Гавань Воздушных Кораблей

      Сизые стебли осоки шептались с ветром, острые листья, похожие на клинки, мелодично звенели. Вода подёрнулась рябью, задрожала зеркальной пылью. Почему-то озеро всегда отражало солнце, застывшее в зените, и оттого походило на божественное око или яичницу-глазунью.       Викай рассеянно слушал песни осоки, пытаясь разобрать в них голос, точно русалочий, но русалок в округе не водилось. Кто его звал? Куда? Раньше душа ничего не требовала, кроме дома, крытого тростником, дощатых мостков и тихих сумерек, когда ходившее кругом по небосводу светило долго клонилось к закату, а после снова занималось рассветом. Сменялись дни, столь однообразные, что и со счёта собьёшься: завтрак, ловля рыбы, торговля в ближайшей деревушке и снова одинокие вечера и сказки озера. Теперь же в сердце клокотали бури, а все мысли возвращались к Ней.       Впервые он увидел Её, когда продавал улов на пристани, обрывающейся вместо моря в пропасть, в ничто, в клубящийся туман. И над бездной скользил воздушный корабль. Викай вместе с провожающей толпой смотрел, как солнечный бриз надувает паруса, как хрустальный киль врывается во вспененные облака. Думал о дальних землях, что лежат за горизонтом, о легкокрылых мечтах, что вольно летают по свету, но, утомившись, неизменно возвращаются, и завидовал путешественникам, которые пробудут на стеклянном судне неделю или две, пока не увидят Гавань Воздушных Кораблей. Она парила над миром, но не в Небограде, где скакуны-тучи носят колесницы повелителей, дробь копыт отдаётся громом, а клинки высекают молнии, и не в Чертогах Отшельника, где витязи бьются с закатным огненным драконом, неизменно побеждают, а змей уходит на восток, чтобы переродиться львом с пылающей гривой. Нет, Гавань далека от дел небожителей, она лежит ещё выше в горних сферах и изредка при хорошей погоде показывается людям.       Тот день как раз выдался ясным, и лучи, преломляясь, приближали любые дали, и Викай углядел выплывающие из лазури доки и верфи. Вдали от портовой суеты, в перистых белых лугах, сидела юная дева и расчёсывала золотые косы.       Видение померкло, но и мгновения оказалось достаточно, чтобы перехватило дыхание. Почерневшая метка на ладони не отозвалась, не вспыхнула, но отныне, что бы Викай ни делал, перед глазами кружился зыбкий образ незнакомки. Пару раз он замечал Её в небе, Она печально смотрела вдаль, будто ждала кого-то, и мнилось, что именно его, Викая.       Озеро всё так же тоскливо напевало, но в сердце стало пусто. Прежде одиночество не тяготило, зато теперь вгрызалось болью, недовольством, неустроенностью. Словно без Неё всё теряло смысл.       Счищая зеркальную чешую карпа, Викай случайно порезал руку и долго смотрел, как кровь скапливается в порезе. Со злобной, незнакомой прежде радостью терпел боль. И задумался, а происходило ли что-то до того, как он поселился здесь? А был ли кто-то с ним? И зачем этот кто-то нужен, раз и без него как-то жилось?       И имелся ли смысл в затворничестве, размышлениях и наслаждении напевами ветра? Если их не с кем разделить, некому пересказать?       Боль от пореза была неправильной, не такой. Словно не доставало ей силы. Словно она ненужный изъян в красивой картинке из детской книжки.       Викай замер. На его памяти он ни разу не видел книг, не держал их в руках… Как он мог о них забыть?       Вечером ему пригрезился сон, странно яркий, живее, чем нынешняя жизнь.

* * *

      Ельник, укутанный снегом, подступал к заметённой дороге, по которой едва продвигалась на совесть сработанная запряжённая крытая повозка. Вечерело, мороз крепчал, в такую погоду хорошо бы под крышу, к очагу.       Пока подчинённые перекрывали путь повозке, сам он по скрипящему снегу подошёл ближе, рванул дверцу так, что застонали пружины кузова, затрепетали занавеси на окнах. Навстречу пахну́ло теплом и сладкими духами.       Она озарила собой сумрачный лес ярче, чем огонь в очаге. Лисий полушубок и вышитые сапожки. Золотые кудри, выбившиеся из-под мехового тока. Лучезарная улыбка человека, который зла в жизни не видел и потому и другим желать не мог. И глаза… невероятно ясные, точь-в-точь как…       Сердце заколотилось от радости… и от страха. Внутри всё давно отгорело и потухло, но тут будто желчь вскипела. Будто посреди бесцельности явилась та, кто заполнит пустоту. В кого можно вцепиться, вгрызться, обманываться и снова жить. Лишь бы не отводила прозрачно-серых глаз, лишь бы согревала объятиями во мраке.       — Что юная госпожа забыла в сих краях? — спросил он голосом хриплым, точно не его. — Нечисть гнездится в южных пущах и сюда доплёскивается. Негоже без охраны.       А если заупрямится, не купится на самоцветы у ног, не отзовётся на ласку, всегда можно намотать косы на кулак, швырнуть наземь, запрокинуть голову так, чтоб вглядываться в своё отражение в блестящих зрачках, ловить тёплое дыхание, срывающееся с припухших губ.       — Семейную ценность надобно привезти отцу, — она улыбнулась чуть застенчиво, и давно забытое чувство вины укололо нарывом. Неужели он причинит ей боль? Страдания? Такой лакомый кусочек, её и искать не будут ни отец с матерью, ни законники, скажут: сгинула в лихих чащах, не она первая, не она последняя.       Но видеть, как брызнут слёзы из глаз, доверчиво распахнутых, почти не моргающих… он не мог. Принуждениями сыт по горло. А хотелось человеческого тепла, родной души рядом. По доброй воле. Потому что любят.       — Отцу расплатиться нечем за игорные долги. А самый короткий путь до Бурых Запруд здесь, так управитель сказал. Фаль, вскипяти нам шиповника с мёдом!       В углу засуетился незамеченный ранее лакей с руной Феу на лбу, спрыгнул с подножек, обогнул повозку и закопошился в багаже в поисках посуды и переносного очажка.       — Побыстрее, что ж ты такой бестолковый! — прикрикнула незнакомка. — Слуги нерасторопные, право слово. А что же тут, места неспокойные? Управитель не упомянул.       Может, рассчитывал, что госпожа пропадёт, и не останется у её родителя наследника?       Она убрала со щеки и губ налипшую прядку, на ладони мелькнула руна Хагалаз. Тонкая серебристая вязь. Знак родственной души, не всем везёт родиться с подобной отметиной.       — А вы не поможете, господин хороший? Я из запрудных ярлов, в долгу не останусь. Арика, дочь Дикса. Слышали, быть может?

