее всё больше походило на розыгрыш. Она могла подождать — безусловно. Но что, если минуты растянутся в часы?.. — Кто тебе сказал отвернуться от меня? — мурлыкающий голос разрезал тишину так, словно сделал брешь в пространстве. Как так вышло, что она не услышала, что он вошел в зал? Она, конечно, не в самом лучшем состоянии сейчас, но не могли же навыки истребителя настолько ухудшиться… Неужели господин все это время был здесь и она просто не заметила его? Наверное, это единственный разумный вариант. — Ваша прислуга, господин. — Забавно-забавно, — он усмехнулся, настроение у него было явно хорошее и расположенное к разговору, поэтому Кэстуми с облегчением выдохнула. — Ты хотела поговорить? Я готов слушать! Только повернись, хочу взглянуть на твое здоровое, румяное личико. — Его голос был приторно сладким, он явно флиртовал, а Химэ изо всех сил старалась не вестись. Она понимала, что сзади сидел не мужчина в возрасте, а её ровесник. — Да, я хотела поблагодарить вас… — Кэтсуми начала разворачиваться с улыбкой на лице, но её янтарные глаза вдруг встретились с его радужными.       Ком в горле не дал закончить фразу, а воздух покинул легкие, сбивая концентрацию дыхания и ставя девушку в ступор. Перед ней был демон, и не абы какой, а вторая молодая луна. Надо же было так попасть!       Без клинка. Без путей к отступлению. Без дыхания — здоровье не позволит. Тело дрожало, глаза шарили по залу в поисках спасения, но его не было. Она замерла. И сердце, казалось, замерло вместе с ней. — Ой-ой-ой, нет-нет! Я тебя напугал? — демон во мгновении ока оказался рядом с Химэ и сел перед ней на колени, наигранно расстраиваясь. — Прошу прощения, я совсем не хотел, чтобы между нами было недопонимание. — Его пальцы коснулись подбородка девушки, приподнимая голову так, чтобы он мог заглянуть ей в глаза. — Вот так, не смущайся. — Он улыбнулся и отстранился, подпирая голову рукой и внимательно разглядывая девушку. — Ты хотела поблагодарить меня за что-то?       Кэтсуми молчала, голова опустела, а язык онемел. Кажется, капля холодного пота сейчас потечет по лбу, а разум отключится. Перед ней — вторая высшая луна, пожирающая её радужными глазами, а она ничего не может сделать. Из горла донесся жалкий хрип, ситуация безвыходная. — Прости, перебью, — он отмахнулся рукой, словно и правда перебил её. — Ты такая красивая, волосы у тебя просто изумительные, — он стал на четвереньки, чтобы вновь сократить дистанцию. Демон убрал спадающую огненную прядь за ухо девушки, отчего её губы начали дрожать в молчаливом страхе.       Может стоит хоть что-то предпринять? Нельзя же вот так сдаваться, когда тебя могут съесть в любой момент. Кэтсуми вернулась к концентрации, напрягая диафрагму и контролируя каждый вдох. На один рывок точно хватит сил.       Сил, чтобы убежать.       Плевать на все, даже на клинок, который она хранила как зеницу ока. Даже на фамильное хаори, которое висело в комнате. Самое главное — спасти свою жизнь.       Она сделала выпад, сосредоточила всю силу в ногах, отчего вспыхнули искры, накаляя воздух. Дыхание пламени активировалось почти мгновенно, адреналин тёк по венам в таком количестве, что сердце, должно было вот-вот остановиться от слишком быстрых сокращений.       Выход на улицу находился сзади. Именно оттуда шёл небольшой сквозняк, который Химэ чувствовала с самого прихода сюда. Ей нужно было сделать лишь пару рывков, а дальше она как-нибудь разберётся. Девушка понимала, что вокруг, скорее всего, какой-нибудь лес, но в нём прятаться явно легче, чем на территории демона.       Доума схватил девушку за руку, и от резкой остановки она потеряла равновесие, но на пол не упала. Демон потянул её на себя и прижал вплотную, чтобы та не смогла выбраться. — Куда же ты, принцесса? Мы же ещё не пообщались, — Кэтсуми подняла глаза, замечая приличную разницу в росте. Парень был крепок, выбраться не получилось бы, как ни старайся. Даже будь у неё с собой клинок, победить вторую высшую Луну — что-то из разряда невозможного. Что-то непосильное даже для столпа.       Видимо, со своим положением придётся просто смириться, хотя делать этого не хотелось. Мысли о том, что её дни сочтены, заполонили голову. Она была не в силах ничего сделать, не была в силах что-то поменять. Только слепо подчиняться. — Отпусти меня, — она предприняла последнюю попытку изменить судьбу. Доума расстроился и взял девушку за талию, уводя ближе к своему сидению. — Суми, куда ты так торопишься? Я помог тебе встать на ноги, вынес из ночного леса и обеспечил тебя кровом и едой. — Парень усадил Химэ на ступеньки, а сам расположился на своей софе, стараясь быть как можно ближе к своей гостье. — Сыграй мне что-нибудь, — попросил демон, и после его слов Нэо и Рен вынесли в зал сямисэн, оставив его у ног девушки. — Я не умею играть. — Ох, не смущайся, — усмехнулся Доума и спустился с софы, присаживаясь на ступеньки рядом с Кэтсуми. — Я же видел, что ты изучила тот старый учебник вдоль и поперёк! — демон поднял инструмент и протянул ей в руки. Тот факт, что он наблюдал за ней, пока она не видела, по-настоящему жуткий. — Теория и практика — разные вещи, — сквозь зубы произнесла Химэ, но сямисэн всё-таки приняла. — Вот, каждый день будешь тренироваться и обязательно научишься, — улыбнулся парень и помог девушке правильно взять инструмент в руки. — Есть у меня знакомая Накиме, она играет на биве и ещё… — но его монолог прервался аккордом, который так неожиданно сыграла Суми. Вместо того чтобы злиться, Доума лишь радостно захлопал в ладоши, а потом вернулся к своей софе, расслабляясь на ней.       В музыкальной грамоте Химэ разбиралась, читать ноты и аккорды с листа умела, но на таких инструментах никогда не играла. Ей удалось выжать из себя короткую, жалкую мелодию, и ту с фальшью. Будь на месте Доумы кто-то другой, наверняка уже свернул бы ей шею за такие оплошности, но её похититель терпеливо слушал как она училась. — Что ждёт меня потом? — Кэтсуми прервалась и положила руку на струны, останавливая их звон. — Суми, почему ты прекратила? — опечалился Доума и, обеспокоенный, вновь уселся рядом с истребительницей. — Я задала тебе вопрос, — её глаза на долю секунды наполнились решимостью, и это не осталось без внимания демона. — Ох, как интересно, — он улыбнулся, обнажая свои клыки, и былая уверенность тут же покинула девушку. — Ты будешь играть и петь для меня, разве этого мало? — парень пальцами провёл по шее Кэтсуми, заставляя её тонкую кожу покрыться мурашками. Чувство страха смешалось с гневом, а руки вновь предательски задрожали. Хотелось бросить этот чёртов инструмент и бежать куда глаза глядят. Но она продолжала сидеть, ощущая давление со стороны демона. — Продолжай, моя дорогая, — Доума погладил её щеку напоследок, а потом вернулся на своё место в ожидании сыгранной ноты.       Так прошло несколько дней.       Поначалу Кэтсуми пыталась сохранить хотя бы иллюзию контроля над происходящим. Она считала посещения служанок, отмечала в голове, сколько раз приносили еду, пыталась понять по степени усталости в теле, сколько часов прошло с момента пробуждения. Ей казалось, что если удастся удержать ощущение времени, то удастся удержать и саму себя, не позволив этому месту постепенно растворить всё, что связывало её с прежней жизнью. Однако очень скоро девушка поняла, что проигрывает.       Здесь не существовало утра и вечера. Не существовало солнца, не существовало заката, не существовало привычного ощущения движения. Свечи горели всегда одинаково, комнаты не менялись, лица служанок оставались одинаково безэмоциональными, а Доума выглядел так, словно для него не существовало ни часов, ни дней, ни месяцев.       Кэтсуми всё чаще ловила себя на мысли, что перестаёт понимать, сколько находится здесь.       Каждый раз, когда Доума вызывал её играть, девушка покорно следовала за служанками, садилась на своё место и брала в руки сямисэн. Пальцы постепенно привыкали к струнам, движения становились увереннее, короткие отрывки мелодий складывались во что-то цельное, и это вызывало внутри неприятное чувство стыда.       Она ненавидела то, что начинает учиться здесь, что запоминает его голос. Ненавидела то, что уже знает, когда он собирается рассмеяться, а когда будет просто наблюдать.       Иногда Доума разговаривал с ней без остановки, словно они были давними знакомыми. Он спрашивал о её детстве, о путешествиях, о любимых временах года, слушал внимательно и кивал в нужных местах. Иногда рассказывал что-то о себе, но настолько легко и поверхностно, что после разговора невозможно было вспомнить ничего конкретного.       Химэ не теряла надежды покинуть поместье как можно скорее, поэтому каждый раз, когда её выпускали из комнаты, она внимательно осматривала помещение в попытках найти то, что могло бы помочь. И она нашла.       В один из дней служанка Рен закрыла одну из дверей не до конца, и Кэтсуми разглядела через щёлочку до боли знакомую рукоять своего клинка, украшенную огненной цубой. Всё-таки она его не потеряла — он был под носом всё это время. Демона она не победит, но хотя бы немного сможет его замедлить.       Когда Доума в очередной раз вышел на охоту, она дождалась прихода Нэо с подносом еды. На удивление, демон предоставлял ей самый вкусный ужин. В качестве мяса она, конечно, была не уверена, но силы набирать было нужно. Кэтсуми схватила Нэо за волосы, когда та сдвинула сёдзи, чтобы уйти, и ударила головой о деревянную раму. Девочка тут же упала на пол, а из раны во лбу полилась кровь. Она не убила её, но сон на ближайшие несколько часов себе точно обеспечила.       На пути к катане никого больше не стояло, поэтому удалось пройти без излишнего кровопролития. Конечно, отсутствие каких-либо людей было подозрительным, но важным это уже не казалось.       Пахло пылью и чем-то сладковато-приторным — ладаном, который служанки жгли по вечерам в молельне. Клинок стоял в углу, прислонённый к стене. Огненная цуба тускло блестела в полумраке, и при виде этого знакомого силуэта у Кэтсуми перехватило дыхание. Она подошла медленно, почти благоговейно, будто боялась, что оружие исчезнет. Пальцы коснулись рукояти и она сжала её, чувствуя, как привычная тяжесть наполняет руку силой. — Со мной так скучно, что ты решила найти свою безделушку? — Доума появился в проходе, но клинок в руках придал девушке уверенности, поэтому она не дала чувству страха завладеть телом. Кэтсуми стала в стойку и замахнулась оружием, делая глубокий вдох. Она была готова ударить и применить технику дыхания, но было одно «но». — Неужели я похож на дурака, который оставит клинок на самом видном месте? — улыбнулся демон, а Химэ перевела взгляд на руки. Оружие рассыпалось прямо на глазах, не оставляя после себя ничего. — О, нет… — прошептала девушка и уже была готова разрыдаться, ведь когда вот так отбирают надежду, это невероятно больно.       