Револьвер во рту

Будильник взорвался прямо в черепной коробке. Мерзкая, визгливая трель, от которой глазные яблоки запульсировали в такт, а желудок сжался в спазме, напоминая о вчерашнем алкоголе, так и не переработанном уставшей печенью. Кейн вслепую шарахнул ладонью по прикроватной тумбе, сшибая на пол пустой стакан, книгу, которую он не читал уже полгода, и, собственно, сам телефон, который, даже падая, продолжал истошно верещать, словно механический младенец, брошенный матерью. Пришлось свеситься с кровати, перегнувшись пополам так, что позвоночник жалобно хрустнул, и нашарить проклятый гаджет среди пыльных клубков, затаившихся под кроватью. Экран ослепил его безжалостным белым светом: восемь утра. Восемь, мать его, утра. Кто вообще придумал начинать жизнь в такое время? Садист. Моральный урод. Ханжа, которому никто не дал. Тело бунтовало. Мышцы ныли так, словно его всю ночь избивали мешками с песком, а голова была налита чугуном и, кажется, слегка звенела при резких движениях. Прекрасное начало дня. Просто охуительное. Кейн сполз с кровати, цепляясь за спинку, и, не глядя в зеркало побрел в ванную. Контрастный душ, три чашки черного, как деготь, кофе без сахара, таблетка аспирина и мучительный выбор наряда в гардеробной, где он пять минут стоял голым, глядя на ряды вешалок и не видя ни одной. Стандартный утренний ритуал человека, который разваливается на куски, но упрямо делает вид, что собран. Остановился на узких кожаных брюках, высоких ботинках на шнуровке и свободной белой рубашке, небрежно заправленной только спереди. Волосы собрал в низкий хвост, даже не расчесав. Сойдет. Для майонезной фабрики более чем. Студия располагалась в промзоне, в сером, безликом здании, которое притворялось то ли складом, то ли бизнес-центром класса «эконом-эпитаж». Охрана на проходной лениво махнула рукой, узнав его. Еще бы, за последний месяц он примелькался здесь чаще, чем хотелось бы, и Кейн, не сбавляя шага, прошел в павильон, где уже суетились осветители, гримеры и ассистенты режиссера, похожие на муравьев, чей муравейник пнули ногой. — Кейн! — окликнул его голос, и он обернулся, уже натягивая на лицо дежурную, приклеенную улыбку, которая должна была означать «я профессионал, я готов работать, дайте мне эту чертову банку». К нему спешила продюсер, тетка с прической «я только что из девяностых» и выражением лица, какое бывает у людей, которым предстоит сообщить вам, что ваша собака умерла, но они надеются, что вы не будете сильно орать. — Можно вас на минутку? В кабинет? В кабинете, тесном и прокуренном, продюсер мялась, перебирала какие-то бумажки на столе, не поднимая глаз, и Кейн почувствовал, как внутри, в районе солнечного сплетения, начинает зарождаться холодный, липкий комок. Сейчас. Сейчас она это скажет. То, чего я ждал. То, чего я боялся. То, что... — Мы вынуждены расторгнуть с вами контракт, — выпалила она на одном дыхании, и слова упали в тишину, как камни в болото. — Заказчик... они сказали, что ваше лицо больше не ассоциируется у аудитории с... хм... семейными ценностями. После вчерашнего. Того инцидента. Мы все понимаем, это недоразумение, но... Она говорила что-то еще, но Кейн уже не слушал. Инцидент. Как? Как они узнали так быстро?! Там не было камер, я проверял, там не могло быть камер... Или могло? Или меня сдал кто-то из тех, кто был за столом? Этот бледный ублюдок? Или... Мысль о том, что информация могла прийти от Авеля, мелькнула на периферии сознания, но утонула в нарастающей волне истерического, звенящего гнева, смешанного с облегчением. Облегчением оттого, что не придется больше смотреть на этот ебучий майонез, вдыхать его тошнотворно-сладкий запах и давиться им в дублях. И он засмеялся. Смех родился где-то в глубине живота, поднялся по пищеводу, раздирая горло, и вырвался наружу - громкий, совершенно неадекватный ситуации хохот, от которого продюсерша вжалась в спинку стула и побледнела до цвета штукатурки. Кейн