* * *

      Викай проснулся от гулкого сердцебиения. Напугал не сам сон, а то, что он испытывал, находясь в его тенетах. Тёмные эмоции, томящиеся взаперти, опасные, бешеные. Сладкие, застилающие глаза, вожделеющие. В том сне и правда был он? Это он раздавал приказы, это он замышлял… недоброе?       Хотелось забыть, отмыться, как от грязи.       Но у приснившейся Арики было лицо златокудрой незнакомки из Гавани Воздушных Кораблей. Но если чувства к обитательнице небесных высей рождались светлые, над землёй поднимающие, то к Арике — иные.       Голова шла кругом. И болела, словно от немыслимых усилий. Родственные души… откуда-то пришло осознание, что стоит за этими словами. Два человека, связанные общими рунами — клеймом судьбы. Чьей любви самими звёздами предначертано длиться вечно. Кто будет видеть одни сны на двоих, читать мысли друг друга. Нет связи древнее и сильнее, чем эта.       Викай глянул на чёрную руну Хагалаз у основания большого пальца. У Арики была такая же, но на внешнем ребре ладони. Значит, они — половинки единого? Значит, без Неё ему свет не мил? И теперь, пока они вновь не станут едины, не будет Викаю покоя.       Он вышел к озеру, вдохнул свежий воздух, разогнавший застоявшуюся в висках кровь. Будь Викай богат, давно бы плыл на воздушном корабле навстречу мечте, но он, мыслитель, ложному блеску золота предпочитал ровное сияние отражённого солнца. Говорили, есть другой путь к Гавани, долгий и тяжкий, по Пепельной Дороге, что бьётся меж скал, выше и выше, ниточкой над бездной. Бросить всё в погоне за видением и ответами на вопросы? А что ещё оставалось?       Водная гладь, прежде спокойная, морщилась волнами, и напрасно шелест осоки пытался докричаться. Викай побрёл к дому, долго собирал дорожную котомку. Как же трудно решаться на новое! Ломать устоявшийся порядок! Как хочется передумать и с чистым сердцем остаться в прежней жизни, вот только покоя самообман не принесёт.       Он запер дверь и в последний раз обошёл родное озеро. Почему прожитые годы не состарили его тела, не принесли болезней, даже сединой не тронули тёмные волосы? И откуда он родом, из заснеженных лесов? Неужели у него были подчинённые, которые гулко гоготали, пока он беседовал с Арикой? Она назвала своё имя, а как величали его? Местные жители нарекли Викаем, он не спорил.       Утро занималось погожее. Где-то щебетали иволги, цветочные феи, точно рой лепестков, порхали вдоль тропинки. Всё дышало первозданностью, но чего-то не хватало. «Теней», — догадался Викай.       У околицы деревушки его остановил заливистый детский смех. Мальчик и девочка сидели на обочине перед расстеленным платком, на котором разложили лук, хлеб, кувшин молока. Дети жили здесь совсем одни, другой ребятни в округе не было. Они не взрослели, оставаясь шестилетними. Девочка заметила Викая, тряхнула головой, венок из полыни и одуванчиков съехал набекрень. Она вытянула один цветок, дунула. Белые пушинки полетели навстречу путнику: на удачу!       Небо затягивали облака — сегодня Гавани не увидишь. Викай вспомнил про метку, коснулся, пытаясь уловить отклик родственной души. Где она, что с ней? Далеко ли, близко? Тишина.       Но раз сердце так заходится из-за одного лишь взгляда на Неё, что произойдёт при встрече?       Он испытывал это раньше? Кто-нибудь в этом идеальном мире чувствовал нечто подобное? Хотелось поделиться восторгом, что не умещался в груди, и одновременно спрятать ото всех. Откуда пришло такое желание? Ведь у окружающих всё было нараспашку, они рассыпали пригоршнями сокровища души всем и каждому, чтобы счастье множилось.       И Викай понял, что он… иной. Чем-то отличный.       К полудню дорога превратилась в широкую мраморную лестницу, которая вывела в город. Викай бывал здесь, примелькались ему местные диковины: рукотворные водопады, верховые грифоны, сатиры со свирелями на площадях, ольховые аллеи под алыми пологами. Он миновал толчею у амфитеатра, прохладные узкие улочки, и вышел к каменной стене. Дорога упиралась в замшелую дверь с решетчатым окном. Большой ржавый ключ висел рядом на цепочке, и никакой охраны поблизости. Каждый вправе сам вершить свою судьбу. Викай отпер дверь и ступил на начинающуюся за ней Пепельную Дорогу. Серые валуны, плотно подогнанные друг к другу, уводили ввысь, прямиком в дождевые тучи, в которых тонули блёклые лучи.       Викай сделала шаг, другой. Дверь за спиной с лязгом захлопнулась.        «Что ж, всегда можно вернуться. Пока же — вперёд! Главное — начать!»       Дали распахнулись и увлекли за собой. Сердце в предвкушении забилось легко и весело. Сомнения остались позади, за каменной кладкой, глупым мороком…       Над Пепельной Дорогой сгущались сумерки и наступали настоящие ночи. Падающие звёзды расчерчивали небосвод, и луна глядела мутным оком. Порой крепчал ураганный ветер, норовя снеси в пропасть, порой ливень размывал валуны, и они становились скользкими и ненадёжными. Внизу вились ленты бурных рек, леса были непроглядными, окутанными болотным свечением. Дорога перебросилась на новый ярус скал и оттуда ещё выше, на плывущие над безднами острова. Ступенями наползали друг на друга встречные города, ощерившиеся крепостными стенами с горгульями, с дозором на башнях, с ослепляющими фонарями увеселительных кварталов и запахами плесени и нечистот. Тут тоже жили, чудесный мир всем находил обитель по вкусам.       