И всё стало ещё хуже, когда Доума сделал шаг навстречу, побуждая Кэтсуми попятиться назад. Во мгновении ока они переместились в её спальню, и такая смена обстановки пришлась совсем не по душе — теперь она лишилась возможности бежать. — Моя дорогая, ты столько меня развлекала, — Доума продолжал наступать, а Химэ наткнулась на свою собственную кровать. Недолго думая, она залезла на неё, стараясь увеличить расстояние. — Мне даже стыдно, что я заставил тебя скучать.       Его хищный взгляд пожирал, и Кэтсуми чувствовала себя маленьким зайчонком, которого загнал в угол огромный волк. Ей было совсем некуда идти. — Я не позволю такой красоте страдать в моём поместье, — улыбнулся Доума, вызывая мурашки по всему телу. Она и представить не могла, что сейчас с ней произойдёт.       Он взобрался на кровать как кот, медленно двигаясь к девушке, а та в страхе вжалась в спинку кровати, отводя голову в сторону и жмуря глаза. — Суми, ты чего? — его указательный палец коснулся подбородка и повернул голову Химэ так, чтобы она смотрела на него. — Я невкусная, — всё, что смогла выдавить из себя девушка, пока на глаза наворачивались слёзы. В глубине души она молилась, чтобы смерть оказалась безболезненной. Иначе она не представляла, зачем он так долго держит её здесь. — Ты? — Доума чарующе засмеялся, и это был совсем не наигранный смех — ему действительно было весело. — Да ты самая сладкая из всех, кого я встречал! — демон навис над Химэ сверху, а его выразительная мимика менялась чуть ли не каждую секунду. — Но Суми, я не собираюсь есть тебя, — неожиданно его большой палец коснулся губ девушки и настойчиво попытался их раздвинуть. — Я хочу сделать тебе приятно! — парень вновь улыбнулся, только теперь эта улыбка была донельзя пошлой, ведь Кэтсуми вобрала его палец в рот без лишних пререканий.       Ей было противно, что он делает это, и противно от себя, потому что она позволяла пользоваться. Может, если бы перед ней был совсем не демон, она бы откусила придурку пальцы, ослабив бдительность. Но такой поступок только раззадорил бы Доуму, и он мог заставить делать что-нибудь хуже. — Какая же ты молодец, моя принцесса, — похвалил демон, входя и выходя пальцем из её влажного рта. Губы девушки плотным кольцом сжимали его, и парень закатил глаза от наслаждения так, словно у неё во рту был далеко не палец.       Другая рука Доумы опустилась ниже, бесцеремонно залезла под алую юкату, нащупывая грудь, которую он сжал так, что хотелось кричать. Из его рта периодически вырывалось что-то похожее на стон, и это неудивительно, учитывая то, с каким упоением он смотрел на Кэтсуми. — Как мои служанки допустили то, что ты ходишь весь день в одной вещи? — вдруг ужаснулся Доума, когда понял, что под тонкой юкатой девушка абсолютно голая. — И в этом ты спала все эти ночи?       Ответа демон не дождался. Он провёл подушечкой пальца по языку девушки, а затем медленно вытащил палец, наблюдая за тем, как тонкая ниточка слюны всё ещё связывала их вместе. — Как же ты прекрасна, — посмеиваясь, проговорил парень и жестом попросил девушку повернуться. Кэтсуми выполнила его просьбу, развернулась и встала на четвереньки. Она знала, что сейчас произойдёт, и от этого кровь стыла в жилах. Доума чувствовал её страх, но считал, что она просто боится неизведанного.       Демон аккуратно поднял ткань одежды и оголил бёдра девушки. Он провёл по ним руками, изучая её кожу, замечая шрамы, оставленные в ходе борьбы с подобными ему существами. В какой-то момент он почувствовал досаду от того, что такие низшие демоны посмели сделать с этим прекрасным телом.       Без всякой подготовки Доума вошёл в девушку, и та сразу ответила на это действие вскриком. Его член оказался огромным — даже ненормально огромным, — и это ощущалось невероятно остро. — Ах, как же хорошо, — простонал парень, входя почти до упора. От такой резкости казалось, что Химэ сейчас потеряет сознание из-за болевых ощущений. Из глаз потекли слёзы, а руки попытались схватиться за изголовье кровати, чтобы увеличить расстояние от демона. Доума же видел эту ситуацию по-другому.       Демон перехватил руки девушки и завёл их за спину, удерживая рядом. Её голова тут же упала на подушку, а она не была в силах пошевелиться. Просто лежала и слушала его дыхание сзади — он был на седьмом небе от счастья. — Нет, Доума, прекрати, — крикнула девушка, когда демон вдалбливал её в кровать и чуть ли не выкручивал ей руки. — Извини, ты что-то говорила? — он ослабил хватку, и кровь постепенно вернулась к рукам. Кэтсуми была уверена — он всё слышал. — Я просила прекратить, — повторила Химэ и, пользуясь моментом, слезла с его члена, поправляя свою юкату. Она села на подушки и прикрыла тело одеялом, будто это было её единственной защитой. — Что? Почему? Тебе не нравится? — на лице Доумы заиграло искреннее удивление, когда он заметил слёзы, катящиеся по её щекам. — Ты просто монстр! — выкрикнула она, голос дрожал от злости и унижения.       Улыбка на лице Доумы на мгновение погасла, сменившись какой-то… пустотой. Он уставился на неё, будто не понимая, в чём его вина. Потом тихо рассмеялся — звонко, без капли раскаяния: — Монстр?.. Возможно. Но разве не чудовище те, кто оставил такие шрамы на твоём теле? Я хотя бы стараюсь сделать так, чтобы ты не скучала.       Кэтсуми сжала одеяло до белизны костяшек. Её дыхание сбивалось, она не знала, чего ожидать дальше.       Доума подался ближе, его ладонь осторожно коснулась её щеки, словно он и вправду хотел утешить. Но в разноцветных глазах играла холодная насмешка: — Если тебе не нравится эта игра, истребительница, можем сыграть в другую. — Его голос был обманчиво ласковым. — Но сбежать отсюда ты всё равно не сможешь.       Он легко отстранился, словно давая ей выбор, хотя ясно — никакого выбора у неё не было. — Не переживай, я накажу Нэо за то, что она не умеет развлекать моих гостей, — произнес демон и поклонился в качестве извинений. — Буду рад поразвлекаться с тобой еще, как будешь в настроении.       С этими словами Доума покинул комнату Кэтсуми, оставив после себя лишь чувство отвращения. Её честь запятнал тот, кого она клялась убивать, да еще и посчитал, что её отказ равен отсутствию настроения.       Дверь за ним закрылась мягким щелчком, оставив Кэтсуми в тягучей тишине. Воздух в комнате пропитался чужим запахом — сладковато-холодным, как у цветов, которые кладут к мертвецам. Она сжалась в комок, прижимая одеяло к телу, будто тонкий кусок ткани мог стереть то, что с ней только что произошло.       В груди горела смесь унижения, гнева и беспомощности. В голове звучали слова, которые она произносила раньше с гордостью: «Я — истребительница. Я защищаю людей. Я уничтожаю демонов». Но сейчас эти слова казались пустыми. Что за защитница, если сама оказалась игрушкой в руках того, кого должна была убить?       Губы дрожали так сильно, что Кэтсуми пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, лишь бы не начать издавать звуки. Ей казалось унизительным даже это — плакать здесь, в комнате демона, который наверняка не увидел бы в её слезах ничего, кроме очередного проявления человеческой чувствительности, достойного сочувствующей улыбки и мягкого наклона головы.       Она сидела неподвижно, продолжая прижимать одеяло к груди, и впервые за долгое время не могла заставить себя выпрямить спину. Обычно боль всегда превращалась во что-то понятное: в злость, в действие, в желание подняться и идти дальше. Даже после тяжёлых ранений тело оставалось телом, которое можно было восстановить тренировками, дыханием и временем. Но сейчас всё ощущалось иначе. Она не чувствовала себя раненой. Ей казалось, будто произошло что-то гораздо хуже, потому что пострадало не то, что можно перевязать. Мысли начинали двигаться по кругу и становились всё более жестокими по отношению к ней самой.       Она вспоминала каждый момент, пытаясь найти место, где ошиблась. Нужно было не соглашаться идти в зал. Нужно было не брать в руки инструмент. Нужно было попытаться сбежать раньше. Нужно было умереть ещё тогда, в лесу. Нужно было не позволять себе выздоравливать. Нужно было быть сильнее. Нужно было понять раньше.       Чем больше она думала, тем отчётливее понимала, что внутри ищет не ответ, а виноватого.       И страшнее всего было заметить, что этим виноватым постепенно становится она сама.       Кэтсуми закрыла глаза и резко выдохнула, словно пыталась остановить собственные мысли. Перед внутренним взглядом неожиданно возник образ человека, которого она оставила в корпусе.       Не специально.       Просто память сама потянулась туда, где раньше было спокойно.       Она вспомнила обычный день. Ничего важного в нём не происходило. Она сидела рядом после тренировки, а он что-то говорил ей о совершенно незначительных вещах. Тогда ей было скучно, хотелось быстрее уйти, и она почти не слушала. Теперь же воспоминание всплыло с такой болезненной чёткостью, что стало трудно дышать.       Она закрыла глаза, вцепилась пальцами в одеяло, словно могла вырвать из себя чужое прикосновение, вымыть тело до крови — только бы не чувствовать. Но всё это было внутри, не на коже. Тень Доумы, его холодная ухмылка, его руки — всё это отпечаталось на ней, как клеймо.       «Я никогда не смогу вернуться. Никогда не смогу смотреть в глаза товарищам. Никогда не смогу жить так, будто ничего не случилось…»       С каждой мыслью внутри становилось тяжелее. Она чувствовала, как в груди медленно оседает серый, вязкий мрак. Так было легче — не думать, не надеяться, не бороться. Просто исчезнуть. Исчезнуть и не видеть ни этого поместья, ни этого демона, ни самой себя в зеркале.       Она вспомнила, как клялась сражаться до конца, умереть с клинком в руках, если понадобится. Ирония обожгла изнутри: смерть с клинком казалась почетной, смерть в бою — достойной. Но теперь ей казалось, что смерть — любая смерть — лучше, чем эта жизнь.       Кэтсуми сжала виски ладонями, дрожа от беззвучного рыдания. Она бы хотела сейчас сходить в баню и утопиться в горячей воде, или обкрутить норэн вокруг шеи и потерять опору в ногах. Хотелось просто сдаться в объятья смерти, совершить такой низкий и слабый поступок.       Однако Химэ не просто так пошла в истребители. Нельзя сдаваться не борясь. Демон продолжит убивать таких же невинных девушек и дальше, думая, что ему не могут дать отпор. Но Кэтсуми может. И если она и собирается умереть, то попытается забрать с собой и вторую молодую луну.