хохотал, сгибаясь пополам, хлопая себя по бедрам, чувствуя, как из глаз брызжут слезы чистой, концентрированной истерики, которая выходила из него единственным доступным способом. — Семейные ценности! — выдавил он сквозь смех, выпрямляясь и размазывая тушь по щекам. — Вы говорите о семейных ценностях, продавая дерьмо из пальмового масла и крахмала, от которого у детей диатез и ожирение?! Я, значит, недостаточно семейный для вас?! Я, блять, может, единственный живой человек во всем этом склепе, а вы... Да пошли вы! Пошли вы все со своим майонезом, со своим контрактом и со своей гребаной моралью! Он смахнул со стола стопку бумаг, и они разлетелись по кабинету белыми птицами, крутанулся на каблуках и вышел, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась штукатурка. Шаг его был быстрым, пружинистым, почти танцующим, а в груди клокотала странная, эйфорическая смесь ярости и свободы. Уволен. Прекрасно. Великолепно. Лучший день в моей жизни. Он достал телефон, уже выходя на улицу, под моросящий, противный дождь, и набрал единственный номер, который сейчас имел значение. — Джекс, — бросил он в трубку, как только на том конце раздался щелчок соединения. — Я свободен. Меня уволили с майонезной каторги. «Синий фонарь». Через час. И попробуй только не прийти, я устрою в твоем баре такое представление, что пожарная служба будет рыдать. Ответом ему был короткий, хрипловатый смешок и лаконичное «Жди, красотка», после которого в трубке запиликали гудки. Кейн сунул телефон в карман, и двинулся в сторону метро, чувствуя, как адреналин постепенно сходит на нет, оставляя после себя звенящую пустоту и навязчивый вопрос: А что теперь? Что, блять, теперь? --- Бар «Синий фонарь» ютился в полуподвале старого дома на Тверской, и это было одно из тех мест, которые существуют словно бы вне времени — прокуренные стены, обитые потертым вельветом, тусклые лампы под абажурами из цветного стекла, липкие от пролитого пива столы и музыкальный автомат, который за пару монет выдавал либо Луи Армстронга, либо что-то нецензурное из девяностых. Запахи здесь смешивались в сложный, почти парфюмерный букет: дешевый виски, мятные сигареты, мокрый асфальт с улицы, просачивающийся сквозь щели в двери, и что-то древесное, терпкое. Кажется, так пах сам Джекс, который стоял за стойкой и протирал стаканы с видом философа, постигшего тщету бытия, но не утратившего к нему ироничного интереса. Сам Джекс был под стать своему заведению: высокий, сутуловатый, с вечно растрепанными темными волосами, и лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не его вечное выражение циничной, всепонимающей скуки напополам с презрением. — Ты выглядишь как дерьмо, — сообщил он вместо приветствия, придвигая к Кейну стакан с чем-то темным и пахнущим травами. — Пей. Безалкогольное. Рассказывай. Кейн рухнул на высокий барный стул, залпом осушил половину стакана имбирного лимонада, густо сдобренного мятой, и выдохнул, чувствуя, как колючий комок в горле понемногу рассасывается. — Меня уволили, — сообщил он, рисуя пальцем на запотевшей стойке невидимые узоры. — С формулировкой «не соответствуете семейным ценностям». Я, блять, само воплощение семейных ценностей. Я бы стал прекрасным отцом. Ну, или хотя бы забавным дядюшкой, который является на Рождество, дарит всем оружие и трахает соседку. Джекс фыркнул, продолжая полировать стакан, который и без того уже блестел, как горный хрусталь. — Ты бы стал катастрофой в качестве отца, и ты это знаешь. Но увольнение за связь с убийством это сильно. Я думал, такие дела решаются тихо. — Я тоже так думал! — Кейн всплеснул руками, едва не сбив стакан. — Там не было камер. Либо кто-то стуканул, либо... Не знаю. Плевать. Дело не в майонезе. Дело в том, Джекс, — он наклонился вперед, понижая голос до конспиративного шепота, — что я чувствую себя... законченным. У меня нет работы, нет ролей, нет перспектив. Последнее, что я играл - псих в казино, и эту роль