А может, воздавал по заслугам?       Викай замер, поражённый мыслью. Может ли быть так, что их здесь судят? И кто судит? За что?       И чем он тогда снискал… забвение? И разлуку с родственной душой?       На ночлег пятого дня он остановился под козырьком скалы, укрывающим от мороси. Вдали на разные голоса выли химеры. Внизу под обрывом, на дне пропасти, бушевало море, из которого поднимался дворец, не алмазный, как в легендах, а из угольного обсидиана, и его атаковали глубинные твари верхом на гиппокампах, издали напоминающие клубок щупалец. Морская вулканическая гряда дрожала, мутная вода вздымалась высоченными волнами, отражающими отсветы лавы.       И Викай вдруг вспомнил другую войну. Словно прояснилось что-то в памяти, как расступившаяся завеса нудного дождя. Война с графствами Взморья, которые решили то ли потягаться силами с конунгом, то ли отнять лишний кусок земли… теперь и не разобрать. И он, взятый рекрутом из родного села, там был…       Кто не видел, тот не поймёт всей глубины страданий, на которые горазда жизнь. Разорённые порты, некогда оживлённые и процветающие. Мор и голод, надрывный детский плач, бьющий по оголённым нервам, женские безумные причитания, беспомощные старческие слёзы. И невозможность всем помочь, и привычка не слышать, не замечать, чтобы не сойти с ума, чтобы самому не взвыть зверем. Удушливый запах гари, грязь и вонь, осколки слюды в закопчённых окнах, режущий глаза дым, скрывающий и своих, и чужих. Сотник Тарий говаривал, что приморцы сами сжигают свои города, лишь бы не отдавать, и не было причин с ним не соглашаться.       Приморцы другие, будто и не люди. Ходили слухи, что в них течёт кровь мифических жителей пучины. Некогда за злодеяния тех прокляли боги и потопили алмазные города, но раз в пять лет города поднимаются со дна и торгуют с обитателями Взморья, учат чарам или посвящают в чёрные мессы. Не случайно у приморцев необычные хищные черты лица, и все схожи меж собой, будто братья, и кровь их холодная, не ведающая жалости. Непредсказуемые, проворные, они появлялись ниоткуда и исчезали в никуда. И Викай содрогнулся при воспоминании о несчастном Тарии, зарезанном лазутчиком. Так даже живодёры зверей не мучают. Лазутчика поймали, ему оказалось всего-то пятнадцать…       Но вспоминались и истерзанные приморки с отрезанными грудями. Потемневшие от крови колы, мёртвым лесом вырастающие на площадях городов. И он сам устанавливал их по приказу.       Викая скрутило от боли в животе. Его не выворачивало наизнанку лишь потому, что второй день прошёл впроголодь, но горечь стояла во рту. И как бы хорошо сейчас, пока никто не видит, со слезами излить боль, засевшую внутри обломанным наконечником, но глаза оставались сухи. Когда плачет сердце — это стократ тяжелее. Кто бы знал…       Внизу город, восставший из пучины, под натиском морских тварей раскололся со стеклянным звоном. А Викай припомнил, как приморцы шли на верную смерть ровным строем, безмолвные, ледяные, словно мерцающая сталь их копий. Ошлифованные движения, слаженность, недоступная обычным смертным. Так мчится скованный единой волей серебристый косяк рыб. Отряд Викая рядом с ними уподобился беспорядочно снующим напуганным мошкам. Крылатая смерть витала в воздухе, и никто не ведал, где достанет вражья стрела: в бою, за спешным перекусом, во сне. Приморцы тоже гибли. Их дивные доспехи окрашиваюсь красным, а надменные лица искажались посмертной маской ужаса. Нет ничего бессмысленнее ухода существа, по слухам сродника морским дьяволам, когда его непрожитый век, несделанные дела, долгая молодость уходят, как песок сквозь пальцы.       Когда это было с Викаем? Где? Вокруг его озера не бушевали войны, никто не знал ни насилия, ни потерь. Так как же?       Но в те холодные, измотанные, пахнущие болезнями и грязью дни верным блеском золотилась руна Хагалаз, словно путеводная звезда, что звала туда, где любят, ждут и поймут. Прогонят ужасы битв, исцелят исковерканное сердце, починят сломанную жизнь. Нет, он и тогда не мог уловить сквозь поля, леса и веси успокаивающий напев родной души, её молитвы за него. Пока связь не закреплена, такое невозможно, как оскабливался сотник Тарий: «Вот откупоришь ты свою зазнобу, и всё будет, хе-хе!»       Тогда почему-то метка светилась… а сейчас нет, так бывает, когда родная душа… уходит в мир иной. Кажется, руна ещё на войне почернела. Кажется, он тогда чуть умом не тронулся, а может, и тронулся, но намного раньше.       Но где бы Она ни была… Викай Её найдёт!       Но как же ломило виски́ от накативших воспоминаний. Словно коросту на ране сковырнула Пепельная Дорога. Как он не хотел вспоминать! Лучше бы забыл! Он ощущал себя падшим, замазанным чёрным и знал, что уже никогда не будет смотреть с прежней наивностью на свой тихий мирок.       Позади осталась пустыня с вихрящимся, забивающим горло ржавым песком, по которому валуны Пепельной Дороги плыли, как диковинный плот, и только миражи провожали взглядами. Миновал Викай и вымерзшие бесснежные скалы, где скелеты птиц кружили в вышине и предсмертно хрипели. Ни встречных, ни попутчиков не попадалось: никто не желал бродить по диким местам, снедаемый одиночеством, зноем, холодом да собственными невесёлыми думами.       