Револьвер во рту

Две недели пролетели, как один бесконечный, изматывающий, но чертовски прекрасный сон, от которого не хотелось просыпаться. Кейн с головой нырнул в репетиции, в бесконечные споры с Скрэтчем, который то соглашался с каждой его импровизацией, то вдруг вставал на дыбы и начинал доказывать какое-то совершенно идиотское видение, и тогда они орали друг на друга до того момента, когда ассистентка режиссера не приносила им обоим чай с мятой и валерианой, умоляя «мальчики, ну пожалуйста, ну завтра премьера, ну поубивайте друг друга после». И они замолкали, переводя дух, обменивались злыми, но уже не такими яростными взглядами и продолжали работать, потому что спектакль был важнее амбиций. За эти две недели Кейн снова почувствовал себя живым. Его тело, измученное алкоголем и недосыпом, вдруг вспомнило, каково это, быть инструментом, на котором играет гений. Его голос, еще недавно срывавшийся на истерический фальцет или падавший до невнятного шепота, снова обрел диапазон и силу. Его глаза, еще две недели назад смотревшие на мир с затравленным, лихорадочным блеском, теперь сияли тем самым дьявольским, гипнотическим огнем, который когда-то заставлял зрителей рыдать на «Цирке» и аплодировать стоя на «Призраке Оперы». Труппа обожала его. А завтра была премьера. Завтра «Мертвый блеф» должен был либо вознести его на вершину, либо уничтожить окончательно, и Кейн, стоя перед зеркалом в своей гримерке и поправляя воротник рубашки, чувствовал, как внутри закипает та самая, знакомая до дрожи смесь ужаса и восторга, которая всегда предшествовала его лучшим выступлениям. — Я готов. Я чертовски готов. Я покажу этому городу, этой стране, этому миру, что Кейн, это, блять, навсегда. В дверь постучали и в гримерку заглянула администраторша с сиреневыми волосами, чье имя Кейн так и не удосужился запомнить за две недели. — К вам посетитель, — сказала она с той странной, чуть испуганной интонацией, какая бывает у людей, столкнувшихся с чем-то, что выходит за пределы их понимания. — Говорит, спонсор. Он ждет в зале. Слово резануло слух, хотя ничего особенного в нем не было, спонсоры всегда приходят перед премьерой, чтобы убедиться, что их инвестиции не пропали даром. Но что-то в тоне администраторши, в том, как она избегала прямого взгляда, заставило Кейна напрячься. Он одернул рубашку, пригладил волосы и вышел в зал. Зал был пуст и тих, только рабочие сцены возились где-то за кулисами, проверяя механизмы, да одинокая лампочка горела над сценой, выхватывая из полумрака зеленое сукно стола для покера, которое уже завтра станет алтарем. А перед сценой, в первом ряду, спиной к проходу, стоял человек, и Кейну не нужно было видеть его лица, чтобы узнать. Широкий разворот плеч, облаченных в темно-синий, почти черный костюм, который сидел так идеально, словно его шил сам дьявол в свободное от основных обязанностей время. Тяжелая фигура, от которой веяло такой спокойной, непоколебимой уверенностью, что воздух вокруг, казалось, сгущался и дрожал. Темные волосы, отливающие синим в тусклом свете лампы. И запах.. дорогой, древесный, с нотками коньяка и чего-то еще, неуловимого, опасного, как предчувствие катастрофы. Авель обернулся, и Кейн почувствовал, как пол уходит из-под ног. Это было похоже на удар под дых, такой внезапный, жестокий, выбивающий воздух из легких и мысли из головы. Мир перед глазами поплыл, потерял четкость, краски смешались в мутную акварель, а звуки стали далекими и глухими, словно он погрузился под воду и смотрел на поверхность оттуда, из бездны. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Этого не может быть. Это совпадение. Это дурацкое, нелепое совпадение, и сейчас он скажет что-то про инвестиции, про спонсорство, про то, что он случайно услышал о постановке, и я вежливо улыбнусь, поблагодарю, и он уйдет, и... Но Авель уже медленно, неотвратимо шел к нему, и на его лице играла улыбка, которая не имела ничего общего с вежливостью. Это была улыбка хищника, который наконец-то загнал добычу в угол и теперь смакует момент, растягивает удовольствие, наслаждается страхом, плещущимся в глазах жертвы. — Здравствуй, Кейн, — произнес он, и его низкий, обволакивающий голос прозвучал в пустом зале, как удар колокола. — Какая неожиданная встреча. Помнишь меня? Ты показал мне средний палец и уехал на такси, оставив меня стоять под дождем. Должен признаться, это было... эффектно. Впечатляюще. Я не мог выбросить этот образ из головы. Кейн открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, как рыбья кость. Все это время он... Картинка складывалась, как пазл, который он отказывался собирать, детали, которые он отказывался замечать, слишком быстрое предложение, слишком восторженный режиссер, слишком идеально подходящая роль, и от этой картинки веяло таким холодом, что у Кейна заледенели кончики пальцев. — Это был ты, — прошептал он, и его голос прозвучал чужим, сдавленным, жалким. — Разумеется, я, — Авель кивнул с той снисходительной, почти отеческой интонацией, с какой взрослый подтверждает догадку ребенка, впервые сложившего два плюс два. — Неужели ты думал, что предложение всей твоей жизни сваливается с неба просто так, без чьего-либо участия? Брось, Кейн. Ты умнее, чем кажется. Во всяком случае, я на это надеюсь. Он подошел ближе и теперь их разделяло не больше метра. Хотелось сесть, опереться на что-нибудь, а еще лучше упасть, провалиться сквозь дощатый пол сцены, исчезнуть, раствориться, лишь бы не стоять вот так, под этим взглядом, который раздевал его до костей, до нервов, до самого дна. Кейн болезненно улыбнулся, губы сами растянулись в эту гримасу, жалкое подобие его обычной, дерзкой ухмылки, и потер лицо ладонью, сильно, до красноты, словно пытаясь стереть с него выражение паники и шока. Плечо само нашло стену, прижалось к холодной кирпичной кладке, ища опору, ища спасения от этой трещины, которая все разрасталась и разрасталась где-то в глубине сознания. — Это было очевидно, — сказал он, и в его голосе прорезались знакомые, истерические нотки, которые он попытался задавить сарказмом. —Слишком вовремя. Я должен был догадаться. Но я, дурак, решил, что судьба наконец-то повернулась ко мне передом, а не задом. Классическая ошибка. Итак, — он оторвал плечо от стены, выпрямился, и посмотрел Авелю прямо в глаза, в эти ледяные, серые омуты, которые не выражали ничего, кроме холодного, просчитанного интереса, — чего ты хочешь? Зачем ты это сделал? Зачем я тебе? Авель смотрел на Кейна, и в его взгляде читалась странная, пугающая смесь нежности и собственничества, как у коллекционера, который наконец-то заполучил вожделенный экспонат и теперь решает, куда его поставить. — Хочу... тебя, — произнес он, и последнее слово упало в тишину, как гильотина. Он вскинул руку, и Кейн только сейчас заметил, что в ней зажат букет алых лилий, его любимых, которых он когда-то в интервью назвал «единственными цветами, достойными того, чтобы их дарили таким ублюдкам, как я». Авель впихнул букет ему в грудь, и вдруг, совершенно неожиданно, потрепал его по голове. Жест вышел грубоватым, фамильярным: так треплют нашкодившего щенка, который только что сожрал хозяйские тапки, но смотрит такими виноватыми глазами, что наказывать его нет никаких сил. Пальцы Авеля прошлись по красным с белыми кончиками прядям, безнадежно испортив и без того сомнительную прическу, и задержались на затылке на долю секунды дольше, чем требовала ситуация. Он смотрел на Кейна сверху вниз, и в его глазах плескалась та самая смесь нежности и снисхождения, от которой у Кейна заныло где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое он считал давно атрофировавшимся. Снисхождение. Будто он нашкодивший щеночек. Будто он забавная зверушка, которую можно погладить, потрепать за ухом и отправить обратно в клетку. — Но это потом, — продолжил Авель, и его голос снова стал деловым, отстраненным, словно он только что не признался в том, что хочет заполучить Кейна целиком, с потрохами. — Завтра премьера. Тебе нужно быть на высоте. Высыпайся, Кейни. Кейни. Он назвал его Кейни. Так называл его