***

      Комната Кэтсуми была погружена в привычный полумрак, который за последние дни успел стать настолько привычным, что начинал казаться естественным состоянием мира. Свет свечей мягко скользил по стенам, оставляя на них живые золотистые блики, а воздух оставался таким же неподвижным и тяжёлым, как всегда       Девушка сидела у стены, завернувшись в хаори поверх юкаты, и бездумно смотрела перед собой, стараясь не замечать собственное тело, которое теперь ощущалось непривычно чужим.       Когда дверь неожиданно распахнулась без привычного стука, девушка сначала даже не повернула головы. Только спустя секунду до неё дошло, что за всё время пребывания здесь никто никогда не входил настолько резко. Кэтсуми подняла взгляд и увидела на пороге Рен.       Обычно собранная, спокойная и почти безэмоциональная девушка сейчас выглядела так, будто бежала через всё поместье без остановки. Несколько прядей выбились из причёски, рукава кимоно были смяты, дыхание сбивалось, а глаза покраснели настолько сильно, словно она уже давно пыталась сдерживать слёзы и наконец перестала справляться.       Рен быстро закрыла за собой дверь, проверила её дважды дрожащими руками, словно боялась, что кто-то войдёт следом, а потом повернулась к Кэтсуми. Несколько секунд она просто стояла и смотрела. Потом подошла ближе, остановилась перед девушкой и неожиданно опустилась на колени так резко, будто ноги больше не держали её.       Служанка попыталась что-то сказать, но голос сорвался раньше, чем она успела произнести хоть слово. Она закрыла рот рукой и несколько раз глубоко вдохнула, однако это не помогло. По щекам всё равно потекли слёзы, и она поспешно вытерла их рукавом так раздражённо, будто сама ненавидела себя за эту слабость. — Что произошло? — нетерпеливо спросила Кэтсуми, а Рен только и ждала этого вопроса. — Господин призвал Нэо к себе около часа назад… наверное, около часа… я не знаю точно, здесь ведь невозможно понять время… — она нервно усмехнулась, но смех получился надломленным и исчез почти сразу. — Она очень обрадовалась. Сказала, что давно его не видела, начала выбирать кимоно, попросила помочь уложить волосы… выглядела так, будто идёт на праздник.       Кэтсуми ничего не ответила. Рен сглотнула и продолжила уже быстрее: — Она всегда так делала. Каждый раз. Когда господин обращал на неё внимание, она становилась такой счастливой, будто это награда. Она правда верила, что если быть достаточно преданной, если всегда улыбаться, не задавать вопросов и делать всё правильно, то он обязательно это оценит.       Она замолчала на секунду, а потом её лицо исказилось так резко, будто воспоминание ударило физически. — Сначала я тоже так думала.       Кэтсуми подняла взгляд. Рен заметила это и тут же покачала головой. — Не так, как она. Не настолько. Просто… здесь очень легко начать думать, что это нормально. Что если тебя не трогают — значит ты заслужила жить. Что если он улыбается тебе — значит ты особенная. Здесь всё становится каким-то перевёрнутым. И ты перестаёшь замечать, как начинаешь благодарить за вещи, за которые нормальный человек никогда не должен благодарить.       Её голос снова дрогнул. Она сжала ткань кимоно пальцами и наконец подняла глаза прямо на Кэтсуми. — Он её съел.       Химэ продолжала смотреть на Рен спокойно, почти неподвижно, но внутри что-то неприятно сдвинулось с места. Не потому что услышала что-то неожиданное — где-то глубоко она с самого начала понимала, чем заканчиваются такие истории, понимала, что никто здесь не находится рядом с демоном просто так и никто не остаётся рядом навсегда. Однако одно дело — понимать это разумом, как далёкую и безликую закономерность, и совсем другое — видеть перед собой человека, который только что окончательно потерял право обманывать себя.       Служанка ещё несколько секунд сидела неподвижно, будто последние слова вытянули из неё остатки сил, а затем неожиданно выпрямилась и медленно поднялась на колени ровнее, после чего опустила голову настолько низко, что лоб почти коснулся пола       Рен никогда не казалась человеком, способным просить, не выглядела человеком, который готов признать страх или показать слабость, но сейчас перед Кэтсуми сидела уже не спокойная прислуга поместья и не одна из многочисленных девушек, подчинённых воле Доумы — перед ней сидел человек, окончательно понявший, что следующим окажется именно он. — Простите меня, — тихо произнесла Рен. — Я должна была сказать это раньше, но всё боялась, что ошибаюсь или что он узнает… я с самого начала понимала, что вы здесь не такая, как остальные.       Химэ нахмурилась, но не перебила её. Рен глубоко вдохнула и продолжила, всё ещё оставаясь в поклоне: — Комнату с вашей катаной открыла я. Я специально оставила дверь незапертой и сделала так, чтобы никто не заметил. Я видела, как вы ходите по дому, видела, как считаете шаги до коридоров, как смотрите на выходы и как тренируетесь даже тогда, когда едва можете стоять. Мне хотелось верить, что если у кого-то и получится уйти отсюда, то только у вас.       Она нервно усмехнулась и подняла голову, но взгляда не отвела. — Нэо говорила, что вы неблагодарная. Говорила, что вам просто нужно привыкнуть, что господин спас вас и заботится о вас, что вы должны быть счастливы. А я смотрела на вас и понимала, что именно вы нормальная, а мы уже давно перестали быть такими. — Она сглотнула и неожиданно подалась вперёд. — Пожалуйста… помогите мне.       Кэтсуми долго не отвечала. Она смотрела на девушку перед собой и впервые за всё время ощущала не раздражение и не усталость от чужого присутствия. Её собственная боль, её унижение, ощущение собственного тела как чего-то чужого и испорченного неожиданно отступили куда-то в сторону, потому что сидящая перед ней Рен выглядела настолько живой в своём страхе, что думать только о себе вдруг стало невозможно.       Она медленно поднялась со своего места. Служанка напряглась и выпрямилась, следя за каждым её движением. Химэ подошла к шкафу у стены и открыла его без спешки. Внутри, аккуратно сложенное поверх остальной одежды, лежало хаори — то самое, которое она больше не надевала с того дня, как оказалась здесь. Яркая ткань с вышитыми языками пламени выглядела почти чужой, будто принадлежала не ей нынешней, а той девушке, которая ещё недавно считала, что знает, где заканчивается человек и начинается демон.       Пальцы медленно скользнули по вышитым языкам пламени, по тонким линиям, которые её мать когда-то называла символом не силы, а долга, потому что огонь никогда не существует для самого себя и всегда либо согревает, либо сгорает вместе с тем, что защищает. Кэтсуми не надевала его с той самой ночи в лесу.       Химэ медленно повернулась к Рен и подошла ближе. Та всё ещё стояла на коленях и смотрела на неё снизу вверх, явно не понимая, что происходит. Девушка осторожно опустилась перед ней и без предупреждения положила хаори ей на руки. — Что вы делаете?.. — почти шёпотом спросила она, будто боялась даже прикоснуться к вещи, которая выглядела настолько чужой этому дому. — Возьми его с собой, когда будешь уходить. Не хочу, чтобы оно оставалось здесь.       Служанка растерянно прижала к себе Хаори. Слова Кэтсуми значили, что она уже не рассчитывает выбраться сама. — Подготовь меня к встрече с Доумой, — добавила Химэ и подхватила Рен под локти, помогая встать. — Сделай всё так, как обычно делают перед его приглашениями. Подбери одежду, уложи волосы, укрась меня так, чтобы он ни о чём другом не думал.       Она долго смотрела на Кэтсуми, пытаясь найти на её лице хоть что-то — сомнение, дрожь, скрытый страх, хоть намёк на то, что всё сказанное было сказано сгоряча, под влиянием усталости или отчаяния, однако ничего подобного не находила. Перед ней стояла не девушка, пережившая поражение, не пленница и даже не человек, которого сломали обстоятельства. Перед ней стояла истребительница. — Вы собираетесь… — она запнулась, потому что закончить мысль оказалось неожиданно трудно. — Вы собираетесь пожертвовать собой?       От подобного вопроса внутри у Химэ что-то сжалось. Это сложно было назвать пожертвованием в её понимании, скорее она шла на добровольное самоубийство, потому что потеряла все ориентиры.       Кэтсуми отвела взгляд и подошла к зеркалу. Несколько секунд она молча рассматривала собственное отражение, задержавшись глазами где-то между воротом юкаты и линией плеч. Она выглядела почти так же, как всегда, и это раздражало. Лицо осталось прежним. Волосы остались прежними. Даже глаза почти не изменились. Только теперь она знала, что внешность умеет очень убедительно лгать. — Как только он отвлечется, ты должна бежать отсюда без остановки. — Строго диктовала девушка и через зеркало проверяла насколько внимательно её слушают. — В нескольких километрах на юг находится небольшая деревня, там найдешь торговца Сули Мо. Он увидит хаори и всё поймет, доверься ему. — Вы говорите это так спокойно, — тихо произнесла Рен, не поднимая головы. — Я могу вас переубедить? Мы ведь можем попытаться сбежать вместе.       Так Химэ и поняла, что бедная девушка даже не представляет насколько же силен демон, находящийся в одном здании с ними. Она медленно опустила руку и встретилась взглядом с отражением Рен в зеркале. — Ты до сих пор думаешь, что он нас не останавливал потому, что не замечал? Я тоже так думала в первые дни. Думала, что если буду внимательной, если восстановлю дыхание, если найду клинок — у меня появится шанс. Мне казалось, что он беспечный. Что его интерес быстро закончится. Что стоит дождаться ошибки.       Она слабо улыбнулась своему отражению, но улыбка вышла какой-то очень взрослой и очень уставшей. — А потом я поняла одну неприятную вещь, — Кэтсуми наконец повернулась к Рен полностью. — Он знал, что я считаю шаги. Знал, что проверяю двери. Знал, что ищу выход. Знал, что тренируюсь, когда остаюсь одна. И всё равно ничего не делал. Она отвела взгляд куда-то в сторону закрытой двери комнаты. — Потому что для него это никогда не было побегом. Для него это была игра.       Химэ открыла один из сундучков, достала оттуда гребень и села на пол. — Мы не сможем сбежать вместе, он слишком силен даже будь у меня в руках клинок, — Кэтсуми протянула вещицу Рен, намекая на то, чтобы та приступала к работе. — Поэтому давай. Пусть сегодня он смотрит только на меня и ни на секунду не вспомнит, что в этом доме ещё существуют двери.