Однажды утонувшие в желтоватом тумане валуны привели в ущербную рощу. Корявые деревья росли и ветвились под немыслимыми углами, а их листва, больше похожая на шипы, окрашивалась в синий. Солнце тускнело неправильными оттенками, сменяемыми, как в калейдоскопе, а вокруг, словно продолжение рощи, из земли вырастали гигантские кости доисторического зверя, такие, что меж рёбер вполне могло пройти целое войско.       Неуютное место. И дышало ядовитым туманом, и Викай прибавил шагу. Он не знал, сколько ещё ему бродить по сошедшим с ума местам, забывая постепенно, кто он и зачем вообще пустился в путь.       Дорога вильнула, оставляя тянущиеся к небу рёбра по правую руку. Слева открылась широкая река, вспененная, жёлтая, как туман.       Ладонь зазудела, будто что-то пыталось пробиться сквозь кожу, выжечься клеймом изнутри. На реке показалась юркая лодчонка под треугольным парусом, а на борту…       Викай поперхнулся воздухом, закашлялся, хватаясь за горло.       Девчонке, правящей лодкой, было не лучше. Судорожно сжимая скрещённые на груди руки, она выпрямилась, неверяще глядя на Викая. Речной бриз путал неубранные льняные пряди, кожа, бледная до синюшного оттенка, казалась натянутым пергаментом, тронь — разорвётся. На лице жили лишь огромные серые глаза. Красивой ли она была? Скорее, неприметной, такую увидишь — и спустя миг забудешь. И смотрела вниз перед собой, точно боясь поднять взгляд, и заводила руки за спину. Только сейчас Викай заметил, что один из рукавов домотканого платья пусто трепещет на ветру. У девушки не было правой кисти.       — Рион? — воскликнула она. В голосе не слышалось силы, лишь шелест сухой осоки. — Рион, это ты? Как же… Откуда ты здесь? — перекинула котомку через плечо, причалила лодку, спрыгивая прямо в отравленную воду навстречу ему.       Викай увернулся от объятий, избегая смотреть на увечную руку. В ладони бился пульс, и только. Что-то успокаивалось в сердце, так и не обернувшись бурей. Принялся без слов деловито швартовать лодку — откуда-то он это умел.       — Рион! — рука, останавливая, легла поверх его руки, мёртвенно-ледяная. — Погляди ж на меня! Скажи хоть словушко!       — Вы меня с кем-то спутали, — бросил он. Она совсем не походила на Арику. Не к ней он шёл. Не сюда, в этот увядший край.       — Ты запамятовал? — её губы задрожали. — Всё-таки запамятовал! А я знала, я так и знала! Я звала тебя, звала, пела, а ты не слыхал, не искал меня… Что они сделали с тобой, изверги!       — Кто? — Викая тяготило её общество, эта встреча, её увечье. Скреблось нехорошее предчувствие.       — Хозяева этого Посмертия, — она нахмурилась, в глазах полыхнул огонёк. Трещинки на бескровных губах точно налились ниточками пламени. — Помнишь, я обещала, что коли первая приду в края загробные, то вот ни шагу не ступлю, подожду тебя у реки забвения. Помнишь? И ты обещал. Ни в этой жизни, ни в той не расстанемся, навек вместе будем. Ну! Это же я, Ниния! Твоя девочка Ниния! Рион!       Викай сбросил с плеча чужую руку, в смятении шагнул назад, на Пепельную Дорогу. Вспомнилось суеверие: ежели ступил на волшебный путь, так не смей сходить.       — Что вы несёте? Я живой!       Ниния вцепилась здоровой рукой в растрёпанные космы, захохотала и заплакала одновременно, разрывающе, надсадно.       — Ох, горе, горе нам… Всем по заслугам воздали, ничегошеньки не запамятовали. Рион, я мертва. И ты мёртв. Но мы и не жили, ни-ни! Мы все — герои книжек… Ну таких, в обложках которые, с листочками… Которые ты читать умел, а я нет, такие книжки — это ж диво было в нашенской глуши. А что с этими придуманными случается, когда они там погибают, а? Мы есть, покамест про нас пишут, покамест читают, а потом? Нету для нас ни Рая, ни Ада, мы не люди. Вот и сочинили Посмертие. Всё вокруг — Посмертие. Ненастоящее. Не было Врат Жизни и Смерти, когда я сюда угодила-то. Не было реки забвения с паромщиком. Раз — и вот я здесь. Но я тебя искала везде, звала… И вот ты туточки, передо мною, как наяву стоишь и ничегошеньки не помнишь…       Викай смотрел на сумасшедшую, а у самого голова шла кругом. То, что раньше он не понимал, или замечал, но, отвлекаясь, не обдумывал и позволял несуразицам оседать на краю сознания — всё вставало на свои места.       Хотелось крикнуть этой Нинии, чтобы молчала. Чтобы не смела рушить его мир. Чтобы испарилась в тумане. Может, и она не настоящая? Может, зубы заговаривает, с пути сбивает, чтобы опутать чарами, обольстить, не дать встретиться с Той… с Арикой… из Гавани Воздушный Кораблей.       — Я знаю-знаю, — зачастила она, утирая рукавом отливающие красным слёзы, размазывая потёки по щекам, — знаю, как всё исправить… Я принесла, — заторопилась, срывая пальцы, достала из котомки книгу в бархатной обложке. — Это про нас. Книжка, где мы были… жили… Ты прочтёшь и вспомнишь! Прошу! Прошу, не забывай!       — Не надо мне нечего! — оттолкнул Нинию Викай, но та неожиданно для такой тщедушной девчонки оказалась сильнее. Раскрытая наобум книга с пустыми страницами ткнулась ему в грудь. И память окатило крутым кипятком. На обложке мелькнули руны: «Цена жизни». Что за «Цена жизни»? Так называлась книга… про него?

