Револьвер во рту

Шизофрения - это не раздвоение личности, как любят изображать в дешевых триллерах, где злодей с перекошенным лицом переключается между «хорошим» и «плохим» собой, пугая зрителей бутафорским безумием. Шизофрения - это гораздо более сложное, гораздо более разрушительное и гораздо менее кинематографичное заболевание, которое подтачивает сознание медленно, незаметно, как грунтовые воды подтачивают фундамент старого дома, пока однажды вся конструкция не рушится в одночасье, погребая под обломками все, что составляло личность человека. Это расстройство восприятия реальности, при котором мозг, этот хитроумный и беспощадный орган, перестает отличать подлинное от вымышленного, факты от фантазий, голоса с улицы от голосов, звучащих исключительно внутри черепной коробки. Это разорванный калейдоскоп, в котором осколки действительности перемешиваются с осколками воображения, создавая причудливые, пугающие, но для самого больного - абсолютно реальные узоры. У Кейна это началось задолго до того, как он впервые вышел на сцену. Первые звоночки прозвенели еще в подростковом возрасте. Мать, Аврора, потом рассказывала врачам, что ее сын иногда замирал посреди разговора, прислушиваясь к чему-то, чего не слышал никто другой, а потом возвращался к беседе, словно ничего не произошло, и на вопросы отвечал уклончиво: «Мысли вслух, мама, ты же знаешь, я творческий ребенок». Творческие дети, как известно, имеют право на странности, и на эти странности списывали все: бессонные ночи, резкие перепады настроения от эйфории до глубочайшей апатии, периоды лихорадочной активности, сменяющиеся днями, когда Кейн не мог заставить себя встать с кровати и просто лежал, глядя в потолок и разговаривая с кем-то, кого никто, кроме него, не видел и не слышал. Диагноз поставили слишком поздно, чтобы предотвратить тот каскад событий, который привел его на больничную койку в изоляторе психиатрической клиники. Параноидная шизофрения с устойчивым бредовым синдромом, отягощенным псевдогаллюцинациями и прогрессирующей социальной дезадаптацией - так звучал официальный вердикт, вынесенный консилиумом врачей после того, как Кейна, все еще перепачканного кровью, своей и чужой, доставили в клинику под охраной. Он не помнил этого. Первые дни прошли в медикаментозном тумане, в химическом сне, из которого он выныривал лишь на короткие мгновения, чтобы увидеть белый потолок, услышать обрывки чужих голосов и снова провалиться в небытие. Нейролептики делали свое дело, медленно, неотвратимо, как артиллерийский обстрел, который сравнивал с землей укрепления, выстроенные его больным рассудком. Правда была проста и оттого особенно жестока. Авель никогда не был кукловодом, садистом, сталкером или охотником. Авель был его молодым человеком, который познакомился с ним три года назад на благотворительном вечере, куда Кейна пригласили как восходящую звезду, а Авеля - как одного из спонсоров. Никакого казино «Империя риска», никакого дробовика, никакой русской рулетки, в которой он участвовал, облизывая ствол перед выстрелом, это была одна из первых масштабных галлюцинаций, бредовая конструкция, которую его мозг выстроил поверх реального воспоминания о том, как Кейн, по обыкновению, устроил истерику из-за какой-то ерунды. Никакого театра, никакой пьесы, никакого револьвера во рту перед полным залом. Театр в его жизни действительно был, он действительно играл, и играл блестяще, но последней его ролью была вовсе не та, что он запомнил, а скромная постановка в небольшом экспериментальном театре, где он действительно забыл текст, действительно сорвал премьеру и действительно впал в глубочайшую депрессию, которая и стала спусковым крючком для обострения. Авель не запирал его в золотой клетке. Авель пытался его спасти. Он был рядом все эти месяцы, терпеливо, настойчиво, с той самой спокойной, непоколебимой уверенностью, которую Кейн в своем бреду интерпретировал как холодный, расчетливый контроль. Он записывал его к врачам, а Кейн воспринимал это как «слежку» и «сообщения с приказами». Он нанимал сиделок, когда не мог быть рядом, а Кейн видел в них «ассистентов, которые докладывают о каждом его шаге». Он убирал из квартиры острые предметы и оружие после того, как Кейн в припадке ярости разбил зеркало и попытался порезаться осколками, и именно этот жест заботы трансформировался в его воспаленном сознании в историю о маньяке-коллекционере, который охотился за ним, как за редким экспонатом. Фотографии действительно были, обычные фотографии, которые Авель, как любой влюбленный человек, хранил в альбоме и иногда распечатывал, чтобы поставить в рамку на рабочем столе. Кейн на сцене, Кейн на пляже, Кейн, спящий в их общей постели, Кейн, смеющийся над шуткой Джекса в баре. Никакой «алтарной комнаты», залитой