***

      Доума развалился на низкой софе в приёмном зале, небрежно облокотившись на подлокотник. Свет от десятков бумажных фонариков отражался в его разноцветных глазах, придавая им странное, почти завораживающее сияние. В его руках лежал свёрнутый кусок голубой ткани — хаори служанки Нэо. Ткань была мягкая, но пропитана тёмными пятнами крови, как цветы, залитые чернилами.       Он лениво провёл пальцами по подолу, рассматривая узор, будто это был изысканный шелк, а не напоминание о только что совершённой жестокости. На его лице застыла наигранная грусть, уголки губ чуть опущены, глаза «печальны». Он так, будто ему действительно было жаль. — Ах, Нэо, Нэо… — тихо произнёс он, качнув головой, — не умеешь ты развлекать гостей… — Он легко рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли печали. Он знал, что именно он сам оборвал её жизнь, знал и наслаждался этим знанием.       В этот момент раздвинулись лёгкие шёлковые створки двери. В зал ступила Кэтсуми.       Она шла медленно, сдержанно, каждый шаг был выверен и продуман. На ней была тёмно-синяя юката с тонким серебряным рисунком волн и лунных облаков. Ткань мягко облегала её фигуру, подчёркивая стройность. Волосы были убраны в аккуратную, изысканную причёску, закреплены гребнями и шпильками. На лице лёгкий, но умело нанесённый макияж — чуть подведённые глаза, свежий румянец на щеках. Рен помогла Кэтсуми привести себя в порядок и она точно знала своё дело.       Доума вскинул голову и замер, разглядывая её с неподдельным восторгом. Его глаза вспыхнули, а губы растянулись в широкой улыбке. — Ну надо же… — протянул он, вставая с софы. — Какая ты сегодня… восхитительная. Словно сама весна пришла ко мне. — Он сделал шаг вперёд, чуть наклонил голову, будто любуясь произведением искусства. — И причёска, и юката, и макияж — сама всё придумала? Просто потрясающе. Настоящая маленькая принцесса.       Он пораженно развёл руками: — Я ведь даже не просил тебя об этом. Какая ты молодец, Суми. Мне нравится твоя решимость… и твой вкус. — Его голос стал мягче, но от этого только опаснее. — С каждым днём ты удивляешь меня всё больше.       Демон опустил взгляд на кусок хаори в своих руках и вдруг улыбнулся ещё шире: — Мы с тобой прекрасно смотримся, правда? — с этими словами он выбросил одежду Нэо куда-то подальше, и этот жест не был проигнорирован Кэтсуми. В душе вновь поселился страх, ведь с ней он может поступить точно так же.       Но нельзя показывать, что она боится, нужно идти до конца к своей цели. — Мне скучно, — сказала Химэ и недовольно посмотрела на Доуму. — Ты говорил, что не позволишь мне скучать, так ведь?       Доума вскинул брови, будто её слова поразили его до глубины души. — Скучно?.. — он протянул слово, сделав вид, что обижен. — О, как же жестоко слышать это от такой красавицы. Я же так стараюсь для тебя…       Он сделал несколько плавных шагов к ней, разглядывая, как блестят её волосы и как ровно она держит спину. — Но ты права, — улыбка вновь расцвела на его лице, и в ней сквозила почти детская радость. — Я ведь обещал, что ты никогда не будешь скучать рядом со мной.       Он склонил голову набок. — Так скажи, Химэ… — его голос стал тише, но каждое слово вонзалось ей в кожу. — Чем мне тебя развлечь? Может, снова сыграешь для меня? Ты же так красиво держишь сямисэн в руках. Или… — он прищурился, и на миг в его разноцветных глазах блеснул тот самый хищный огонь, который Кэтсуми уже успела запомнить. — Ты сама приготовила для меня что-то интересное?       Он протянул руку и, не дожидаясь ответа, легонько коснулся подола её юкаты, будто проверяя качество ткани. — Такая нарядная… ты ведь явно пришла не просто пожаловаться на скуку.       Кэтсуми сжала губы, не позволяя себе вздрогнуть от прикосновения. В груди теснилось желание оттолкнуть его, но она вспомнила — нельзя. Сейчас каждый её жест был частью тщательно продуманной игры.       Она медленно наклонила голову в сторону и позволила себе улыбку: — Ты так старался развлечь меня несколько дней назад, что я… — начала девушка, но Доума тут же перебил. — Да, я помню, что у тебя просто не было настроения для игр, — демон отмахнулся так, будто это пустяк. — Определенно, — Химэ изо всех сил постаралась скрыть гнев той ночи. — Но, знаешь… мне кажется, дело было не только в моём настроении.       Доума вскинул голову, его разноцветные глаза блеснули любопытством. — О? — он присел обратно на софу, закинул ногу на ногу и игриво покачал стопой. — И в чём же тогда?       Кэтсуми сделала вид, что задумалась, хотя сценарий в голове был отрепетирован. — Ты был слишком груб, — произнесла она негромко, почти доверительно, словно открывала секрет. — Я думаю… ты просто не умеешь чувствовать желания девушки.       Она поймала его взгляд, не отводя глаз. Это было опасно — прямо бросать вызов демону, но только так она могла заставить его слушать.       На секунду в зале повисла тишина, но потом Доума звонко рассмеялся. — Ах, какая смелая! — он хлопнул в ладоши и с восторгом посмотрел на неё. — Так, значит, я не умею чувствовать? Может быть, ты права… Но ведь это можно исправить, не так ли?       Он кивнул куда-то в сторону, и только теперь Кэтсуми заметила: её катана стояла недалеко софы, прислоненная к одному из столбов. — Я придумал, как поднять тебе настроение, — с довольной улыбкой сказал демон. — Твой клинок! Он так одиноко стоит, прямо рядом со мной. Может, тебе станет веселее, если я позволю взять его в руки?       Он ждал её реакции, как охотник, играющий с добычей. Кэтсуми почувствовала, как напряглось всё её тело. «Просто так взять его не получится,» пронеслось в голове. Любое поспешное движение будет её концом. Но она обязана была довести дело до конца.       Глаза Кэтсуми на мгновение загорелись. Это было лишь короткое движение — дрожь ресниц, чуть более глубокий вдох, но для Доумы этого оказалось достаточно.       Он тут же расплылся в довольной улыбке: — А вот теперь ты выглядишь так, будто действительно в настроении для развлечений, — сказал он, легко поднимаясь и беря её за руку. — Пойдём, Суми.       Он подвёл её к софе, усадил рядом, при этом не сводя с неё глаз. Кэтсуми же старалась выглядеть спокойной, хотя сердце билось так, что отдавало в висках. — Но всё равно… — тихо сказала она, опуская взгляд. — Меня до сих пор расстраивает та ночь. — Хм? — Доума слегка склонил голову. — Расстраивает? А что же я сделал не так? Никто раньше не жаловался. Напротив… все выглядели вполне довольными.       Кэтсуми сжала пальцы на коленях и сделала глубокий вдох — Они просто боялись сказать правду, — её голос был твёрдым, даже слегка обвиняющим. — Потому что знали, что демон может убить их за любое слово.       Улыбка Доумы чуть дрогнула, но не исчезла. — Пра-а-вда?.. — он вытянул слово, будто пробуя его вкус. — Ты хочешь сказать, что они все… притворялись? — Да. — Кэтсуми выдержала паузу, позволяя весу сказанного лечь между ними. — А я не собираюсь притворяться.       На лице демона проступило искреннее изумление, но потом он рассмеялся. — Ну надо же… Ты первая, кто сказал мне такое. — Он склонился ближе, его улыбка вновь заиграла, но теперь в ней был не только азарт, но и неподдельный интерес. — И что же мне делать, чтобы не быть таким… «грубым»?       Кэтсуми слегка наклонилась вперёд, её голос прозвучал низко и ровно: — Для начала — учиться чувствовать, а не только брать.       Доума замер, а затем, словно поражённый новым открытием, хлопнул в ладони: — Великолепно! Значит, ты меня научишь? — голос его задрожал от радостного нетерпения. — Ты, истребительница, покажешь мне, как правильно всё делать? — слова ударили под дых, но девушка не растерялась.       Кэтсуми наклонилась чуть ближе, её губы почти коснулись его уха. — Если хочешь, чтобы я научила тебя… тебе придётся слушать не только моё тело, но и моё сердце. — Она выпрямилась, посмотрела прямо в его глаза и добавила мягко, почти шепотом: — Сможешь?       Доума замер в изумлении. Никто и никогда не говорил с ним так. Его всегда боготворили, желали, но не ставили условий.       И прежде чем он успел что-то ответить, Кэтсуми неожиданно коснулась его губ своими. Лёгкий, но уверенный поцелуй.       Тело Доумы будто лишилось привычной лёгкости. Впервые за долгое время он не знал, что делать дальше.       Он смотрел на неё, как на что-то странное, непостижимое. В его глазах не было привычного веселья или издёвки, только ошеломлённое молчание. Даже легкая улыбка, которая никогда не сходила с его лица, растворилась, будто её и не было.       Он моргнул раз, другой. — Э-э…       Кэтсуми, уловив его замешательство, натянуто улыбнулась. — Вот видишь? — прошептала она. — Ты не привык, что кто-то не просто отдаётся тебе… а выбирает.       Доума не шевелился. Он почти не дышал. Словно весь его мир на мгновение перестал существовать, и осталась только она, сидящая напротив, с этим блеском в глазах. — Ты… — он хотел отшутиться, но слова застряли в горле. Никогда ещё такого не было. Девушки падали к его ногам, благодарили, обожествляли его прикосновения, и всё же он впервые почувствовал, что теряет контроль.       Кэтсуми мягко провела кончиками пальцев по его щеке и склонилась ближе. — Может, ты и демон, Доумa, но даже демону иногда нужно, чтобы его научили.       В груди Доумы возникло странное, непривычное чувство, почти болезненное. Он даже не понял, что это — страх, восторг или тоска. Прежде чем он успел что-то сказать, она мягко подтолкнула его за плечи к спинке софы и легко оседлала его бёдрами.       