* * *

      Вечер был тих и свеж. Человек, некогда звавшийся Трионом, вышел на берег, вдохнул промозглый воздух холодной весны. Развязал узелок, где умещалось всё его добро, разломил краюху и пустил бежать по волнам. Пусть порадуются те, кто жил здесь прежде.       Уселся под обрывом, съел немного хлеба. Ломило ладонь, уже привычно, в том месте, где когда-то золотилась руна. После того, как погасла, она, случалось, мерцала, будто просыпалась жизнь в родственной душе. Так не бывает, но как хотелось верить! Но линии неизменно выцветали в черноту. Хагалаз — дурная руна, кроме упадка ничего не сулит. Говорили родители, что не будет счастья от такой связи. Оказалось, что не только ему, никому счастья не было.       Раньше на берегу, меж границ двух владений, стояла маленькая деревушка: крепкие домишки, копны сена, заливные пастбища. Лет пять назад ярл объявил здешние земли своими. Соседний властитель терпел-терпел, а потом взял и привёл из-за реки воинов. Там, где высились дома, осталось пепелище, будто чёрная заплата на зелёном наряде весны.       Трион прошёл вдоль мёртвой земли, но ни слезинки не скатилось по обветренной щеке. Слёзы высохли давно, осталась сухая тягучая злость. Она зверем поджидала из-за каждого угла и не упускала случая вгрызться в нутро. Он жил здесь раньше, с ватагой друзей прыгал с мостков в заводь в крапинках ряски, слушал щебет ласточек, ломал тугие стебли рогоза и пускал по ветру белый пух, так похожий на снег…       На удачу…       На миг почудился детский смех. Но нет — это ветер шумел в седых ивах. И тихо журчала река, бежала, чтобы растечься илистой дельтой на юге, где Трион бился с народом Взморья. Ради кого? Ради чего?       Горечь воспоминаний, столь нелепых среди тихого вечера…       Он вздохнул, завязал узелок, глянул направо. Отсюда не видно, но там, на далёких холмах, за неприступными стенами жил конунг, полгода назад прекративший войну со Взморьем. Они победили. А Трион вернулся. Толку-то? Почему он не ушел за всеми? Зачем остался жив, раз теперь некому его встретить, некого ему обнять?       Смертью других оплачена его никчёмная жизнь. Но раз не для кого жить, значит, есть, ради чего мстить.       Зашуршали камыши. К берегу приставал утлый челн, рассекающий реку без единого всплеска. На сушу шагнула девушка, бледная, с волосами точно выцветшими. Так и застыли друг против друга: запятнанный кровью воин и сотканная из вечерних сумерек дева, которой не должно было быть тут!       Он не верил. Он спал.       — Рион? — спросила она непривычно высоким голосом. И протянула тонкие руки навстречу.       Ниния? Почему она жива? Почему так изменилась? Где забавные веснушки, где искорки в глазах? Где звонкий голосок, чуть что, напевающий легкомысленные песенки?       — Ты… — он запнулся. — Все ж умерли! Ты жива?       — Ты тоже жив, — слабо улыбнулась она.       — Жив, — от волнения не хватало воздуха. — Знал бы, что вертаться некуда… там бы полёг! Чего я, дурень, упирался?       — Победили бессмертных чародеев?       — Байки это всё. Какие они бессмертные? Люди. Ниния, я… — слова распадались на звуки, и за мешаниной мыслей терялся смысл. Ниния, Ниния… бесценный дар прошлого. Так близко, обнять бы и не отпускать. Но до сих пор не верилось. — Скажи, как так вышло… как ты спаслась?       — Где ты был, когда я умерла? — взвизгнула она и бросилась ему на шею, чтобы поцеловать, как встарь…

* * *

      Воспоминания сгустились красками на палитре, из чистых и ярких превращаясь в бурое пятно, закружились, завертелись… Замелькали строчки… словно кто-то чертил невидимым пером в обитой бархатом книге. Тяжёлая, она тянула руки к земле, но оторваться было невозможно. Словно здесь вершилась его жизнь. Их жизнь…       И раскалывалась голова, не вмещая всю кипу знаний. Воспоминания безжалостно полосовали алмазным крошевом.       — Отойди от него! — донёсся сквозь туман смутно знакомый голос. — Отдай!       Но ядовитая книга завладела всем его вниманием.

