«Голос которого нет»

Холодный ветер разносился воем сквозь снег. Этот вой почти напоминал плач матери — та словно оплакивала судьбу своего ребёнка, что мчался сквозь чащи густого леса, невзирая ни на что. Даже такая метель не смогла бы его остановить.

«Холодно».

Казалось, что лёгкие вот-вот разорвёт. Их как будто пронзали миллионы крошечных ледяных игл, и с каждым вдохом становилось только больнее. Воздух был колючим, густым, он царапал горло изнутри и оседал в груди тяжёлым, мокрым комком. Гию чувствовал, как этот ком растёт, пульсирует, мешает дышать. Но он не мог остановиться. Не имел права.

«Холодно».

Он всё бежал, не в силах замедлиться, хотя уже почти не чувствовал собственного тела. Ноги двигались сами, по инерции, как у сломанной куклы, которую кто-то продолжает тянуть за ниточки. Он не знал, сколько прошло времени — может быть, а час, может быть, вечность. Время в этом белом безмолвии текло иначе: растягивалось, рвалось, теряло смысл. Пульс грохотал так, что отдавало в голову. Каждый удар сердца отзывался в висках тупой, ноющей болью, и эта боль была единственным, что ещё связывало его с реальностью. Он больше не чувствовал холода как такового. Только странную, отстранённую тяжесть, будто тело налилось свинцом и больше ему не принадлежало.

«Холодно».

Это слово гудело в голове, снова и снова, как молитва, как заклинание. Оно было единственным, что осталось в его голове — всё остальное вытеснила, выморозила, стёрла без следа эта проклятая снежная пустошь. Мысли путались, рассыпались, не желали складываться во что-то осмысленное. Только «холодно», только «больно», только «надо бежать». Ради чего — он уже не помнил. Зачем — не знал. Перед глазами кружились снежинки. Белые, пушистые, почти невесомые — они танцевали в воздухе, падали на ресницы и тут же таяли, оставляя после себя мокрые дорожки, похожие на слёзы. Гию смотрел на них и не мог отвести взгляда. В их бесконечном, монотонном танце было что-то гипнотическое, что-то затягивающее, как в омут. Они кружились, расплывались, падали — и снова возвращались, как будто дразнили его. Как будто звали за собой.

«Холодно».

Он упал. Он не помнил, когда именно это случилось. Только что ноги ещё несли его вперёд, проламывая наст, и вдруг — снег, холодный, колючий, забивающийся в рот и нос. Гию попытался подняться, но руки не слушались. Пальцы провалились в снег а тело отказывалось повиноваться. Словно что-то огромное, невидимое навалилось сверху и придавило к земле. И вдруг он перестал бороться. Ему стало плевать.. Мир вокруг был белый и неподвижный. Даже если бы он мог слышать, здесь не было бы ни звука, кроме ветра. Но теперь ветра не существовало для него вовсе. Тишина была другая. Не та, что спокойная, умиротворяющая, — а та, что давит на грудь, как камень. Та, что проникает внутрь и заполняет собой всё: каждую клетку, каждую мысль, каждый вздох. Он видел, как снег кружится в воздухе, видел, как из его собственного рта вырываются облачка пара — короткие, частые, судорожные, но не слышал их. Это пугало сильнее холода. Сколько прошло часов — неизвестно. Да и хотелось ли теперь знать? Слух он потерял всего несколько дней назад. Срок слишком маленький, чтобы привыкнуть, и слишком огромный, чтобы осознать. Тогда, в первые часы после того, как всё стихло, мир показался ему чужим, отдалённым, ненастоящим. Словно он смотрел на него сквозь толстое стекло — видел движение губ, выражение лиц, падающие предметы, но ничего не слышал. Словно стал призраком в собственном теле. Он боялся, что если закроет глаза, то не услышит, если кто-то придёт его спасать. Не услышит, как позовут по имени. Не узнает, что его ищут. Эта мысль, нелепая и цепкая, вгрызлась в мозг и не отпускала. Дома, в деревне, в доме дяди — он всегда прислушивался, всегда ждал: вдруг кто-то окликнет? Вдруг кто-то хватится? Но никто не окликал. Никто не хватился. А теперь — в этой белой пустоте — некому было даже попытаться.

«Холодно».