Доума широко распахнул глаза. — К…Кэтсуми?.. — в голосе было и недоумение, и что-то ещё, что он сам себе не мог объяснить.       Она снова наклонилась и поцеловала его, теперь глубже, увереннее. Вкус её губ свёл его с ума, но не тем привычным, плотоядным желанием, а чем-то другим, новым, пугающим. Он не обнял её сразу. Его руки повисли в воздухе, будто он не знал, куда их деть. Он даже забыл, как дышать. — Ты серьёзно думаешь, что я боюсь тебя? — тихо спросила Кэтсуми, прижимаясь ближе. — Нет, Доумa. Ты боишься меня. Боишься того, что я могу сделать с тобой.       Его губы дрогнули, но ни слова так и не сорвалось. Доума всё ещё сидел под ней, как вкопанный. Его губы чуть приоткрылись, глаза оставались удивлённо округлёнными.       Кэтсуми прервала поцелуй, едва заметно коснулась его подбородка пальцами и наклонилась так близко, что их дыхание смешалось. — Ты ведь даже не знаешь, что делать дальше, правда? — её голос был тихим, но каждая нота в нём звенела вызовом.       Уголок его рта дёрнулся, он хотел что-то ответить, но слова не находились. Она снова поцеловала его — мягко, медленно, чуть играючи. И только теперь Доума, с задержкой, но всё же отозвался. Сначала робко, неумело, повторяя за ней, потом чуть увереннее.       Кэтсуми отстранилась всего на сантиметр и шепнула, прикасаясь губами к его: — Молодец… вот так. Уже лучше.       Она взяла его руки и аккуратно направила: одну — к своей талии, вторую — скользнула выше, на линию спины. — Здесь, — подсказала она, глядя прямо ему в глаза. — Не спеши. Просто держи.       Доумa послушался, хотя в этом было столько неуверенности, что Кэтсуми даже показалось: он и правда впервые слушает кого-то, а не играет по собственным правилам. Она снова прижалась к его губам, но через мгновение чуть отстранилась, открывая перед ним шею. Волосы упали набок, обнажая бледную кожу. — Теперь… поцелуй меня здесь, — она провела пальцами по своей шее, подсказывая. — Но не так, как ты привык. Не рви, не глотай. Почувствуй.       Доума замер. Его взгляд словно приковали к этому месту. Он медленно наклонился и сделал то, чего хотел не он, а кто-то другой.       Кэтсуми прикрыла глаза, позволив себе короткий довольный выдох. Она осознавала, что этот поступок может стоить ей жизни. Дать демону прикоснуться ртом к тому месту, где проходит сонная артерия — что-то безумное. — Именно так… — прошептала она, проводя пальцами по его волосам. — Вот видишь, у тебя получается.       Губы Доумы целовали шею на удивление мягко, почти бережно. Сначала он просто касался, будто боялся сделать что-то «не так», а потом, набравшись смелости, прижался чуть сильнее, оставив тёмный, едва заметный след.       Кэтсуми затаила дыхание, её пальцы вцепились в его плечи, но она позволила этому случиться, не отстранилась. — Хорошо… — выдохнула она.       Доума отстранился на секунду, посмотрел на отметину и неожиданно провёл языком по ней, стирая свой «след» и одновременно извиняясь за то, что оставил его. Его движение было странно неловким, но от этого ещё более опасным — демон, который учится чувствовать, может стать непредсказуемым. — Вот так… — её губы тронула лёгкая улыбка, когда она ощутила вибрацию его дыхания на коже. — Уже ближе.       Его руки, до этого лежавшие на ней почти неподвижно, начали осторожно блуждать по её телу: сначала по талии, потом выше, к линии груди, снова вниз, на бёдра. В каждом прикосновении было что-то новое — жадность, которой он прежде не показывал.       Кэтсуми начала двигаться, её бёдра мягкой волной скользили по нему, и каждый новый толчок её тела вызывал заметное напряжение в его. Ей хватило нескольких мгновений, чтобы почувствовать, как под ней пробуждается мужское желание, твердое и явное.       В этот миг её пронзила острая мысль: он на крючке. Впервые она держала в руках оружие, куда острее катаны, — его слабость.       Доума смотрел на неё снизу вверх — его обычно насмешливые, холодные глаза отражали нечто иное. В них мелькало нетерпение, трепет, жгучее любопытство. — Ты… изменилась, — протянул он, слегка приподнявшись. — Ты такая… живая сейчас. Совсем не та испуганная девочка, которую я подобрал в лесу.       Кэтсуми чуть улыбнулась, склонившись к его уху: — Может быть, ты просто впервые смотришь на меня по-другому?       Эти слова ударили по нему неожиданно сильно. Доума не сразу понял, как реагировать, и потому лишь выдохнул, крепче прижимая её к себе. — Если ты правда хочешь увидеть меня по-настоящему… — её голос стал тише, но каждая интонация вонзалась в его сознание, как игла. — Тогда сними эту юкату.       Он замер на миг, как будто проверяя, не наваждение ли это. Но, увидев её взгляд — прямой, вызывающий, — руки сами двинулись к её поясу. Доума медленно потянул за ткань, развязывая её с почти болезненным трепетом. — Ты просишь меня об этом… — пробормотал он, и в его голосе слышалось что-то похожее на благоговение.       Когда лёгкая ткань соскользнула с её плеч и упала вниз, Кэтсуми осталась обнажённой. Его глаза широко раскрылись, а улыбка коснулась губ.       Её кожа в мерцании свечей казалась тёплой и живой. С лёгким отливом зари на плечах и бледным, почти лунным сиянием на животе. Там, где пламя отбрасывало тени, вырисовывались изгибы: резкая линия талии, мягкий переход бёдер, тонкие ключицы, что вздрагивали с каждым её вдохом.        Доума заворожённо следил за тем, как медленно поднимается её грудь при вдохе. Соски затвердели то ли от прохлады комнаты, то ли от его взгляда, он не знал. Но это казалось ему самым прекрасным, что он когда-либо видел. — Красивая, — выдохнул он наконец. Это слово было слишком простым, слишком плоским для всего, что он чувствовал. Но других у него не было. — Ты очень красивая, Суми.       Его пальцы дрожали, когда он провёл по её бедру, будто боялся испортить совершенство прикосновением. Доума был взбудоражен до предела.       Не произнеся ни слова, Кэтсуми ловко приспустила его штаны, освобождая член. Он был настолько возбуждён, что едва сдерживался, его пальцы болезненно вжимались в её бёдра.       Химэ приподнялась, взяла член в руку и уже мысленно подготовилась к боли, которую ощутит. Она вспомнила тот вечер, когда он был в ее комнате, и поняла, что насчет размеров её ощущения явно не были преувеличены. Казалось, насколько бы расслабленной она не была, поместить в себя что-то подобное — за гранью фантастики.       Тем не менее, раз уж начала план, то нужно доводить его до конца. Кэтсуми медленно села на член, стискивая зубы и пытаясь перенести боль на второй план. Доума даже не заметил, слишком увлеченный тем, как же всё это выглядит с такого ракурса.       Её движения были размеренными, осторожными, она исследовала не только возможности Доумы чувствовать, но и свои собственные. Дыхание демона стало глубже, а его руки поднялись к талии. Однако не для того, чтобы нежно погладить. Он начал входить во вкус, поэтому, когда он чуть подтолкнул её вперед, девушка испугалась.       Демон прильнул к её груди губами, а его бедра начали двигаться в такт её. Он вылизывал и целовал, заставляя Кэтсуми издать что-то похожее на стон наслаждения. Доума просто не мог это проигнорировать, поэтому пустил тихий смешок. Его руки опустились на ягодицы, приподнимая девушку и увеличивая темп с которой он входил в нее. Он хотел услышать больше и громче, но сам не понял, как угодил в ту же ловушку.       Теперь парень и сам не сдерживался, когда стонал прямо под ней. Его губы вновь поднялись к шее и какого было счастье, когда Химэ придвинулась ближе, открывая ему большую площадь для поцелуев. — Если это и есть чувства… — голос Доумы дрогнул, — тогда я… не хочу останавливаться.       С этими словами демон одним рывком перевернул девушку, нависая сверху. Кэтсуми обхватила его ногами, и он нежно провёл рукой по её бедру, одновременно с этим входя глубже. Не сдержавшись, Доума игриво прикусил тонкую кожу на её шее, оставляя на ней багровый след. — Извини, — виновато, но в то же время с легкой усмешкой, произнес он, а потом вернулся к её губам для поцелуя.       Его поцелуй был обманчиво нежным — так разбивают губы о лепестки, не замечая скрытых шипов. Кэтсуми ответила, позволяя себе на мгновение забыть, зачем она здесь. Язык Доумы скользнул в её рот, исследуя, пробуя, словно она была новым, неизведанным блюдом, которое он не торопился проглатывать.       Она вцепилась ногтями в его плечи, оставляя алые полумесяцы на бледной коже. Демон не зашипел от боли — наоборот, из его горла вырвался низкий, вибрирующий стон, и толчок стал глубже, почти жестоким. — Острее, — прошептал он ей прямо в губы, и в этом шёпоте не было мольбы — только жадная команда. — Хочу чувствовать.       Кэтсуми сжала пальцы сильнее, и Доума выгнулся, будто от удара током. Его глаза — эти безумные радужные круги — расширились, в них мелькнуло что-то похожее на благодарность. «Дурак, — подумала девушка, стискивая зубы, когда очередное движение отозвалось тупой болью внизу живота. — Он принимает боль за чувства. Он не знает разницы».       Но вслух не сказала ни слова.       Доума двигался быстрее, его дыхание сбилось, превратилось в рваные, бесформенные выдохи. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, и Кэтсуми почувствовала, как влажно и горячо его дыхание обжигает кожу. След от укуса пульсировал, напоминая о том, что даже в этой игре он оставался хищником. — Ты… — его голос сел, стал чужим, почти уязвимым. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.       