* * *

      Она давно плыла по реке, отдавшись течению. Высматривала на берегах добычу. Солнце садилось, уже не жгло кожу огнём. Наступало её время.       Ниния ненавидела ту не-жизнь, что приходилось влачить, но кто дал ей выбор? Она ни на миг не забывала тот вечер, когда на порог амбара, куда она, напуганная бойней, забилась, выпрыгнул один из головорезов с налитыми кровью глазами. Она пыталась отбиться прихваченной кочергой, но не совладала с могучим мужчиной.       Как бессердечно Ниния усмехалась, когда пастухову дочку изнасиловали по дороге в город. Дескать, могла бы брыкаться, лягаться, кусаться — вырвалась, если б захотела. Ниния бахвалилась, что с ней такого не случится. Ошиблась. Тот выродок повалил её на пол и только больше распалился от отчаянных попыток освободиться. Силища у него оказалась нечеловеческая. Он жадно впился зубами в щёку, рванул плоть, с противным звуком слизывая кровь, скользнул ниже, по подбородку, и вгрызся в шею. Ниния напрасно звала на помощь, умоляла пощадить, захлёбывалась, извивалась, словно попавшая в силки птица…       А потом он ушёл. И тьма заволокла очи, и раны болели, как ошпаренные, и ломотой выкручивало тело. К утру Ниния пришла в себя. Она лежала посреди пожарища, чёрная от копоти, вопила в голос, но никто её не слышал. Она одна осталась в живых, огонь её не тронул. И лишь несколько дней спустя Ниния поняла, почему.       Воспоминания эти уже не досаждали, лишь мутно отражались в бронзовом зеркале памяти, подёрнутом патиной. Реки слёз пересохли. А все мысли и чувства вытеснил дикий голод. Души у Нинии не осталось, нечто в груди погасло, но пустота тем горше нарывала. Она бродила по чащам, ловила зверей, хлебала их кровь и мучалась от невозможности умереть. Пыталась себя убить, да только впустую: раны терзали, как слабую смертную, но затягивались на глазах и, будто насмехаясь, требовали всё большей и большей платы — чужих жизней.       Когда у мостков Ниния учуяла человечье тепло, её пробрала крупная дрожь. Трион?       Воспоминания вяло шевельнулись в мёртвом ныне сердце, куске тлеющей плоти. Она смахнула толстый слой пыли с зеркала памяти.       «Там любимый», — подумалось лениво, будто и не про них.       «Где он был, когда всех убивали? Где?!» — взревел монстр.       Внутри боролись голод и совесть. Совесть была лишь невнятным эхом былых, читаемых духовниками моралей, а потому звериная жажда победила. Ниния направила челн к берегу. Как же стыло внутри… А у него есть сердце, пылающее, перекачивающее кровь. Кровь, тёплая, горько-солёная, расцветающая ярко-красными цветами на ранах, срывать бы их, вжимаясь лицом в лепестки. Людей Ниния ещё не пробовала, боялась, но Рион… к нему тянуло как привязью. Хотелось впиться в него, врасти, разделить чужую жизнь на двоих.       Она первая позвала по имени. Голос срывался в вой. Рион поймёт, убежит… От неё надо бежать, она чудовище.       Сжимала челюсти, чтобы не показать тонких, как иглы, клыков. Чувствовала запах липкого пота. Бросилась к нему, прильнула к губам, топя вину, неприкаянность и загубленную судьбину в жгучем поцелуе. Рванула ворот его рубахи, вонзила клыки в шею.

* * *

      Книгу выбили из рук Викая. Он замер, точно выныривая с глубины, из подводных алмазных дворцов, не понимая, кто он, что он. Почему он мыслит и коптит небо, раз его убили? Почему Ниния оказалась по ту сторону жизни, раз стала бессмертной стригой-кровососом? И как он мог паниковать, что выпьют его кровь, если он даже и человеком не был, всего лишь вереница рун на бумаге… не Викай. Трион.       А после сердце, которого тоже не было, забилось тревожно и ликующе. И в голове стало легко, и мир, оставаясь прежним, взвился новой симфонией. Расступился, ослепляя свежими образами, запахами, звуками. Словно кто-то в Викая, несуществующего, вдохнул саму жизнь.       Между ним и Нинией стояла Она. В застёгнутом под горло платье, с золотыми косами, уложенными на затылке. В одной руке книга в бархате, в другой — небольшой узкий клинок, и откуда-то Викай знал, что Она, Арика, умеет с ним обращаться. Почему, если он помнил Её избалованной дочкой ярла?       Рядом перебирала ногами чалая кобылица, Викай даже помнил, что кличут её Инэлью…       — Ты… — сорвалась на шипение Ниния. Клыки удлинились, черты лица заострились, как у усопшего. — Ты!       — Меня послали вернуть украденную Книгу из Библиотеки Гавани, — бесстрастно отрезала Арика. — Значит, вот какова твоя цель. Но ты его не получишь!       — Как и ты! — в облике Нинии не осталось ничего человеческого. — Мразь! Стервятница! У тебя своя родная душа есть, на кой тебе Рион? Ты его не любила никогда! Книга всё видит, мне напевает!       — Кто дал тебе право решать? Сунула нос в «Цену жизни» и теперь думаешь, что всё о нас знаешь? Видишь ли, не все мысли героев рассказаны автором!       Викай переводил взгляд с одной на другую. На ребре ладони Арики, обращённой к нему, сияла изящная руна Хагалаз. А значит, родственная душа Арики жива?       — Да, — бросила Арика, и Викай с досадой понял, что в суматохе растрёпанных чувств спросил это вслух. — Он же, Арий, был главным героем, а не я, не ты, никто из нас. Он невредим и сам сказал, что не последует за мною, ибо я не приняла бы такой малодушной жертвы. Арий будет жить праведно и вершить справедливость, чтобы быть достойным меня… нашего общего дела.       — Диада! — плюнула в неё Ниния. — Ты всегда была в паре! Зачем тебе Рион?       — Замечательно! — расхохоталась Арика. — Просто превосходно! Не ожидала, что попаду в такой переплёт, под стать романам! Да, я часть диады, но моя жизнь превратилась в триаду… Три моих личных Ада. Впрочем, тебе ли понять? Трион не вещь, делить я его не намерена, драться за него тоже.       — Ты пришла за книгой, не за мной… — понял Викай.       — Прости, — порывисто обернулась Арика. — Но тебя я уже не оставлю.

