Револьвер во рту

Квартира Авеля встретила их тишиной. Это была звенящая, плотная, почти осязаемая тишина, пропитанная запахом дорогой кожи, которой были обиты стены кабинета, терпким ароматом выдержанного коньяка, все еще витавшим в воздухе после вечернего бокала, и чем-то еще, что Кейн, переступив порог и вдохнув полной грудью, мысленно определил как «запах абсолютной, ничем не ограниченной власти». Пентхаус тонул в полумраке. ни одной верхней лампы, ни одного резкого, безжалостного источника света, который мог бы разрушить эту интимную, почти сакральную атмосферу, только приглушенные световые полоски в изгибах потолка, отбрасывающие мягкие, золотистые градиенты на темные обои, да панорамные окна во всю стену, за которыми раскинулся ночной город, похожий на рассыпанное по черному бархату ожерелье из бриллиантов, рубинов и топазов. Огни небоскребов, светящиеся окна чужих квартир, цепочки фар на далеких магистралях, пульсирующие неоновые вывески, все это складывалось в гипнотическую, завораживающую картину, которая, казалось, существовала здесь только для того, чтобы служить фоном для главного действующего лица. Авель прошел в глубь гостиной: огромного пространства с высоченными потолками и минималистской, но чертовски дорогой обстановкой, где каждый предмет, от дивана, обитого темно-серым кашемиром, до журнального столика из цельного куска оникса, казался не столько функциональным, сколько статусным, заявляющим о богатстве и влиянии своего владельца громче любых слов, и остановился у того самого панорамного окна, которое на мгновение превратило его в силуэт на фоне ночного города. Кейн замер у порога, не решаясь пройти дальше, чувствуя себя незваным гостем на чужой территории. — Проходи, — произнес Авель, не оборачиваясь, не глядя на него, обращаясь к отражению города в стекле. — Не стой на пороге. Терпеть не могу, когда гости топчутся у входа, как бедные родственники. Кейн сглотнул. В горле стоял комок, мешавший и говорить, и дышать, и даже думать, и, заставив себя сделать шаг, двинулся вглубь комнаты. Его шаги по паркету звучали предательски громко, нарушая священную тишину этого места, и он чувствовал себя варваром, ворвавшимся в храм, непосвященным, осмелившимся переступить порог святилища. Авель обернулся. Медленно, лениво, как большой, сытый хищник, который знает, что добыча никуда не денется, и который позволяет себе растягивать удовольствие от предвкушения. Его глаза прошлись по его фигуре, изучая, оценивая, запоминая каждую деталь: острые ключицы, выпирающие из-под бледной, почти прозрачной кожи, худую, узкую талию, переходящую в резкий, угловатый изгиб бедер, длинные ноги в узких кожаных брюках, которые сейчас, в этом интерьере, казались вызывающе-неуместными, как сам Кейн в этой обители порядка и контроля. — Ты дрожишь, — констатировал он. — От холода? От страха? Или от возбуждения? — Он сделал паузу. — Надеюсь, что от всего сразу. Это было бы идеально. Он двинулся к Кейну. С каждым его шагом воздух в комнате, казалось, сгущался, становясь плотным, вязким, почти осязаемым, так что дышать становилось все труднее и труднее. Кейн стоял, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд, парализованный этим приближением, как кролик перед удавом. Авель подошел вплотную, их лица разделяли какие-то жалкие сантиметры, и Кейн чувствовал тепло его дыхания, запах коньяка с его губ, исходящий от него жар, который, казалось, проникал сквозь кожу, и положил руку ему на затылок, запуская пальцы в растрепанные красные пряди с тем самым собственническим, хозяйским жестом, который Кейн уже имел сомнительное удовольствие испытать на себе в гримерке. А потом набросился. Это была настоящая атака, губы Авеля впились в его рот с такой силой, что Кейн отшатнулся бы, если бы не рука на затылке, державшая