багровым светом, не существовало, это был просто кабинет Авеля, куда Кейн однажды зашел в поисках зарядки для телефона и где его больной разум дорисовал все остальное, превратив невинные снимки в доказательства чудовищного заговора. Перестрелка в казино была реальной. Это, к сожалению, не было галлюцинацией. Кейн действительно сбежал из-под присмотра, действительно добрался до подпольного игорного дома, действительно выхватил пистолет у охранника, которого застал врасплох, и действительно открыл огонь. Трое раненых, по счастливой случайности — никто не погиб, хотя один из пострадавших до сих пор находится в реанимации. Именно этот инцидент, а не эротическая игра с револьвером перед зеркалом, и стал финальной точкой, после которой Авель, вызванный в полицейский участок посреди ночи, был вынужден признать: его мальчика больше нельзя оставлять дома. Его мальчику нужна профессиональная помощь в условиях стационара. Его мальчик, возможно, никогда не станет прежним, но если есть хоть малейший шанс на ремиссию, на возвращение к реальности, на ту жизнь, которую они пытались построить вместе, за этот шанс нужно бороться. И Авель смирился. Он смирился с тем, что не может вылечить Кейна своей любовью, как бы сильно он этого ни хотел. Он смирился с тем, что должен передать его в руки профессионалов, даже если это означает долгие месяцы разлуки. Он смирился с тем, что его место теперь не рядом с Кейном в постели, а по ту сторону больничного забора, в комнате для посетителей, где свидания разрешены раз в неделю и только под присмотром санитаров. Он смирился, потому что любил его, слишком сильно, чтобы позволить себе эгоизм. --- — Как вы себя чувствуете сегодня, Кейн? Голос психиатра доносился откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды, и Кейну потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что вопрос адресован ему. Он сидел в кресле напротив врача, в удобном, почти домашнем кресле с подлокотниками, обитом мягкой тканью приглушенного зеленого цвета, и смотрел в окно, за которым серое, дождливое небо роняло на землю редкие, тяжелые капли. Нейролептики, которые ему кололи трижды в день, делали свое дело - мир вокруг стал приглушенным, замедленным, словно кто-то убавил громкость и насыщенность красок, и в этом приглушенном мире было странно спокойно, почти уютно, как в старом фильме, который смотришь сквозь дрему. Он перевел взгляд на психиатра, немолодого мужчину с аккуратной седой бородой и глазами, которые, казалось, видели столько человеческого горя, что уже ничему не удивлялись, и пожал плечами. Движение вышло вялым, замедленным, как если бы его конечности были наполнены ватой вместо мышц. — Нормально, — ответил он, и его собственный голос показался ему чужим, далеким, не принадлежащим ему. — Устал. Спать хочу. Все время спать хочу. — Это нормальная реакция на препараты, — психиатр кивнул, делая пометку в блокноте, который держал на коленях. — Через несколько недель ваш организм адаптируется, и сонливость станет менее выраженной. А как насчет голоса, Кейн? О котором вы рассказывали на прошлых сеансах? Вы все еще его слышите? Кейн моргнул и задумался. Где он сейчас? Кейн прислушался к тишине внутри своей головы и не услышал ничего. Тишина была абсолютной, звенящей, почти оглушительной в своей полноте, и он не мог понять, радует его это или пугает. — Нет, — сказал он наконец. — Он ушел. Или я его не слышу. Не знаю. Мне все равно. Психиатр снова кивнул, и его ручка заскользила по бумаге, оставляя за собой мелкий, убористый почерк - историю болезни, которая, вероятно, займет не одну папку к тому моменту, когда лечение будет закончено. — Это хороший знак, Кейн. Очень хороший. Но вы должны понимать, что голос может вернуться, когда мы начнем снижать дозировку. Наша задача не просто заглушить его препаратами, а научить вас отличать его от реальности. Понимать, что он не вы, и что он не имеет над вами власти. Вы готовы работать над этим? Кейн снова пожал плечами. Он не знал, готов ли он. Он вообще мало что знал теперь, после того, как реальность, которую он считал единственно верной, рассыпалась в прах под действием лекарств, оставив после себя выжженное поле и горстку осколков, из которых предстояло собрать что-то новое. — Я попробую, — сказал он, и это было самое честное обещание, которое он мог дать. --- Телефонный разговор происходил в специальной комнате для пациентов, в небольшом помещении без окон, с голыми стенами, выкрашенными в успокаивающий бледно-голубой цвет, и единственным аппаратом на столике, прикрученном к полу. Никаких мобильных телефонов, никаких мессенджеров, никакой возможности тайно связаться с внешним миром, только этот тяжелый, казенный аппарат с длинным витым шнуром, трубку которого Кейн держал в руке, чувствуя