Одиночество било сильнее ветра. Оно было не просто отсутствием людей — оно было отсутствием всего. Звуков, голосов, шорохов, дыхания. Даже собственного голоса. Он хотел закричать, но звук утонул в его же голове. Была только вибрация в горле, только вкус крови от холода, только беззвучный, отчаянный вопль в никуда. Слёзы тот час выступили но тут же замёрзли на ресницах, хотя он даже их не заметил. Даже собственный плач был молчаливым. Холод пронизывал кости, но тишина — душу. И он не знал, что страшнее: замёрзнуть насмерть или навсегда остаться в мире, где звуков больше не существует. Он не хотел вспоминать, как это случилось. Хотя воспоминания сами лезли в голову — некорректные, обрывочные, как страницы книги, вырванные и перепутанные. Они накатывали волнами: вспышка, и вот он сидит на полу, а на его лице кровь сестры. Вспышка, и вот дядя качает головой, а его тонкие губы кривятся в брезгливой усмешке. Вспышка и вот тёмный силуэт в дверях, запах лекарств и тот липкий, удушающий страх, от которого хочется вывернуться наизнанку. Нет. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Но воспоминания не уходили. Они были здесь, внутри, вмёрзшие в него так же прочно, как холод вмёрз в землю. Они ждали своего часа. Демон. Он пришёл ночью. Гию не слышал, как вошло это чудовище — тогда он ещё слышал, мир был полон звуков, стрекот цикад за окном, дыхание сестры, скрип половиц, — но это существо двигалось совершенно бесшумно. Просто соткалось из теней в углу. Луна блеснула на его глазах нечеловеческих, голодных, и Гию оцепенел. А потом — удар. И ещё один. И хруст. И тепло чужой крови на лице. Цутако. Она бросилась вперёд, заслоняя его собой. Маленькая, тоненькая, в белой ночной рубашке — она встала между ним и смертью. Гию запомнил её спину, прямую, напряжённую, и то, как она вздрогнула, когда когти демона полоснули по её груди. Он закричал — беззвучно, как ему теперь казалось, но было поздно. Демон заметил Гию и бросился к нему схватил за горло, сдавил так, что потемнело в глазах, и ударил головой об пол. Тогда-то всё и исчезло. Звуки. Голоса. Мир. Он Очнулся. Цутако лежала рядом холодная, неподвижная, с ножом в мёртвой руке. Её глаза, те самые, что искрились смехом, были открыты и смотрели в никуда. Гию звал её, тряс за плечи, пытался поднять — она не отзывалась. И тогда он понял. Понял и перестал слышать окончательно. Не только ушами — всем собой. А потом был дом дяди. И шёпот за спиной: «Сумасшедший». И горькие порошки, от которых мысли становились вязкими. И аптекарь Ясуо с его взглядом. «Бедный мальчик. Глухой и полоумный. Никому ты не нужен». Он приходил по вечерам, приносил лекарства и улыбался — так, что у Гию холодело внутри. А однажды пришёл не просто так. Гию не хотел помнить ту ночь. Но воспоминания, острые как осколки, резали изнутри. Лекарство, от которого закружилась голова. Руки, прижимающие его к футону. Собственное тело, отказавшееся слушаться. И тишина. Тишина, в которой его беззвучный крик никого не разбудил. Когда всё кончилось, когда вошли родственники и аптекарь, одёргивая кимоно, бросил: «Это он меня соблазнил», Гию даже не пытался оправдываться. Он знал: ему не поверят. он сирота , глухой, сумасшедший — кто станет слушать такого? Тогда Его решили отправить в лечебницу. Для душевнобольных. Для его же блага, разумеется. Той же ночью он сбежал. Вылез в окно, босиком, в одной рубашке, даже не взяв ничего, кроме ножа сестры — того самого, что она сжимала в мёртвой руке. Он сбежал через лес, не разбирая дороги, туда, где за деревьями белели горы. Туда, где его никто не найдёт. И вот теперь он лежал в снегу и чувствовал, как холод медленно, неумолимо забирает остатки жизни. Странное дело: это не было страшно. После всего, что случилось, смерть уже не казалась чем-то ужасным. Скорее избавлением. Тихим, спокойным, как этот белый лес. Как танец снежинок перед глазами. Спустя ещё какое-то время наступило облегчение. Полное, почти болезненное… но облегчение. Мысль остаться здесь среди танцующих снежинок, безграничного снега и абсолютного спокойствия больше не казалась такой ужасающей. Наоборот, приносила радость, даже удовлетворение. Любая возможность быть где угодно, лишь бы не там, — радовала. Не надо больше бояться. Не надо больше помнить. Не надо больше жить. Снежинки кружились всё медленнее. Веки тяжелели. Где-то на краю сознания ещё теплилась мысль о сестре, о её улыбке, о том, как она гладила его по голове. Но даже эта мысль теперь казалась далёкой, чужой, как будто не его. Он закрыл глаза. И тогда в самой глубине тишины, в самом сердце холода что-то дрогнуло. Он не услышал. Не мог услышать. Но почувствовал. Не слухом чем-то другим, словно почувствовал. Шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся. Кто-то шёл через лес, и этот кто-то был уже близко. Гию не мог открыть глаза веки словно примёрзли. Он не мог позвать на помощь голос умер ещё в ту ночь, в доме дяди. Он только лежал, распластанный на снегу, и ждал. С надеждой? Со страхом? Он и сам не знал. Шаги стихли. На лицо упала тень кто-то огромный заслонил собой небо. Гию почувствовал. А потом прикосновение. Осторожное, почти невесомое. Чья-то рука легла на его плечо, проверяя, жив ли он. И в этот момент внутри что-то оборвалось. Не страх — что-то другое. Словно лопнула натянутая до предела струна. Словно кто-то наконец-то произнёс слово, которого он ждал всю свою жизнь, но которое так и не услышит. Больше никогда и он провалился в темноту.