его крепко, как тиски, не давая ни отстраниться, ни отвернуться, ни хотя бы глотнуть воздуха. Зубы прикусили нижнюю губу, по телу пробежала острая, обжигающая вспышка боли, которая почти мгновенно, за какой-то долей секунды, трансформировалась во что-то другое, чему Кейн не хотел давать названия, но что уже отозвалось теплой, тянущей пульсацией где-то глубоко в паху. Язык Авеля ворвался в его рот, не спрашивая разрешения, и начал исследовать, завоевывать, метить территорию с методичностью опытного полководца, который точно знает, где находятся слабые места противника и как именно по ним ударить, чтобы сопротивление рухнуло мгновенно и окончательно. Кейн замычал. Протестующе? испуганно? возбужденно? он и сам не мог разобрать, потому что все ощущения смешались в один оглушительный, ослепительный коктейль. Он попытался оттолкнуть Авеля, упереться ладонями в его грудь, но это было все равно что пытаться сдвинуть с места гранитную скалу. Авель только прижал его крепче, вдавливая в свое тело, и Кейн почувствовал: твердые мышцы груди под тонкой тканью рубашки, тяжелый ремень с массивной пряжкой, упирающийся в живот, и то, что было ниже, горячее, твердое, не оставляющее сомнений в том, насколько далеко Авель намерен зайти этой ночью. И он ответил. Вопреки голосу разума, вопреки инстинкту самосохранения, вопреки всему, что он знал о себе и о том, как следует реагировать на подобные ситуации. Его губы, еще секунду назад сжатые в тонкую, упрямую линию, приоткрылись навстречу, а язык, еще секунду назад пытавшийся вытолкнуть захватчика, скользнул навстречу, сплетаясь с чужим в каком-то отчаянном, почти самоубийственном танце. Его руки обвили шею Авеля и притянули его еще ближе. «Потому что сопротивляться нет смысла», — мелькнуло где-то на задворках сознания, в той части мозга, которая еще сохраняла способность мыслить связно, — «потому что я устал сопротивляться, потому что секса у меня не было уже целую гребаную вечность, а этот человек, при всей своей пугающей, садистской, манипуляторской ауре, чертовски, невозможно, убийственно привлекателен, и мое тело, мое предательское, изголодавшееся по прикосновениям тело, реагирует на него так, как не реагировало ни на кого за последние полгода, год, всю мою жалкую жизнь.» Авель целовал его, кусал, зализывал, втягивал в себя, а его руки тем временем хозяйничали на теле Кейна с той же уверенной, собственнической бесцеремонностью, с какой он, вероятно, подписывал деловые контракты и отдавал распоряжения подчиненным. Пальцы прошлись по груди, царапая соски через рубашку, и Кейн выгнулся, застонал приглушенно, сквозь поцелуй, чувствуя, как эти прикосновения отдаются электрическими разрядами куда-то в низ живота. А потом пальцы Авеля нащупали молнию на его брюках, и Кейн инстинктивно, рефлекторно напрягся, ожидая, что сейчас последует то, что обычно следует за расстегнутой молнией, но Авель вдруг остановился, отстранился, и его губы растянулись в той самой ухмылке, от которой у Кейна мороз пробегал по коже. А потом развернул его спиной к себе. Движение было резким, властным, не терпящим возражений. Кейн ахнул, теряя равновесие, но рука Авеля уже легла на его талию, не давая упасть, а вторая рука легла на его глаза, закрывая обзор, погружая мир в абсолютную, кромешную темноту. — Что ты... — начал Кейн, но Авель перебил его, даже не повышая голоса, просто произнес одно-единственное слово: — Тсссс. Кейн замолчал. Он вдруг почувствовал себя странно, противоестественно, невозможно спокойно. Словно ответственность за происходящее перестала быть его ответственностью. В темноте все чувства обострились до предела, до той грани, за которой начинается уже не восприятие, а чистая, незамутненная интуиция. Он слышал дыхание Авеля, такое тяжелое, размеренное, абсолютно спокойное, как