Кэтсуми запрокинула голову, ударившись затылком о мягкую софу, и закусила губу, чтобы не закричать — то ли от боли, то ли от того, что тело предательски начинало путать насилие с лаской.       «Ещё немного, — уговаривала она себя. — Пусть войдёт во вкус. Пусть поверит».       Доума вдруг замер, его тело напряглось. Он поднял голову и посмотрел на неё — не сверху вниз, не как на добычу, а прямо, в глаза. — Ты плачешь? — спросил он, и в его голосе не было издёвки. Только растерянность и удивление.       Кэтсуми провела рукой по щеке и её пальцы стали мокрыми. Она и не заметила, когда слёзы потекли. Наверное, когда он сказал «не хочу останавливаться». Или когда поцеловал так, будто она была не едой, а чем-то большим. — Всё в порядке, — солгала она, и её голос не дрогнул. — Не останавливайся.       Доума моргнул, и на мгновение его лицо стало почти человеческим, без привычной улыбки, без маски. Он медленно, будто боясь спугнуть, провёл большим пальцем по её скуле, стирая слезу, а затем, не отрывая от неё взгляда, лизнул палец. — Какая же ты странная, — прошептал он, но в этом «странная» слышалось «прекрасная». — Ты пахнешь страхом, но ведёшь себя так, будто тебе всё равно.       Он снова вошёл в неё — медленно, почти нежно, и Кэтсуми выдохнула, позволяя этому новому ритму заполнить пустоту внутри. — Потому что мне правда всё равно, — ответила она. — На мою жизнь. На тебя. Всё уже случилось.       Доума замер, его лицо исказила странная гримаса — не боль, не гнев, а что-то похожее на обиду. — Не говори так, — тихо попросил он, и его руки, до этого сжимавшие её бёдра до синяков, вдруг ласково легли на талию. — Ты не можешь быть пустой. Ты же… живая.       Кэтсуми горько усмехнулась. — А ты? Ты сам-то живой?       Тяжёлый вопрос повис в воздухе. Доума не ответил. Он только прижался лбом к её лбу, закрыл глаза и продолжил двигаться — медленно, по-человечески, будто пытался доказать им обоим, что ещё способен на что-то, кроме пожирания.       И Кэтсуми вдруг поняла страшную вещь: он не врёт. В этом странном, изломанном танце он действительно пытается чувствовать. Не играет. Пытается.       А потом всё изменилось.       Доума резко замер, его дыхание сбилось, стало рваным, прерывистым. Он отстранился от её лба и посмотрел на неё, но теперь в его взгляде не было ни нежности, ни растерянности. Только что-то тёмное, паническое, то, что она не могла прочитать. — Нет, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Не так.       Не дав ей опомниться, Доума схватил её за бёдра и резко перевернул, заставляя встать на четвереньки. Его пальцы впились в её талию с такой силой, что Кэтсуми вскрикнула, но скорее от неожиданности, чем от боли. Она упёрлась ладонями в мягкую софу, пытаясь сообразить, что происходит. — Стой так, — приказал он, и в его голосе не было привычной сладкой нотки. Только хриплая, сорванная команда.       Кэтсуми обернулась через плечо. Доума стоял на коленях позади неё, и его лицо… оно было неузнаваемым. Радужные глаза блестели в полумраке, но в них не было ни хищного огня, ни насмешки. Только страх. Настоящий, животный страх, который он даже не пытался скрыть. — Доума? — тихо позвала она, и её голос прозвучал удивлённо. — Что с тобой?       Он не ответил. Его руки дрожали, когда он провёл ими по её спине, опускаясь ниже, к бёдрам. Он хотел войти в неё снова — резко, глубоко, так, как делал это в их первую ночь. Кэтсуми почувствовала, как его член упёрся в её бедро, и поняла, что он собирается сделать. — Стой, — прервала она его.       Доума замер.       Его мгновенное послушание было таким неожиданным, что Кэтсуми сама на секунду растерялась. Он не спорил, не усмехался, не пытался настоять на своём. Просто застыл, тяжело дыша, и смотрел на неё так, будто ждал приговора. — Перевернись, — приказала Кэтсуми, мягко толкая его в грудь. — Ложись на спину.       Она оседлала его снова, но теперь не спешила. Её пальцы скользнули по его груди, ощущая под кожей странный холод — демоническая плоть не грелась, сколько её ни трогай. Но когда она коснулась его шеи, почувствовала, как бьётся под пальцами пульс. Быстро, хаотично, как у загнанного зверя. — Ты боишься? — спросила она, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Нет, — выдохнул он, но его ресницы дрогнули. — Я… не знаю, что это.       Кэтсуми медленно опустилась на него, принимая в себя снова. Боль уже притупилась, сменившись тягучим, странным ощущением наполненности. Она не спешила двигаться, просто сидела, чувствуя, как он пульсирует внутри неё. — Перестань защищаться, — тихо сказала Кэтсуми. — Хватит притворяться. Дай волю тому, что внутри. Просто… будь.       Доума замер. Его разноцветные глаза расширились, и в них мелькнула надежда. Его губы дрогнули, но он не произнёс ни слова.       Кэтсуми медленно откинула голову назад, открывая ему шею, грудь, всю себя. Волосы рассыпались по спине огненными прядями, и она прикрыла глаза, позволяя ему смотреть. — Ну же, — прошептала она. — Смотри.       Доума смотрел. Его взгляд скользил по её телу — от ключиц до талии, от талии до бёдер, которые сжимали его бока. Он видел каждый изгиб, каждую тень, падающую на её кожу от догорающих свечей. Его дыхание стало глубже, тяжелее, и в глазах медленно разгоралось что-то новое. — Ты… прекрасна, — восхищенно произнес он. — Я не замечал раньше. Не так. Я смотрел, но не видел.       Его руки, до этого неподвижно лежащие на её бёдрах, вдруг ожили. Он провёл ладонями по её бокам, скользнул выше, к груди, обхватил её ладонями, чувствуя, как бьётся сердце под рёбрами. — Оно так быстро стучит, — сказал он, не спрашивая, утверждая. — Для меня. — Для нас обоих, — ответила Кэтсуми, открывая глаза и встречая его взгляд.       А потом Доума взял ритм под свой контроль.       Он не переворачивал её, не пытался доминировать грубо — просто начал двигаться снизу, подавая бёдра вверх, задавая темп. Медленный, глубокий, почти ленивый, но в нём чувствовалась сила, которую он сдерживал. Его ноги чуть согнулись в коленях, бёдра приподнялись, и Кэтсуми ахнула от того, как изменился угол, как глубоко он вошёл в неё. — Вот так, — выдохнул он, и его голос вибрировал, срываясь на стон. — Вот так лучше.       Он двигался плавно, но уверенно, и в каждом его толчке была не грубость. Его пальцы впивались в её талию, притягивая ближе, и он смотрел не отрываясь, будто боялся пропустить хоть одно её движение, хоть одну эмоцию.       Из его горла вырвался низкий, тягучий стон, идущий откуда-то из глубины, куда он сам, возможно, никогда не заглядывал. — Суми, — простонал он, и это имя прозвучало как молитва. — Суми…       Кэтсуми наклонилась, не сбивая его ритма, и её губы коснулись его шеи. Она целовала её медленно, чувствуя, как под её поцелуями бьётся его пульс — бешеный, хаотичный, совсем не демонический. Он замер на секунду, когда её зубы легонько сжали кожу, а потом выдохнул — громко, прерывисто, и его руки прижали её к себе так сильно, что она услышала, как хрустнули её рёбра. — Ещё, — прошептал он, утыкаясь носом в её волосы. — Пожалуйста. Ещё.       Она целовала его шею, его ключицы, возвращалась к губам, и он отвечал — жадно, благодарно, неумело, как будто учился этому прямо сейчас. Его бёдра двигались быстрее, ритм стал острее, но не грубее — в каждом толчке чувствовалось, как он старается не сделать больно, как сдерживает себя, хотя это стоило ему нечеловеческих усилий.       Кэтсуми почувствовала, как внутри нарастает что-то горячее, невыносимое, и закусила губу, пытаясь сдержать стон. Но Доума заметил — он заметил всё. — Не надо, — прошептал он, касаясь пальцами её губ. — Не сдерживайся. Я хочу слышать.       И она не сдержалась.       Когда волна накрыла её, Кэтсуми вскрикнула, запрокидывая голову, и её тело выгнулось под его руками. Доума смотрел на неё — на её лицо, искажённое удовольствием, на её губы, приоткрытые в беззвучном крике, — и в его глазах стояли слёзы. — Какая же ты… — прошептал он, не находя слов, — какая же ты…       Он продолжал двигаться, но теперь медленнее, почти нежно, позволяя ей прийти в себя. Его руки гладили её спину, её бёдра, её лицо, и он целовал её — в лоб, в щёки, в уголки губ, везде, куда мог дотянуться. — Суми, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Я сейчас… я тоже…       Он кончил через несколько мгновений — тихо, без крика, только глубокий, надрывный стон, который он выдохнул ей в плечо. Его тело сотрясла крупная дрожь, пальцы вцепились в её талию, притягивая вплотную, и он замер, не выпуская её из объятий.       Тишина в зале стала густой, почти осязаемой. Догорали свечи, отбрасывая длинные тени на стены. Где-то далеко, за пределами поместья, выла ночная птица.       Кэтсуми медленно слезла с него.       Её тело всё ещё дрожало, но не от страха или холода. А от того, что она не могла признать, что ей было хорошо. С ним. С демоном. С чудовищем, которое пожирало таких же девушек, как она, и улыбалось при этом.       Она накинула на себя Юкату, села рядом на софу, подтянула колени к груди и уставилась в одну точку на противоположной стене. Внутри всё кипело — отвращение, стыд, злость на себя, перемешанные с остатками того жаркого, тягучего удовольствия, которое никак не хотело отпускать.       Доума не двигался.       Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок. Его грудь тяжело вздымалась, разноцветные глаза блестели в полумраке, а по щекам текли слёзы — беззвучно, неудержимо, и он даже не пытался их вытереть. — Суми, — позвал он, не глядя на неё, всё ещё слушая собственное сердце. — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделала. Я думал, что дыра в груди никогда не заполнится. А ты… ты просто была рядом. Ты просто смотрела на меня. И всё. Этого хватило.       