* * *

      — И чем же расплачиваться будете? — он отпил отвар шиповника. От котелка над походным очажком поднимался пар, клубился в обитой войлоком повозке, растворяя невзгоды, и пусть Трион давно разучился страдать, холод в груди против воли согревался чем-то ароматным, как медово-ягодный напиток, что так долго сооружал лакей. Красавица Арика смотрела так мягко, была такой нежной и близкой, и её ладонь вязью прошивала руна Хагалаз. Пусть не в том месте, не того цвета, пусть руна несчастий… Но не значит ли это, что они с Трионом весьма похожи, хоть и не родственные?       Наверное, в тот самый миг Арика стала его наваждением. Попыткой забыться и забыть.       А после раздались шум, и он, убаюканный теплом, беседой и предвкушением, подорвался с места и едва уклонился от метившего в спину клинка. Что ему намешали в питьё, притупив чутьё? Повернулся, толкнул перед собой ладони, собирая колдовской огонь, багровыми рунами заклинания расплавляя сталь. И рассыпался туманом, отшатываясь от стилета, выхваченного Арикой из рукава, бросился вон из повозки, взвился вихрем вокруг места вынужденной стоянки. Его шайку добивал десяток верховых из Белого Братства. А парень со шрамом на щеке, чуть не зарубивший Триона со спины, бросился к Арике.       — Ушёл?       Не спросил, в порядке ли она. О нём требовал ответа. Ушёл?       — Чернокнижник, — шепнула Арика.       — Мы его выследим! — у парня со шрамом серебрилась на ребре ладони руна Хагалаз. Диада. Пара, выпестованная в Белом Братстве. Родственные души читают мысли друг друга — если подобрать детей-сирот, правильно воспитать, натаскать на сражения, получатся идеальные орудия для истребления.       — Как ты, сестра? — в повозку ворвалась ещё одна женщина, много старше. Вот она волновалась за Арику. И между бровями у неё зеленью сияла руна Феу, как у лакея.       — Я не пострадала, сестра Фавия.       — Фаль мне верно передал, сколько врагов, где расположены. А Арий показал себя в бою молодцом. Пора вам, пожалуй, на самостоятельные задания.       — Благодарю, — склонила голову Арика. И эхом откликнулся Арий.       Арий… Главный герой клятой книги… С младенчества взращиваемый в стенах Братства, как охотник на нечисть. И Арика, воспитанная там же, за оградой, на стороне девочек, поставленная ему в пару. Бывало, вспыхивала взаимность внутри диад. Бывало, они назло оставались друг другу чужими. А бывало, держались вместе, как брат и сестра, но изредка делили ложе, утешаясь в несчастьях, что в этом такого, ведь все прошли подобное при инициации. И мучили и себя, и тех, кто имел неосторожность в них влюбиться. Как Арика влюбилась в Триона, или он хотел так обманываться. Как Трион, потерявший всех, был одержим ею. Судьба связала их и помчала по страницам дрянной книжонки… Которую уже не изменить. Их жизнь написана, высчитаны грехи и отмерено по Посмертиям.

* * *

      — Но тебя я уже не оставлю.       Ниния зашипела, бросаясь на соперницу. Викай призвал свою руну, руну Града, теперь он знал, как это делается. Но магия не послушалась. Впервые в жизни. Тогда он бросился всем телом наперерез…       Опоздал.       Зря полагался на чары.

* * *

      Трион почувствовал болезненный укус. Досадливо поморщился, выхватил из-за пояса серебряный кинжал, такой удобный для вычерчивания рун, и вогнал Нинии под рёбра.       Она жалобно заскулила. На лице застыла детская обида, доверчивые глаза, серые, как озёрная гладь, безмолвно спрашивали: за что? Трион отвернулся, чтобы не видеть этого вопроса.       И тут же отшатнулся от метивших в шею когтей, занесённых в предсмертном броске. Наотмашь ударил кинжалом, отсекая угрожающую правую кисть.       Ниния навалилась на него всем телом. Он оттолкнул её, и та послушно упала в траву, глядя остекленевшими глазами в унылое небо. Серебро быстро убивает стриг.       Нет, сердце не разорвалось. Оно давно выстудилось в мерзлоту.       Трион потёр ноющую шею. Укусы нежити нипочём тому, в ком нет того, что они разъедают — души. Свою Трион заложил ещё в начале войны, когда стоял ночью в карауле на берегу, а из вод вырастал алмазный за́мок, где ему устроили продажу души взамен на чары. Иначе как бы он невредимым прошёл сквозь огонь и сталь? Жизнь трепетала в сильном здоровом теле, но Триону уже не принадлежала. Он стал игрушкой в чужих руках, злая воля вскоре найдёт его и подчинит. Что будет тогда — неизвестно. Неизвестность пугала, у неё было изумлённое лицо убитой Нинии. Впрочем, Трион легко оправдал себя, ибо муки совести, как и остальные чувства, уже мало тревожили его. До того, как дьяволы морей явятся за платой, надо успеть отомстить за своих, и за Нинию в том числе.       Если бы у него спросили, какова цена жизни, он бы ответил: утрата выбора.