дыхание спящего зверя, и удивительное дело: это спокойствие не успокаивало, а, наоборот, будоражило, потому что контрастировало с его собственным, сбитым, прерывистым, как у загнанной лошади, дыханием. Он не видел, как Авель свободной рукой потянулся куда-то в сторону, к небольшому антикварному столику, стоявшему у стены, к тому самому столику, на котором с момента их прихода лежал револьвер, который Кейн не заметил, потому что был слишком занят своими страхами и своим возбуждением, но он услышал звук. Характерный, ни с чем не сравнимый звук металла, когда тяжелый, вороненый револьвер лег в ладонь Авеля, и вес оружия заставил руку чуть заметно дрогнуть. А потом холодное дуло коснулось его губ, и Кейн замер. Это был не реквизит. Настоящий. Тяжелый. Пахнущий мазутом, порохом и особым, металлическим запахом смерти, который невозможно имитировать никакой бутафорией. Холод металла обжег его разгоряченные, искусанные губы, и все эти ощущения стали настолько пронзительными, что Кейн всхлипнул, жалко так, беспомощно, но не отстранился. — Открой рот, — прошептал Авель ему на ухо, таким срывающимся от предвкушения голосом, проникшим прямо в мозг. Кейн открыл рот. Его губы, еще хранившие вкус поцелуя Авеля, разомкнулись, и дуло револьвера легко скользнуло внутрь так медленно, словно Авель смаковал каждую секунду этого проникновения, растягивал удовольствие, наслаждался тем, как податливо открывается перед ним этот рот. Металл был холодным. Вкус мазута смешался на языке с остатками коньяка от поцелуя и его собственной слюной, создавая отвратительный, тошнотворный, но в то же время странно возбуждающий коктейль. Дуло уперлось в нёбо, и Кейн почувствовал, как срабатывает рвотный рефлекс, но он подавил спазм чудовищным усилием воли, заставил себя расслабиться, заставил себя принять это унизительное, противоестественное, но такое чертовски возбуждающее проникновение. Ладонь, закрывавшая его глаза, исчезла. Они стояли перед огромным, в полный рост, зеркалом, в тяжелой, потемневшей от времени серебряной раме, которое висело на стене гостиной и которое он не заметил раньше. Зеркало отражало комнату, город за окном и их - Кейна с растрепанными, влажными волосами, с размазанной по щекам тушью, с искусанными, припухшими губами, обвитыми вокруг дула револьвера, как вокруг члена, и Авеля, стоящего сзади, возвышающегося над ним, как башня, как крепость, как каменное изваяние древнего божества, требующего жертвоприношений. Рука Авеля лежала на рукояти револьвера. Сцена была такой до безумия неправильной, что Кейн застонал сквозь металл, и почувствовал, как к глазам подступают слезы от красоты. Картина, которую они создавали вдвоем в этом зеркале, была достойна кисти Климта или Шиле: два тела, сплетенные в объятии, которое было одновременно любовным и смертельным, оружие, заменяющее поцелуй, ужас, смешанный с экстазом, жизнь и смерть, застывшие в одном кадре. — Смотри, — прошептал Авель, и его глаза в зеркале встретились с глазами Кейна, удерживая их, гипнотизируя, не позволяя отвернуться. — Смотри на себя. Ты прекрасен. Ты еще никогда не был так прекрасен. Со стволом во рту, с этим румянцем на щеках, с этими слезами... — Его свободная рука скользнула по щеке Кейна, стирая влажную дорожку, но на ее месте тут же появилась новая. — Это твое лучшее выступление, Кейни. Ирония в том, что его не увидят критики и не оценят зрители. Это представление только для меня одного. Кейн хотел что-то ответить, но с револьвером во рту это было решительно невозможно. Все, что он мог, это издавать нечленораздельные, приглушенные металлом звуки и смотреть в зеркало на свое отражение, на свои расширенные до предела зрачки, в которых плясали отблески городских огней, на свои слезы, текущие по щекам и капающие на вороненую сталь, на свои