Она чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Не физическая — моральная. Та, от которой не избавиться, сколько ни пей воды. Она позволила ему прикоснуться к себе. Она сама вела его руки. Она целовала его. Она стонала под ним. И ей нравилось.       «Какая же я мерзкая», — подумала она, и эта мысль не вызвала сопротивления.       Доума что-то бормотал рядом — счастливый, умиротворённый, абсолютно доверчивый. Он прикрыл глаза, прижав ладонь к груди, и улыбался потолку, как ребёнок, который только что узнал, что такое подарок. — Суми… ты даже не представляешь… я никогда не забуду эту ночь… никогда…       Кэтсуми медленно повернула голову. Её взгляд скользнул к углу комнаты.       Там, у стены, прислонённая к подставке для свечей, стояла её катана. Настоящая. С огненной цубой. Та самая, с которой она поклялась уничтожать демонов. Та самая, которой она клялась защищать людей.       Теперь эта клятва была запятнана. Её тело — запятнано. Её честь — растоптана. И не демоном.       Ею самой.       Кэтсуми встала.       Доума не обратил внимания. Он был слишком поглощён собой — своим бьющимся сердцем, своими новыми ощущениями, своим счастьем. Он вдруг стал таким доверчивым, таким открытым. Будто она была не истребительницей, а сиделкой, которая пришла его утешить.       Он даже не посмотрел в её сторону. — Как же хорошо… — бормотал он себе под нос, проводя пальцами по собственной груди. — Я и не знал, что можно так… что сердце может так биться… Суми, ты слышишь? Оно бьётся для тебя… для нас…       Кэтсуми подошла к стене.       Её руки не дрожали. В первый раз за эту ночь — не дрожали. Она взяла катану за рукоять, и дерево под ладонью оказалось тёплым и знакомым до боли.       Она села на пол, скрестив ноги, и положила клинок перед собой. Расстегнула ворот юкаты, обнажая живот. Провела ладонью по бледной коже, нащупывая то самое место.       «Я не жалею, — подумала она. — Я не жалею, что пыталась его убить. Я жалею только о том, что мне было хорошо».       Она взяла катану за рукоять обеими руками, направила остриё в живот и сделала глубокий вдох. — …Суми?       Голос Доумы прозвучал растерянно. Он только что перевёл на неё взгляд.       И замер.       Кэтсуми сидела на полу в луже собственной крови. Катана была вонзена в живот по самую цубу. Её пальцы всё ещё сжимали рукоять, а по клинку медленно стекали алые капли, падая на светлое дерево пола.       Она не вскрикнула, не застонала, только протяжно выдохнула, выпуская из лёгких весь воздух, будто вместе с ним уходила и боль. — Суми? — голос Доумы сорвался на фальцет. Он сел на софе, не веря своим глазам. — Суми, что ты… что ты делаешь? Зачем?       Она подняла на него глаза, но в них не было боли или страха. — То, что должна была сделать ещё в первую ночь, — ответила она ровно, хотя голос уже слабел.       Доума сорвался с места. Он оказался рядом с ней в одно мгновение — демоническая скорость, о которой она почти забыла. Его руки схватили её за плечи, тряхнули, и его лицо — это прекрасное, вечно улыбающееся лицо — исказила такая гримаса ужаса, какой Кэтсуми не видела ни на одном человеке. — Нет, — прошептал он, и его голос дрожал. — Нет, нет, нет. Суми, что ты наделала? Зачем? Зачем?!       Он смотрел на кровь, которая всё ещё текла, заливая его пальцы, его колени, его одежду, и не мог отвести взгляд. — Я же только что… я только что почувствовал… я только что понял, что значит быть живым… А ты…       Он не договорил.       Кэтсуми улыбнулась ему сквозь боль, но в этой улыбке не было ни торжества, ни злорадства, ни удовлетворения от победы. Она смотрела на него спокойно и неожиданно ясно понимала, что всё произошло именно так, как она хотела, и именно поэтому внутри не осталось ничего, кроме усталости.       Ей казалось, что если она сможет заставить его почувствовать хоть что-нибудь настоящее, то увидит подтверждение своей правоты. Что все его улыбки, разговоры, внимание и странная забота окажутся лишь ещё одной маской. Что стоит только коснуться чего-то человеческого — и внутри обнаружится всё та же пустота, всё та же невозможность любить, привязываться или страдать.       Но она ошиблась.       Химэ никогда не считала себя человеком, способным использовать подобные вещи ради цели. До этого момента ей казалось, что между человеком и демоном существует граница, которую невозможно пересечь ни словами, ни прикосновениями, ни временем. Однако за те дни, проведённые здесь, она начала замечать то, чего не хотела замечать. Она стала понимать его интонации, различать моменты, когда он просто играет роль, а когда действительно заинтересован. И в какой-то момент внутри неё родилась мысль настолько неприятная, что самой себе в ней было стыдно признаться.       Что если попробовать разрушить его не силой, не клинком, а тем единственным, чего у него никогда не было.       Она убеждала себя, что это всего лишь ещё одна техника, ещё один способ получить преимущество, ещё одна попытка добраться туда, куда не достают мечи. Только оказалось, что такие вещи никогда не работают в одну сторону.       Сейчас, сидя перед ним на полу и чувствуя, как кровь медленно растекается по ткани юкаты, Кэтсуми впервые призналась себе в том, что пыталась отрицать весь вечер. Ей было страшно не потому, что она позволила демону приблизиться. Страшно было потому, что в какой-то момент она перестала чувствовать себя только жертвой или только исполнителем плана.       Ей понравилось чувствовать себя живой, видеть чужую реакцию. Понравилось ощущение, что рядом с ней кто-то перестал быть недосягаемым чудовищем и впервые стал уязвимым. Это вызывало в ней почти физическое отвращение к самой себе.       Она подняла глаза на Доуму. Он продолжал держать её за плечи, но делал это осторожно, будто боялся причинить ещё больше боли, и это выглядело настолько неправильно, что Кэтсуми захотелось рассмеяться.       Какое странное зрелище.       Высшая Луна, перед которой дрожали люди и гибли истребители, сейчас сидела перед ней и выглядела потерянной.       Он смотрел на её кровь так, будто не мог осознать увиденное, будто в его голове происходило что-то настолько непривычное и болезненное, что он не успевал дать этому название.       Он сглотнул и наконец поднял на неё глаза. — Я не понимаю, — произнёс он неожиданно тихо. — Ты ведь осталась. Ты сама подошла ко мне. Ты сама… — он запнулся и перевёл взгляд в сторону, будто ещё не умел выдерживать собственные мысли до конца. — Ты смотрела на меня так, будто я не вызываю у тебя отвращения.       Кэтсуми долго молчала, прежде чем ответить.       Она чувствовала, как начинает кружиться голова, но сознание пока ещё держалось удивительно крепко, будто хотело досмотреть эту сцену до конца. — А ты решил, что это одно и то же?       Он нахмурился и посмотрел на неё так внимательно, будто не понял вопроса. Химэ слабо улыбнулась и медленно опустила взгляд на расплывающееся по полу пятно крови. — Ты решил, что если человек перестал тебя бояться, значит он тебя полюбил?       Доума не ответил. Она заметила, как дрогнули его губы.       Впервые за всё время знакомства он выглядел не как демон, который изучает человека. Он выглядел как человек, который боится услышать ответ.       Девушка выдохнула и прикрыла глаза на секунду. — Я хотела понять, способен ли ты чувствовать хоть что-нибудь настоящее. Мне казалось, что если дать тебе это… если подпустить ближе… если сделать вид, что между нами нет этой пропасти, то ты либо останешься прежним, либо разрушишься. — Она снова посмотрела на него и тихо усмехнулась. — Но я не учла одну вещь, — демон смотрел на неё молча, — разрушаться начинают оба.       Её губы дрогнули в последний раз — не то улыбка, не то вздох. А потом янтарные глаза, которые ещё мгновение назад смотрели на Доуму с такой смесью отвращения и странной, болезненной нежности, остекленели. Зрачки расширились и замерли, глядя в пустоту.       Сердце Кэтсуми сделало последний, судорожный удар, будто не хотело сдаваться до самого конца. А затем в груди стало тихо.       Доума сидел на полу, всё ещё прижимая её к себе, и смотрел на её лицо — спокойное, бледное, с застывшей на губах той самой улыбкой, которую он видел всего мгновение назад. Он ждал, что сейчас её веки дрогнут, она откроет глаза и скажет что-нибудь колкое, или усмехнётся, или хотя бы вздохнёт. Но тишина была абсолютной. — Суми? — позвал он тихо, будто боялся спугнуть тишину. — Суми, хватит. Ты меня напугала. Открой глаза.       Она не ответила. Её тело стало тяжёлым и чужим в его руках, и Доума вдруг понял, что никогда раньше не держал мёртвых. Он их ел, он их уничтожал, он видел, как жизнь покидает их глаза, — но никогда не держал вот так, не прижимал к себе, не чувствовал, как тепло уходит из тела, уступая место холоду, который он знал слишком хорошо. Этот холод был его собственным, родным, и сейчас он чувствовал, как он перетекает из него в неё, или из неё в него — он уже не разбирал. — Суми, пожалуйста, — его голос сорвался на шёпот, и он сам не узнал его. Таким он никогда не говорил. Не умел. — Я не знаю, что делать. Ты не можешь просто… ты не можешь уйти. Я только начал… я только начал чувствовать. Ты обещала научить меня. Ты обещала.       