я, кажется, заиграл настолько, что она стала мной. Или я стал ею. Я уже не понимаю, где заканчивается Кейн и начинается этот ебаный фарс. И этот голос... Он осекся, прикусив язык. Не надо про голос. Джекс не поймет. Джекс решит, что я реально поехал. А может, и поехал. Может, уже давно... — Какой голос? — Джекс отложил стакан и впервые посмотрел на него прямо, без привычной иронии, серьезно и цепко. — Внутренний, — отмахнулся Кейн. — Не бери в голову, это творческая натура бунтует. Джекс помолчал, и наконец ответил, тихо, вкрадчиво, тем самым тоном, каким сообщают новости, способные изменить жизнь: — Слушай, Кейни... Есть одна тема. Возможно шанс. Но я не знаю, готов ли ты. И я не знаю, стоит ли оно того. Просто... мне тут один человечек шепнул на ухо. Из театра «С&A». Ищут актера на главную роль. Пьеса что-то про азарт, про игру со смертью, про... ну, про таких, как ты. Кейн слушал. Стакан в его пальцах дрогнул, и кубик льда звякнул о стекло. Это звучало слишком хорошо. Так правильно, что в голове немедленно включилась сирена, и внутренний голос, его вечный оппонент и мучитель, отозвался мгновенно и ядовито: «Подстава. Тебя не могли уволить утром и тут же, по волшебству, предложить роль мечты. Это ловушка. Это чья-то игра. Не будь идиотом, Кейни. Ты, конечно, тупица, но не настолько же». — Не может быть все так просто, — медленно, растягивая слоги, произнес Кейн, прищурившись и глядя на Джекса с тем самым выражением, которое режиссеры называли «опасным обаянием». — Меня увольняют с позором из рекламы майонеза, и в тот же день мне предлагают главную роль в театре? Это что за гребаная сказка про Золушку? Кто этот твой человечек? Кто режиссер? — Человечек - администратор. Друг моей бывшей. Случайный разговор. Я просто спросил за тебя, — Джекс пожал плечами, и это пожатие вышло чуть более небрежным, чем требовала ситуация, но Кейн был слишком взвинчен, чтобы заметить. — Режиссер какой-то новый гений, я не запомнил имя, какое-то странное, не то Скрэтч, не то... Короче, модный сукин сын. А пьеса «Мертвый блеф». Говорят, специально ищут актера с нервом. Не просто красивую морду, а такого, чтобы от него искры летели. Ну, ты понимаешь. Кейн чертовски понимал. Это было его амплуа, его стихия, его проклятие. «Я могу это сыграть. Я могу это сыграть лучше всех. Я живое воплощение того, что им нужно.» Но червь сомнения уже прогрыз ход в его сознании и теперь уютно там шевелился, вызывая тошноту. Он допил лимонад, поставил стакан на стойку с излишней силой и решительно тряхнул головой. — Я поеду туда. Дай мне адрес. Но, Джекс... — Он схватил друга за запястье, сжав его с неожиданной, цепкой силой. — Если это какая-то подстава, если меня там ждет толпа кредиторов, или полиция, или психушка с санитарами, я вернусь, и ты будешь наливать мне бесплатно до конца жизни. Усек? Джекс высвободил руку и усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой, словно он знал что-то, чего не договаривал. Впрочем, он всегда так выглядел. — Усек. Езжай. Кейн показал ему язык и выскользнул из бара, оставляя за спиной теплый полумрак, и тревожное ощущение, что он только что ступил на мост, который вот-вот загорится у него под ногами. --- Такси везло его через город, рассекая шинами лужи, и Кейн, уткнувшись в телефон, лихорадочно гуглил. «Театр C&A». Небольшой, камерный зал на двести мест, существует около пяти лет, репертуар: современная драма, эксперименты, эпатаж. Владелец какой-то закрытый инвестиционный фонд, за которым, как водится, торчали уши офшоров и подставных лиц. Ни одной знакомой фамилии, ни одной зацепки. Режиссер новой постановки некто по имени Скрэтч, биография - три строчки в «Википедии» и одна фотография в пол-лица. Спектаклей два, оба на малой сцене, оба с претензией на гениальность и оба провалились в прокате. — Что скажешь? — прошептал он одними губами, глядя в запотевшее окно такси, за которым проплывали мокрые фасады и неоновые вывески. — А что