пальцы, судорожно скребущие по ткани брюк Авеля в поисках опоры. Авель медленно, очень медленно двинул револьвер вперед. Дуло скользнуло глубже, заполняя рот целиком, упираясь в заднюю стенку горла, и рвотный рефлекс снова подкатил к горлу, но Кейн снова подавил его, снова заставил себя расслабиться, потому что выбора не было. — Знаешь, что самое интересное? — Авель говорил почти буднично, как если бы обсуждал деловые новости за утренним кофе или давал указания подчиненным на совещании, и при этом продолжал двигать револьвером внутрь, наружу, внутрь, наружу, трахая рот Кейна стволом с медленной, гипнотической размеренностью, от которой у Кейна кружилась голова и подкашивались колени. — Он заряжен. По-настоящему. Никакого обмана, Кейни. — Он сделал паузу, и Кейн почувствовал, как сердце пропускает удар. — Сколько их там? Один? Три? Пять? Все шесть? Знаю только я. И я знаю, какой сейчас в стволе. Боевой или холостой. Смерть или еще одна секунда жизни. А ты нет. Ты не знаешь, в какой момент я нажму на курок и в какой момент твой прекрасный, твой гениальный, твой бесценный рот превратится в кровавое месиво. Кейн жалобно замычал. Потому что он действительно, черт возьми, возбуждался от этого страха так, как не возбуждался ни от чего раньше. Авель блаженно прикрыл глаза, словно слушая самую прекрасную музыку в своей жизни, симфонию ужаса и экстаза, в котором Кейн исполнял сольную партию. Свободная рука Авеля легла на чужое горло, где под тонкой, бледной кожей бешено, как загнанная птица, бился пульс, и сжала. Не сильно, но достаточно, чтобы перекрыть доступ воздуха ровно настолько, чтобы вызвать ту самую сладкую, головокружительную эйфорию, которую испытывают люди на грани потери сознания. Кейн почувствовал, как легкие начинают гореть, требуя кислорода, как перед глазами плывут цветные круги, как его отражение в зеркале начинает двоиться, троиться, расплываться в абстрактную акварель, и в этот самый момент Авель вогнал ствол на максимум. До самого основания. До того предела, за которым начиналась уже не игра, не эротический эксперимент, а самая настоящая, неподдельная угроза захлебнуться железом, подавиться, умереть не от выстрела, а от простой, банальной механической асфиксии. — Сейчас, — выдохнул он в самое ухо Кейна, и его голос впервые за все время их знакомства, за все эти недели слежки, за все эти часы, проведенные вместе дрогнул. От возбуждения. — Сейчас я нажму на курок. И ты узнаешь, холостой там был или боевой. И если холостой, ты получишь свой фантомный оргазм, свой маленький экстаз на грани, свой наркотик, который ты та-ак любишь. А если боевой... — Он сделал паузу. — Если боевой, ты умрешь. Прямо здесь. С моим именем на губах. Готов? Кейн не мог ответить. Где-то там, на задворках сознания, в той самой трещине, которая сегодня уже столько раз грозила разломить его надвое, голос в голове что-то кричал, то ли «беги», то ли «кончай», то ли «умри», то ли «наконец-то, наконец-то, НАКОНЕЦ-ТО», но он уже не слышал. Он уже ничего не слышал, кроме своего пульса и дыхания Авеля. Палец мучителя лег на спусковой крючок. Кейн увидел это в зеркале, как сустав побелел от напряжения, как мышцы предплечья напряглись, как костяшки, сжимающие рукоять, стали белее снега. Он смотрел на это и чувствовал, как где-то глубоко внутри, в том самом потаенном месте, о существовании которого он даже не подозревал, зарождается нечто огромное, всепоглощающее, похожее одновременно на оргазм, на молитву и на прыжок в бездну. Авель нажал на курок. Щелчок. Холостой. Кейн застонал. Протяжно, мучительно, жалко. Это был настоящий страх, настоящий экстаз, настоящая смерть, которая только что прошла в миллиметре от него, поцеловала в губы и отступила, оставив после себя только фантомный, но от этого не менее сильный, не менее