Он тряс её за плечи, но она не просыпалась. Её голова безвольно откинулась назад, открывая шею — ту самую, которую он целовал несколько минут назад, на которой остались следы его губ, его зубов, его отчаянной нежности. Теперь эти следы медленно бледнели.       Доума запрокинул голову и закричал. Не так, как кричат от боли — он не знал такой боли. Он закричал так, как кричат, когда мир рушится, когда единственное, что сделало тебя живым, вырывают из рук, а ты даже не можешь понять, почему это так важно. Его крик раздался эхом по пустому залу, отражаясь от стен, смешиваясь с треском догорающих свечей, и в этом крике не было ничего демонического — только человеческое, только отчаянное, только то, что он высмеивал в своих жертвах сотни лет.       Он наклонился к её лицу и начал целовать её везде. Он целовал её так, будто мог вернуть дыхание своими губами, будто его поцелуи были теми самыми нитями, которые вытаскивают душу из царства мёртвых. Его слёзы падали на её лицо, смешиваясь с запёкшейся кровью, размазываясь по бледной коже, и Доума слизывал их, пробовал на вкус — солёные, горькие, совсем не такие, как слёзы его жертв. Эти слёзы были его собственными, и они обжигали. — Ты не можешь уйти, — шептал он между поцелуями, и голос его ломался. — Ты не можешь оставить меня одного. Я только узнал, что значит быть живым. Я только узнал, что сердце может биться не только чтобы качать кровь. А ты… ты заставила его биться, а теперь… теперь ты его останавливаешь. Это жестоко. Это подло. Ты… ты хуже меня.       Он всхлипнул и прижался лицом к её груди, туда, где больше не было сердцебиения. Он слушал тишину и не мог поверить, что тишина может быть такой громкой. — Суми, — прошептал он в последний раз, и это имя прозвучало как молитва, как проклятие, как единственное слово, которое он хотел бы запомнить навсегда.       Но она не ответила.       Доума поднял голову и посмотрел на свои руки. Они были красными от её крови, которая всё ещё была тёплой, которая всё ещё пахла железом и чем-то неуловимо сладким, как сакура в полдень.       А потом его взгляд упал на катану.       Она всё ещё торчала из живота Кэтсуми, огненная цуба тускло блестела в свете умирающих свечей. Кровь уже перестала течь — закончилась, вся вышла, оставив после себя только тёмное, липкое пятно на полу, которое медленно расползалось в стороны, как молчаливое доказательство того, что она была здесь. Что она жила. Что она чувствовала.       Доума медленно протянул руку к рукояти. Его пальцы сомкнулись на ней — там, где ещё минуту назад были её пальцы, такие тонкие, такие сильные, такие живые. Он чувствовал остатки её тепла на дереве, и это было невыносимо.       Он вытащил клинок.       Сталь выходила из плоти с тихим, почти шёпотным хлюпаньем, и Доума замер на мгновение, глядя на окровавленный клинок в своих руках. На нём отражался его собственный силуэт — растрёпанный, красный, с мокрыми дорожками на щеках. Он не узнавал себя. Он никогда не был таким. Он не знал, что может быть таким.       Он посмотрел на Кэтсуми — на её спокойное, мёртвое лицо, на её закрытые глаза, на её губы, которые больше никогда не скажут ему «ты чудовище». Он посмотрел на неё и вдруг понял, что не хочет жить в мире, где её нет.       Это было смешно. Это было абсурдно. Демон, который жил столько лет, который пережил столько эпох, столько смертей, столько пустоты, — этот демон сейчас сидел на полу в луже человеческой крови и думал о том, что жизнь без неё не имеет смысла. — Ты победила, — его голос звучал торжественно. — Ты хотела убить меня — и ты убила. Просто не так, как планировала.       Он поднял катану и оглядел лезвие. Хороший клинок. Достойный. Такой, каким можно отрубить голову демону с одного удара. — Ты хотела, чтобы я чувствовал? Я чувствую. Всё. До конца. Спасибо тебе за это, Суми.       Доума поднял катану над головой, приставил лезвие к своей шее — туда, где бился пульс, который он впервые в жизни заметил только сегодня. Он закрыл глаза и представил её лицо — живое, с янтарными глазами, с огненными волосами, с той усмешкой, которая говорила «я тебя ненавижу», но в которой сквозило что-то ещё. — Я иду к тебе, — прошептал он.       Демон был уже готов перерубить себе шею одним точным движением, но кто-то внутри дернул за невидимые нити. Сам господин Мудзан вмешался, чтобы не позволить второму сильнейшему демону покончить с собой из-за какой-то девчушки.       Рука с катаной застыла в сантиметре от шеи. Пальцы Доумы задрожали, но не по его воле — мышцы свело судорогой, которую он не мог контролировать. Кровь в жилах закипела, напоминая о том, чьей волей он вообще существует в этом мире. Лезвие клинка рассыпалось на несколько частей и рухнуло на пол.       «Ты посмел поднять руку на мою собственность?» голос Мудзана в голове был как пощечина. До демона сразу должно, что «собственностью» назвали его самого.       «Я вложил в тебя столько своей крови. Столько силы. А ты готов выбросить это на помойку из-за того, что какая-то истребительница заставила твоё никчёмное тельце испытать пару жалких эмоций?»       Доума попытался что-то сказать, но голос не слушался. Его тело начало двигаться само. Руки потянулись к телу Кэтсуми, переворачивая его на спину. Пальцы схватили её за подбородок, запрокидывая голову. — Нет, — выдавил Доума, и его голос дрожал. — Господин, пожалуйста… только не это…       Он никогда не боялся Мудзана, чаще всего его пытки доставляли лишь удовольствие. Однако сейчас, сидя напротив тела возлюбленной, демон готов был умолять оставить его в покое и не причинять такую боль.       «Ты так дорожишь этой девкой? Тогда съешь её. Пусть послужит мне хотя бы после смерти. Или ты думаешь, я позволю тебе тратить мою силу на сантименты?»       Рот Доумы открылся сам собой, клыки коснулись шеи Кэтсуми. — Я не хочу… — прошептал он, и слёзы хлынули по щекам. — Пожалуйста…       Проклятье крови сжало его челюсти. Остатки солёной крови хлынули в рот, и Доума зажмурился, пытаясь не чувствовать, не запоминать, не понимать, что он делает. Но тело наслаждалось. Горло глотало само. Клыки рвали плоть, которую ещё несколько минут назад он целовал с таким трепетом.       «Ну же, Доума. Не останавливайся. Ты же любишь девушек. Ты же хотел, чтобы они всегда были с тобой. Вот он — твой идеал. Никто не отнимет. Никогда.» Голос Мудзана в голове звучал почти скучающе. Ему было всё равно, плачет Доума или молится. Ему было важно только то, чтобы механизм исправно выполнял свою функцию. Доума глотал, рвал зубами, давился слезами, смешанными с кровью.       Его тело двигалось с механической точностью — отлаженный веками инстинкт хищника, пожирающего добычу. Вот только раньше он никогда не плакал во время еды. Раньше он улыбался. — Прости… — прошептал он в пустоту, не зная, к кому обращается.       Пальцы дрогнули. И снова вернулись к делу — потому что проклятие крови не знает пощады.       Когда от Кэтсуми не осталось ничего, Доума сидел на полу и смотрел на пустое место перед собой. На тёмное пятно крови, которое уже начало подсыхать. На огненную цубу, оставшуюся сиротливо блестеть в луже.       Невидимая рука скользнула в его сознание глубже, нащупала там одно-единственное воспоминание и начала стирать его. Прятать куда-то далеко-далеко, в тот самый угол, где обитали вещи, о которых он никогда не вспоминал.       Сначала исчез звук её голоса, потом рыжие волосы, янтарные глаза, красное кимоно с обгоревшей сакурой. Затем тепло её кожи под его ладонями, шрамы под подушечками пальцев, её губы на его шее. И в какой-то момент ни осталось ничего.       «Молодец» нити дёрнулись в последний раз, проверяя, слушается ли тело, и, убедившись, что Доума не пытается больше засунуть катану себе в горло, Мудзан исчез.       Демон осмотрел зал. На полу — тёмное пятно. Наверное, какая-то девушка сегодня плохо себя вела. Обычное дело. Рядом с ним лежал сломанный клинок с огненной цубой, внутри что-то шевельнулось, но Доума отмахнулся. Он снял с рукоятки цубу и почему-то решил, что должен спрятать это сокровище. — Нэо, — позвал он, но никто не отозвался. — Ах да… её же больше нет. Какая досада.       Он пожал плечами и вышел из зала, напевая себе под нос мелодию сямисэна — ту самую, которую разучивала рыжая девушка, чьё лицо он уже не мог вспомнить.       Прошло несколько лет.       Доума сидел в своём саду. Он чувствовал запах крови за секунду до того, как увидел её. Истребительница. Одна. Сильная, но не настолько, чтобы победить. Доума усмехнулся, лениво повернул голову и замер.       На него смотрела девушка в красном хаори с вышитыми языками пламени.       В первое мгновение он не понял, что именно его задело. Просто что-то знакомое, что-то забытое, что-то такое, отчего в груди стало невыносимо тесно. А потом он узнал её. Рен. Та самая молчаливая служанка, которая всегда стояла за спиной Нэо и никогда не поднимала глаз. Доума забыл о её существовании — или Мудзан заставил забыть, ему было всё равно. Но сейчас, глядя на неё в этом хаори, он вдруг понял, что всё это время где-то глубоко, под слоями приказов и выжженных воспоминаний, жило чувство, что он потерял что-то важное.       Рен сжала катану и сказала негромко, почти шёпотом: — Она хотела заставить тебя почувствовать хоть что-то.              Доума вспомнил всё. И боль, которая нахлынула на него, была в тысячу раз сильнее, чем в тот вечер.       — Получилось неплохо. Для первой попытки.       Демон улыбнулся, но не потому что ему было всё равно, а потому что он был счастлив. Сегодня его последняя ночь, и это ощущалось не как наказание, а как подарок.