Дети без адреса

Глава 8 За столом, где одно место всегда остаётся занятым Вечер в доме Соколовых всегда начинался одинаково — не по расписанию, а по внутреннему ощущению, которое в каждой семье со временем становится негласным законом. Светлана Алексеевна ставила на стол лишнюю тарелку, потом убирала её, потом снова задумывалась, стоит ли вообще считать это привычкой или уже ритуалом, от которого невозможно отказаться. В этот вечер она не убрала. И, кажется, сама не заметила этого сразу. На кухне пахло запечённым картофелем, укропом и чем-то ещё очень домашним, почти неуловимым — тем запахом, который бывает только в квартирах, где много лет подряд жили люди, привыкшие возвращаться друг к другу. Агата вошла последней. Усталая, с папкой под мышкой и выражением лица, которое говорило, что день пытался её сломать, но пока не добился нужного результата. — О, система прибыла, — радостно объявила Лиза, уже сидевшая за столом, поджав одну ногу под себя. — Я всё ещё надеюсь, что ты когда-нибудь сядешь как нормальный человек, — заметила Агата, снимая пальто. — Я нормальный человек. Просто в творческой конфигурации. — Это называется нарушение техники безопасности. — Это называется гибкость. — Ортопедическая катастрофа. Лиза усмехнулась и показала язык. Светлана, ставившая на стол горячее, впервые за вечер тихо вздохнула — не раздражённо, а с той особой материнской усталостью, в которой уже давно больше любви, чем строгости. — Вы даже не начали есть, а уже спорите. — Мы укрепляем семейные традиции, — серьёзно ответила Лиза. — Мы испытываем мамино терпение, — поправила Агата, садясь на стул, по правую сторону от места матери. — Оно у неё безлимитное. — Это ты так думаешь, - и неожиданно для себя щелкнула пальцем по носу младшей сестре. Светлана чуть улыбнулась. И именно эта едва заметная улыбка всегда меняла пространство вокруг неё — как будто комната на секунду вспоминала, какой была до боли. Они сели. И первые несколько минут ужина прошли в привычном ритме: замечания о соли, короткие истории дня, Лизины комментарии, которые всегда находили способ превратить любое бытовое наблюдение в миниатюрное представление. — А ещё, — рассказывала она, — преподаватель сегодня сказал, что моя работа слишком эмоциональная. — Это же литература, — спокойно заметила Агата. — Вот именно! Я тоже спросила, как в литературе можно быть “слишком эмоциональной”. — И что он? — Сказал, что я драматизирую. Агата чуть приподняла бровь. — И ты? — Заплакала. Светлана рассмеялась тихо, впервые по-настоящему. — Лиза. — Это была художественная реакция!, - взмахнув руками вверх, так будто ее оскорбили. — Это была манипуляция, — сказала Агата, перебирая вилкой картофель на тарелке, но не скрывая улыбки. — Искусная манипуляция, — с достоинством поправила Лиза. И на секунду стало так легко, что можно было почти поверить: ничего не изменилось. Но потом взгляд Агаты зацепился за лишнюю тарелку. И всё замедлилось. Она посмотрела на мать. Светлана уже тоже заметила. Пальцы её на секунду сжались на вилке. Лиза молчала. А потом тихо сказала: — Мам… Светлана опустила взгляд, откладывая вилку. — Я просто… поставила по привычке. Никто не ответил сразу. В таких моментах слова всегда кажутся слишком маленькими. Слишком неуместными. И тогда Лиза вдруг встала. Молча подошла к буфету. Достала оттуда старую кружку — ту самую, белую, с выцветшей надписью “Лучший рыбак области”, которую отец когда-то получил в шутку и потом принципиально пользовался только ею. Поставила на стол. На то самое место. — Так лучше, — сказала она тихо. И села обратно, положив свою ладонь на руку матери. Агата почувствовала, как внутри неё что-то болезненно дрогнуло. Светлана прикрыла глаза. А потом всё-таки заговорила: — Он бы сейчас сказал, что мы снова пересолили картошку. — И что в его время картошка была честнее, — добавила Лиза. — И крупнее, — сухо заметила Агата. — И рыба была достойнее, — продолжила Лиза уже с лёгкой улыбкой. И вдруг все трое почти одновременно вспомнили. Тот день на рыбалке. Как Вячеслав Олегович, в своей старой панаме, стоял по колено в воде и с абсолютной серьёзностью рассматривал крошечную рыбу, которую поймала Лиза. «— Это что вообще такое? — возмущался он тогда. — Это не рыба, это биологическое недоразумение. — Она моя! — возмущалась шестилетняя Лиза. — Я бы её откормил как следует, — бурчал он. — Что за времена… мировой океан загадили, а теперь и в реках одни недокормленные. Агата тогда смеялась так сильно. А Светлана снимала всё на камеру, потому что знала: такие дни нельзя оставлять только памяти.» За столом наступила тишина. Но уже другая. Не тяжёлая. А тёплая. Та, в которой человек не исчезает, даже если его нет рядом. Светлана подняла взгляд на дочерей. И в её глазах стояли слёзы — не резкие, не горькие, а тихие, как сама память. — Он был самым добрым человеком, которого я знала, — сказала она. — Самым лучшим папой, — добавила Лиза. Агата чуть задержала дыхание. Потом тихо произнесла: — И единственным человеком, которого я никогда