разрушительный, не менее прекрасный оргазм. Его колени подогнулись, и он бы рухнул на пол на этот пушистый, явно ручной работы ковер, который, наверное, стоил больше, чем вся его месячная аренда, если бы рука Авеля не удержала его. Она обвилась вокруг его талии, прижимая к себе крепко, надежно, почти... нежно. Авель медленно, очень медленно вытащил револьвер изо рта Кейна. Влажный, блестящий от слюны металл скользнул по губам, оставляя на них вкус масла и смерти, и небрежно, почти рассеянно, отбросил оружие куда-то в сторону, на диван, где оно упало с глухим, тяжелым стуком. А затем наклонился и широко, влажно, с тем самым собственническим наслаждением, которое Кейн уже начинал узнавать и которого уже начинал... ждать? хотеть? бояться? лизнул его в щеку. От подбородка до скулы, слизывая слезы, соленый вкус страха и экстаза, смешавшихся в один неповторимый коктейль, и Кейн почувствовал, как по телу пробегает новая дрожь от этого жеста, интимного, почти нежного, почти... любовного. — Хороший мальчик, — прошептал Авель ему в ухо. — Очень хороший мальчик. Ты превзошел все мои ожидания. Я, знаешь ли, редко ошибаюсь в людях. Но ты... ты превзошел. Он резко отстранился, и, даже не обернувшись, направился к двери. Его шаги простучали по паркету, и каждый шаг отдавался в голове Кейна эхом, как удары похоронного колокола. Дверь открылась, и в проеме на мгновение мелькнула полоска света из коридора, выхватившая из темноты широкие плечи, темные волосы с синим отливом, идеально сидящую рубашку, которая даже после всего произошедшего выглядела так, словно ее только что доставили из химчистки. — А теперь спать, — произнес Авель, задержавшись на пороге ровно настолько, чтобы бросить эти слова через плечо. — Высыпайся, Кейни. Кровать - вторая дверь налево. И постарайся не бродить по квартире. Я сплю чутко, и не люблю, когда меня будят без веской причины. Дверь закрылась. Шаги затихли. Кейн остался один. Один посреди огромной, незнакомой, тонущей в полумраке гостиной, которая теперь, после всего, что здесь произошло, казалась ему не просто комнатой, а каким-то сакральным пространством, храмом, в котором только что свершилось жертвоприношение. Он ушел. Он просто взял и ушел. Он поиграл со мной, как кошка с мышкой, и бросил, даже не доведя до конца. Даже не... Мысль оборвалась, потому что Кейн не знал, что должно было следовать за этим «даже не». Трахнул? Убил? Обнял? Сказал, что любит? Что из этого было бы более нормальным, более ожидаемым, более человеческим после того, что только что произошло? Он опустился на колени прямо там, где стоял, на пушистый, явно ручной работы ковер, который, несомненно, стоил больше, чем вся его месячная аренда за квартиру, и обхватил себя руками за плечи, чувствуя, как по телу прокатываются волны крупной, неуправляемой дрожи: запоздалая реакция нервной системы на пережитый стресс, на выброс адреналина, на близость смерти. Зубы стучали. Пальцы, которыми он вцепился в собственные плечи, побелели от напряжения. Дыхание все еще было сбитым, прерывистым, как после долгого бега. «И мне это понравилось», — пронеслось в голове, и от этой мысли Кейн зажмурился, словно от яркого света. — «Господи, прости, мне это по-настоящему, черт возьми, понравилось.» Он поднялся с колен и на нетвердых ногах двинулся в ту сторону, куда указал Авель. Вторая дверь налево. Спальня оказалась именно такой, какой он ее себе представлял: огромная кровать с темно-синим постельным бельем, минимум мебели, панорамное окно с видом на ночной город и ни одной личной вещи, ни одной фотографии, ни одной детали, которая могла бы рассказать о человеке, который здесь спит. Кейн рухнул на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок, чувствуя, как усталость наваливается на него, придавливая к матрасу и не давая пошевелиться.