я скажу? — отозвался голос лениво, словно разбуженный после дневного сна. — Что ты влезаешь в дерьмо. Что тебя разведут, как лоха. Что этот твой бармен либо дурак, либо пешка в чужой игре. Но тебе же плевать на мое мнение, да? Ты уже решил. Ты уже летишь на огонек, как мотылек на свечку. Красиво сгоришь. Я даже полюбуюсь. — Заткнись. Я просто проверю. Одно собеседование. Я всегда могу отказаться. — Конечно. Конечно, можешь. Ты же у нас волевой, решительный, психически устойчивый. Ой, подожди... Кейн зажмурился и сосчитал до десяти, борясь с желанием удариться лбом о стекло. Помогло не очень, но такси уже тормозило у нужного адреса, и времени на внутренние разборки не осталось. Он расплатился, вышел под дождь и замер на мгновение, разглядывая фасад. Театр «C&A» оказался именно таким, каким он его себе представлял: старый особняк с колоннами, перестроенный и осовремененный, но сохранивший флер декаданса и упадка. Темно-красный кирпич, черные кованые решетки на окнах первого этажа, афиша, стилизованная под игральную карту - пиковый туз, пронзенный кинжалом. И никаких имен. Только название пьесы «Мертвый блеф» и дата премьеры, проставленная жирным, алым шрифтом. Администраторша проводила его в зал, где за единственным столиком в центре, заваленным эскизами и чашками с остывшим кофе, сидел сам Скрэтч. Увидев Кейна, он вскочил так резво, что опрокинул чашку, и кофе потек по эскизам бурыми разводами, на которые режиссер даже не обратил внимания. — Кейн! — воскликнул он, и в его голосе звенел такой неподдельный, щенячий восторг, что внутренний скептик Кейна на мгновение заткнулся. — Вы пришли! Я знал! Я знал, что вы согласитесь! Это роль для вас! Только для вас! Я как увидел вас в «Цирке» три года назад, все, пропал, понял, что когда-нибудь... — Тихо, тихо, — Кейн поднял руки в примирительном жесте, ошарашенный таким напором. — Давайте по порядку. Что за пьеса? Кто автор? Почему я? И почему вы уверены, что я подхожу, если даже не видели меня в пробах? Скрэтч замер, захлопал глазами, словно вопрос застал его врасплох, и на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то странное, не то испуг, не то подхалимская услужливость, но он быстро взял себя в руки и затараторил, размахивая руками: — Пьеса, дорогуша, пьеса - это бомба! Представьте: закрытое казино, ночь, за столом четверо. Ставки - жизни, судьбы, души. Каждый кон это русская рулетка, только вместо револьвера колода карт. Главный герой шулер, игрок, он же Смерть. Он приходит в казино, чтобы сыграть свою последнюю партию с человеком, который его предал. Но в процессе он сам становится одержим игрой, сходит с ума, теряет грань между реальностью и блефом. В конце он должен решить: убить противника или убить себя. Это гениально! Это чертов гимн азарту и саморазрушению! И вы единственный, кто может это сыграть. В вас есть этот огонь. Это безумие. Кейн слушал, и по позвоночнику у него полз холодок узнавания. «Он описывает меня. Он описывает вчерашнюю ночь. Совпадение? Или...» Но голос в голове молчал, и это молчание пугало больше, чем любые комментарии. Скрэтч тем временем сунул ему в руки несколько мятых, исписанных от руки листов сценария, судя по всему, еще сырого, с пометками на полях, и продолжал тараторить: — Читайте! Завтра первая читка. Труппа уже набрана, все ждут только вас. Я дам вам полную свободу. Хотите импровизируйте. Хотите переписывайте диалоги. Это ваш бенефис, Кейн. Ваше возвращение. Ваш триумф. — А пробы? — Кейн прищурился, все еще не веря. — Кастинг? Конкуренция? Вы же понимаете, что так дела не делаются. — Плевать! — Скрэтч всплеснул руками, и в его глазах заплясали безумные огоньки. — Я режиссер. Я так вижу. Вы и никто другой. Если вы откажетесь, я закрою постановку. Это принципиально. Это судьба. Или чей-то тщательно продуманный план. Кейн свернул листы в трубочку, сунул их в карман кожаных брюк и медленно, очень медленно кивнул. Он все еще чувствовал подвох, чувствовал