не смогла переиграть в спорах. Лиза усмехнулась сквозь слёзы. — Потому что он просто говорил: “Я старше, значит прав”. — И ведь работало, — заметила Светлана. Они сидели долго. Ели уже почти остывший ужин. Говорили о нём. О его привычке всё чинить, даже когда ничего не было сломано. О его любви к слишком громкому радио по утрам. О том, как он всегда знал, когда кто-то из них притворяется, что всё в порядке. И в этот вечер за столом действительно были четверо. Просто один из них теперь жил в памяти — там, где его уже никто не мог потерять. Вечер тянулся дольше обычного. После ужина никто не спешил расходиться: Светлана убирала посуду медленно, будто откладывая момент, когда снова придётся остаться наедине с тишиной; Лиза устроилась на диване с ноутбуком, уверяя, что “работает”, хотя уже через десять минут просто перечитывала собственные диалоги вслух, ожидая одобрения; Агата сидела в кресле у окна, с чашкой давно остывшего чая, и слушала их обеих. Иногда ей казалось, что именно такие вечера и держат человека на поверхности. Не большие события. Не достижения. А эти тихие, почти незаметные отрезки времени, когда всё ещё существует дом, свет в кухне, голос матери, смех сестры — и ощущение, что, несмотря ни на что, мир пока не разрушен окончательно. Но утро, как всегда, пришло без сентиментальности. И вместе с ним — рабочая реальность. В тот день в управлении решили отметить появление нового сотрудника — то самое “пополнение в семье коллектива”, как это пафосно назвал начальник, словно речь шла не о следователе, а о долгожданном наследнике корпорации. Агата изначально понимала, что ничем хорошим это не закончится. И оказалась права уже через пятнадцать минут. Коллеги с энтузиазмом, достойным гораздо более осмысленных мероприятий, сдвинули столы, заказали еду и начали тосты в таком количестве, будто цель вечера — не знакомство с Андреем, а коллективное забвение. Андрей, к её раздражению, слишком органично вписался в происходящее. Он не пытался быть центром внимания, но каким-то образом всё равно становился им — то ли из-за уверенной манеры держаться, то ли из-за той лёгкости, с которой отвечал на шутки, не переходя грань. Это раздражало. Потому что человек, который уже второй день действует ей на нервы, не должен ещё и нравиться окружающим. — Вы почему такая мрачная? — спросил он в какой-то момент, оказавшись рядом в столовой. — Потому что я в здравом уме, — спокойно ответила Агата, наливая себе уже 3 чашку кофе за это утро. — Смелое заявление в этом помещении. Она бросила на него короткий взгляд. — Я собираюсь уйти. — Уже? — В отличие от некоторых, я не считаю алкоголь обязательной частью профессиональной адаптации. — А я думал, вы просто боитесь увидеть меня в расслабленном состоянии. — Я боюсь только одного, что вы останетесь в нём навсегда. Он усмехнулся. — Тогда вам стоит задержаться и проверить. — Нет. И, не дожидаясь продолжения, она действительно ушла. Без прощаний. Без объяснений. Просто надела пальто и покинула этот импровизированный праздник, оставив за спиной шум, смех и ощущение, что в её отсутствие они только быстрее скатятся в хаос. Дом встретил её привычной тишиной. Она успела принять душ, разобрать часть бумаг и даже почти уснуть, когда телефон на тумбочке завибрировал. Незнакомый номер. Агата посмотрела на экран с тем недоверием, которое обычно бывает у людей, не ожидающих ничего хорошего от ночных звонков. Ответила. — Да? Секундная пауза. Потом мужской голос, слегка приглушённый и подозрительно сосредоточенный: — Здравствуйте… это такси? Агата медленно села на кровати. — Простите? — Такси, — повторил голос. — Я очень ответственный клиент. Мне нужен транспорт. Она узнала его сразу. И на секунду даже не поверила. — Андрей Сергеевич. На том конце наступила долгая тишина. Потом: — О нет. — О да. — Это… крайне неудачный поворот событий. — Вы позвонили мне в час ночи, чтобы заказать такси? — Я хотел позвонить в такси. — Но позвонили мне. — Да. — Почему? Пауза, наверное он отвлекся посмотреть, что действительно позвонил ей. — Потому что, как выяснилось, в моём телефоне вы записаны рядом. Агата закрыла глаза. — Почему я вообще есть в вашем телефоне? — Потому что вы мой непосредственный источник угроз. — Логично. На том конце послышался чей-то смех, потом глухой звук, будто Андрей прикрыл трубку рукой. — Вы пьяны? — спросила она. — Я… — он сделал паузу, как будто честность требовала усилия, — стратегически расслаблен. — Это называется “пьяный”. — Не драматизируйте. — Я? — она даже усмехнулась. — Это вы позвонили прокурору вместо такси. — Следователю. — Мне без разницы. — А мне важно уточнение. — Конечно. Пауза. Потом он неожиданно сказал уже тише: — Вы всё-таки ушли. Агата на секунду замолчала, закатывая глаза. — Очевидно. — Зря. — Неужели? — Да. — Почему? Снова тишина. А потом, с той странной пьяной искренностью, которую человек в обычном состоянии никогда бы не позволил: — Потому что с вами было бы интереснее. -Андрей, не звоните мне больше по ночам, - и положила трубку.