ее вес и неудобство. Гудок. Еще гудок. Еще. И затем щелчок соединения, и голос, от которого у него, даже под всеми этими нейролептиками, сжалось сердце. Низкий, обволакивающий, такой знакомый, что хотелось зажмуриться и представить, что он не здесь, не в этой палате, а дома, в их общей постели, и что ничего из произошедшего не было. — Кейни? Это ты? — Я. Пауза. Долгая, наполненная треском телефонных помех и невысказанными словами, которые оба они не решались произнести вслух. Кейн слышал дыхание Авеля - тяжелое, прерывистое, выдающее волнение, которое тот, вероятно, пытался скрыть, и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями лекарственного безразличия, шевелится что-то теплое, живое, не уничтоженное ни болезнью, ни лечением. — Как ты? — голос Авеля звучал осторожно, почти робко, и это было так непохоже на тот образ, который Кейн создал в своем бреду, образ холодного, расчетливого кукловода, который никогда не сомневается и никогда не просит. Настоящий Авель был другим. Настоящий Авель боялся. Боялся за него, за себя, за их будущее, которого могло и не быть. — Врачи говорят, ты идешь на поправку. Это правда? — Да, — Кейн говорил односложно, коротко, не потому что не хотел говорить, а потому что слова давались ему с трудом, словно каждое из них нужно было вытаскивать из густого, вязкого тумана, в который превратилось его сознание. — Каждый день принимаю лекарства. И сплю. Я очень много сплю… — Это хорошо, — в голосе Авеля послышалось что-то, похожее на облегчение, смешанное с той самой, осторожной, еще не верящей в счастье надеждой. — Это очень хорошо, Кейни. Я же говорил тебе. Я всегда говорил, что все будет хорошо. — Угу. Снова пауза. Кейн смотрел на стену перед собой, на бледно-голубую краску, на крошечную трещину в штукатурке, которая напоминала ему о трещине в его собственном сознании, и думал о том, что он помнит. Помнит ли он что-нибудь из того, что было на самом деле, или все его воспоминания - бред, искусная конструкция больного разума? Была ли та ночь, когда Авель спросил «можно?» и занимался с ним любовью, медленно и нежно, или это тоже галлюцинация? Был ли тот поцелуй, чувственный и тягучий, или это просто еще один осколок разбитого калейдоскопа? — Я скучаю по тебе, — сказал Авель, и его голос дрогнул. — Каждый день. Квартира пустая без тебя. Слишком тихая. Я не могу спать в нашей постели — иду в гостевую, потому что там хотя бы не пахнет тобой. Кейн моргнул, чувствуя, как в груди что-то сжимается, то ли отголосок эмоции, пробившейся сквозь химический заслон, то ли просто мышечный спазм, вызванный побочным действием препаратов. Он не знал. Он уже ничего не знал. — Я тоже, — сказал он, и это было правдой - одной из немногих правд, в которых он был уверен. — Скучаю. Очень. — Я приеду на следующей неделе, — продолжал Авель, и его голос снова обрел ту самую, знакомую, успокаивающую уверенность, которую Кейн когда-то ненавидел, а теперь, кажется, ждал. — Врачи сказали, что можно будет свидание. Ты только дождись меня, ладно? Продолжай лечение. Слушайся врачей. Ешь, даже если не хочется. Спи, даже если снится всякая хрень. Просто... просто будь. Ты умница. — Я буду. В трубке раздался сигнал - время разговора истекало, и автоматическая система предупреждала об этом короткими, безжалостными гудками. Еще минута. Еще одна минута, а потом тишина, палата, белый потолок и долгие дни ожидания следующего звонка. — Мне пора, — сказал Кейн, и это прозвучало почти как вопрос. — Я знаю. — Авель вздохнул, длинно, тяжело, словно выпуская из легких весь воздух вместе с напряжением последних недель. — Я люблю тебя, Кейни. Что бы ни происходило в твоей голове, что бы ни шептал тебе этот голос, что бы ни показывали тебе твои галлюцинации, я люблю тебя. Люблю и скучаю. Кейн закрыл глаза, и перед его внутренним взором на мгновение мелькнула картинка, не бредовая, не галлюцинаторная, а смутное, размытое, но все еще различимое воспоминание. — Я знаю, — прошептал он в трубку, и это были последние слова, которые он успел сказать до того, как автоматический таймер прервал соединение. Гудки. Короткие, равнодушные, монотонные. Кейн еще несколько секунд держал трубку у уха, слушая их, а потом аккуратно, почти бережно положил ее на аппарат и откинулся на спинку стула. В комнату вошел санитар, молодой парень с широкими плечами и бесстрастным лицом, и помог ему подняться, взял под локоть, повел обратно в палату. Кейн шел, едва переставляя ноги, и чувствовал, как нейролептики делают свое дело - успокаивают, приглушают, заворачивают мир в вату, но где-то там, под всеми этими слоями химического безразличия, теплилась крошечная, но упрямая искорка. Искорка надежды. Искорка желания выбраться из этого кошмара и вернуться к человеку, который любил его.