его каждой клеточкой своего издерганного, недоверчивого организма, но черт побери, разве это имело значение? Ему предлагали роль. И если за это придется заплатить... что ж, он всегда платил. — Я приду завтра, — сказал он, разворачиваясь к выходу. — Но учтите: если мне не понравится пьеса, я уйду. Если мне не понравится труппа, я уйду. Если мне покажется, что мной манипулируют, я уйду и, возможно, сломаю вам что-нибудь. Вы в курсе моей репутации. — Я на это и рассчитываю! — донеслось ему в спину, и Кейн, не оборачиваясь, вышел под дождь. --- Домой он не поехал. Вместо этого, движимый смутным, неосознанным импульсом, он свернул в старый парк, разбитый еще в позапрошлом веке и с тех пор медленно, но верно приходивший в запустение. Здесь было тихо, пустынно, мокрые листья шуршали под ногами, а голые ветви деревьев сплетались над головой в черный, дрожащий на ветру свод. Он шел по аллее, засунув руки в карманы и опустив голову, и мысли в его голове кружились, как осенняя листва. «Все было… Слишком хорошо. Слишком вовремя. Скрэтч фанатик, но не похож на кукловода. Он пешка. Кто-то другой дергает за ниточки. Кто? Тот мрачный хмырь из казино? Авель? Бред. Откуда ему знать, что я актер? Откуда ему знать про театр? Он просто богатый ублюдок, который любит смотреть, как другие рискуют жизнью. Но тогда кто? Мать? Нет, она бы действовала иначе, она бы уже позвонила с нотациями. Конкуренты? Враги? У меня их нет. У меня вообще никого нет, кроме Джекса.» Он остановился у старого, замшелого фонтана, в центре которого застыла потрескавшаяся нимфа с отбитой рукой. Вода в чаше была черной и неподвижной, как обсидиан. Кейн сел на бортик, не заботясь о том, что промокнет, и закурил, пряча сигарету в ладони от ветра. Дым смешивался с туманом, поднимавшимся от мокрой земли, и мир вокруг казался нереальным, нарисованным, как декорация к спектаклю, название которого он еще не знал. «А что, если это и есть мой спектакль? Что, если вся моя жизнь это чья-то пьеса, а я - актер, который забыл, что играет роль? Может быть, я иду к своему финалу.» — Ты просто устал, — произнес голос в голове, и впервые за долгое время в нем не было яда. Только странная, несвойственная ему нежность. — Ты устал, и ты запутался, и ты ищешь смысл там, где его нет. Просто иди домой. Завтра будет видно. — Завтра будет видно, — эхом повторил Кейн, поднимаясь с бортика и гася сигарету о каменную руку нимфы. Он двинулся к выходу из парка, не замечая, что за ним наблюдают. Темный автомобиль без опознавательных знаков тронулся с места через минуту после того, как Кейн скрылся за воротами, и Авель, сидевший на заднем сиденье, отложил планшет, на который транслировалось изображение с камер наблюдения, расставленных по всему маршруту. — Он согласился, — произнес он в трубку телефона, и на том конце Рагата облегченно выдохнула. — Завтра первая читка. Проследи, чтобы Скрэтч не переигрывал. Его щенячий восторг выглядит подозрительно. И, Рагата... Подготовь мое появление. Через пару недель, когда он уже не сможет соскочить. Я хочу, чтобы мой выход был эффектным. Ты знаешь, как я это люблю. Он дал отбой и откинулся на спинку сиденья, глядя в тонированное окно на удаляющийся парк, на мокрые улицы, на город, который был его шахматной доской. Партия началась. Первая пешка сделала ход. Впереди было еще много ходов, много комбинаций, и Авель предвкушал каждый из них с той же холодной, сдержанной страстью, с какой гурман предвкушает изысканное блюдо. Он еще не знал, чем закончится эта игра. Но он знал наверняка: скучно не будет. Кейн вернулся домой далеко за полночь, вымокший до нитки, голодный, но странно, непривычно спокойный. Он бросил сценарий на тумбочку, даже не заглянув в него, рухнул в кровать и уснул мгновенно. Где-то глубоко внутри, на том уровне сознания, который еще не был захвачен хаосом, теплилась крошечная, робкая мысль: Может быть, все еще наладится. Может быть, это и есть мой шанс.