* * *

      Зря Викай думал, что Арику, выросшую с клинком в руке, нужно защищать.       Голова Нинии — шипящая морда кровососущей твари — слетела с плеч, а в следующий миг и она, и тело её развеялись прахом.       И снова болью прошило грудь. Викай стоял потерянный и опустошённый, то ли в прошлом, то ли в настоящем.       — Ты какой-то совсем другой.       Он молчал.       — Она не исчезла, вернётся со временем, — в отличие от привыкшей держаться в тени Нинии, Арика смотрела прямо. — Здесь не умирают. А ты… вспомнил?       — Урывками. Я был в той истории злодеем, да? Хотел отомстить ярлу, который вырезал моих, но пошёл куда дальше, поднялся до высот…       — Пока тебя с них не скинул Арий. Всегдашние противники, — вздохнула она. — Он винил тебя в смерти своего отца Тария. Тот ребёнком оставил его в Братстве, но постоянно навещал. Арий был к нему очень привязан…       Вот, значит, как.       — Он твоя родственная душа. Ты его ждёшь?       — Он вечно жив на страницах. Он не придёт сюда, — Арика прижала к себе книгу, словно ища защиты, — да и на что я ему… Знаешь, как это больно — расти с пониманием, кому ты предназначена, и не иметь возможности этого изменить. Как тянет взбунтоваться… просто так. А потом появляешься ты. И как хочется влюбиться, как хочется попробовать, каково это — не по указке судьбы, а по своей воле… и как невозможно приказать сердцу, и как… как это невыносимо — разрываться между вами! Меня клеймят предательницей. Меня жалеют, как жертву… — она заломила руки, порывисто тряхнула головой. — А я помню, как в покоях твоей Цитадели срезала свою метку с этой бесовой руной, твоим же ритуальным кинжалом, пока ты не видел… Чтобы по ней Арий меня не отследил. Ты думал, что пленил меня, а я… я пошла добровольно, но так и не призналась ни тебе, ни себе… Арий меня принуждал, а ты… ты тоже поначалу, н-но… А через неделю ты молча вывел меня во двор, усадил на запряжённую Инэль и отпустил. Потому что не смог причинить вред, потому что… любил? Да? Скажи! Ты любишь меня? Трион?       — Я уже ничего не понимаю… — радость встречи, самые смелые ожидания — всё пошло прахом. Он ощущал себя раздавленным, выпотрошенным до донышка. Словно очнувшимся от долгого-долгого сна. И не знал, каким теперь станет. — Просто хочу, чтоб меня прекратили наконец называть этим именем! — и выпалил с прорвавшимся раздражением: — Почему вы всё помните, а я забыл?       — Потому что ты продал душу дьяволам. Но нет дьяволов книжных. И нет у нас души. И потому забрали твои воспоминания.       Хотелось выть. Что-то разрушить или застыть недвижимой глыбой. Ему стёрли личность. Память, которая делала его тем, кем он был. И что же это, Рай для погибших героев книг? Да какой Рай, если такое Забвение — хуже смерти? Ведь тот Трион… вернётся ли он когда-нибудь?       Да и хочет ли Викай этого? Он жить хочет. Не видеть этот идеальный мирок, а вдыхать полной грудью настоящий буйный ветер, любить в полную силу, а не из-за метки, видеть пышный расцвет и увядание природы, ведь без увядания сладости жизни не прочувствуешь, мимолётности момента не узришь. Всё обесценится и канет в небытие.       — Викай?.. Пойдём, здесь опасно долго находиться. Не предавайся печали, печаль — грех. Поверь, это лучшее, что могло случиться с нами. Здесь мы начинаем новую жизнь, забываем об ошибках прошлого. Наша Посмертная Юдоль не так уж плоха, и нам под силу сделать её лучше.       — Нам?       — Я не желаю тебя опять терять. Спросил ли ты меня тем утром, прежде чем отослать… Спросил ли когда-нибудь, чего я хочу? А если я желала остаться?       Викай молчал. И память молчала. Возможно, когда-то он и любил до слепоты, но кто поручится, что навеянное книгой в бархате — правда, а не очередная ложь?       — А ты бы хотела… со мной?.. — спросил не от особого желания, а чтобы внести ясность. Безразличие выстудило всё внутри.       — А ты?.. Впереди вечность, но без чего-то очень важного. И что же, терпеть одиночество? Трион, я в жизни не была одна, наедине с тишиной, с немой меткой. Это так страшно! И я… я не хочу тебя снова терять! Пойдём в Гавань? — в прояснившемся небе к ней как раз причаливал корабль, ледяные вёсла били по инистым облакам. — Хотя там нет ничего занимательного. Мечты оживают рядом с нами, нашими усилиями. Вернём украденное в Библиотеку, ибо бессмысленно читать свою жизнь. И отправимся к твоему озеру, оно снится мне ночами. Там же солнце никогда не зайдёт, верно?       Над опустевшей Пепельной Дорогой завихрился туман и обернулся стригой на корме лодки. Всё, о чём она мечтала, это хоть на миг увидеть… хоть на миг стать прежней… хоть на миг вернуться в их общую юность… Но встреча не принесла покоя, лишь боль воспоминаний. Ниния сжалась в комочек, обняла колени, стискивая пальцами культю правой руки. Когда-то на отрубленной ныне ладони, у основания большого пальца, золотом сияла руна Хагалаз.