только Джекс. Это имя из его уст прозвучало, как клеймо, как печать, как подпись под контрактом, который Кейн, сам того не зная, уже подписал. Авель развернулся и направился к выходу из зала, все той же медленной, неотвратимой походкой, от которой половицы скрипели в такт. Его силуэт растворился в темноте фойе, хлопнула входная дверь, и наступила тишина. Кейн остался стоять, прижимая к груди букет лилий и чувствуя, как холодные лепестки касаются его щеки, как стебли, перетянутые черной атласной лентой, впиваются в ладонь, как колотится сердце где-то в горле, мешая дышать. Хочу тебя. Высыпайся, Кейни. Хочу тебя. Хочу... тебя. Фраза крутилась в голове, как заезженная пластинка, и с каждым повторением трещина внутри становилась все шире, все глубже, все болезненнее. — Ты попал, — произнес голос в голове, с долей сочувствия и  обреченности. — Ты попал, Кейни. По-крупному. Этот человек не просто хочет тебя трахнуть. Он хочет тебя сломать. Сделать своей собственностью. И знаешь, что самое смешное? Ты уже наполовину его. Кейн не ответил. Он стоял в пустом зале, прижимая к груди чертовы лилии, и смотрел на сцену, где завтра ему предстояло сыграть роль всей своей жизни. Завтра премьера. Завтра я должен быть на высоте. Завтра я должен доказать, что я гений, а не сломанная игрушка в руках богатого садиста. Он нашел в себе силы дойти до гримерки, положить букет на столик, собрать вещи, вызвать такси и доехать до дома. Все это время он двигался на автопилоте, как сомнамбула, не чувствуя ни холода, ни усталости, ни голода. Квартира встретила его привычной, давящей тишиной. Кейн сбросил обувь, не глядя, прошел в гостиную и остановился посреди этого стерильного, серого пространства, которое он когда-то считал стильным, а теперь ненавидел каждой клеточкой своего существа. Здесь ничего нет. Здесь никого нет. Здесь только я и этот голос, и этот чертов букет, и этот чертов Авель, который влез в мою жизнь, как вирус, как зараза, как... Истерика накатила внезапно, как цунами, сметая все внутренние барьеры и защиты, которые он так старательно выстраивал последние две недели. Кейн закричал, хватаясь за голову и запуская пальцы в волосы, в эти проклятые красные с белыми кончиками волосы, которые он когда-то считал своей визитной карточкой, а теперь они казались ему клоунским париком. Он топал ногами, как ребенок в истерике, он швырял в стену подвернувшиеся под руку предметы: телефон, книгу, пульт от телевизора, и каждый бросок, каждый удар, каждый всхлип эхом отдавался в пустой квартире, возвращаясь к нему, усиленный стократно. — Зачем?! — орал он в потолок, в пустоту, в самого себя. — Зачем я ему?! Что ему от меня нужно?! Я никто! Я пустышка! Я актеришка, который забывает текст на премьере! Я убийца, который стреляет в людей, потому что ему сделали замечание! Я псих, который разговаривает сам с собой! Что он во мне нашел?! Что, блять, что?! — То, что мы сами в себе найти не можем, — отозвался голос, и теперь он звучал совсем близко, словно кто-то стоял прямо за плечом и шептал в самое ухо. — Он нашел в тебе то, чего нет ни в ком другом. Огонь. Привыкай. — Я не хочу привыкать! — взвизгнул Кейн и, обессилев, рухнул на колени прямо посреди гостиной, среди осколков и обрывков, среди того, что осталось от его жалких попыток сохранить контроль. Слезы текли по лицу, размазывая остатки грима, смешиваясь с потом и слюной, и он даже не пытался их вытирать. Он плакал навзрыд, как не плакал с детства, с тех пор, как мать впервые сказала ему, что он «недостаточно хорош для большой сцены», и этот плач был одновременно разрушительным и очищающим, как гроза после долгой засухи. Прошло, наверное, не меньше часа, прежде чем он смог подняться с пола, доползти до ванной и умыться ледяной водой, глядя в зеркало на свое опухшее, красное, жалкое отражение. Он вытер лицо, добрел до кровати и рухнул на нее, не раздеваясь, не разбирая постель, даже не смыв остатки туши, которые черными дорожками застыли на щеках. Сон пришел быстро, но он был тяжелый, липкий, без сновидений.