«Предел прочности» (или «Территория абсолютного притяжения»)

После памятного семейного ужина в особняке Чонов сеульская осень окончательно вступила в свои права. Город накрыло плотным шлейфом серых туманов, а холодные косые дожди безжалостно смывали остатки летнего тепла с неоновых вывесок района Мапо. Внутри кафе «Serendipity» тепло поддерживалось ароматами свежевыпеченного безглютенового печенья и мерным, успокаивающим гулом итальянской кофемашины, но для Мин Юнги это пространство с каждым днем становилось всё более душным. Причиной тому был Ким Сокджин. Юнги знал Джина слишком много лет. Они вместе прошли через сомнительные студенческие подработки, полуподвальные кофейни и долгие ночные разговоры о будущем. Юнги видел старшего Кимов во всех состояниях: уставшим, злым, празднующим победы и дотошно выверяющим бюджет. Но таким, как сейчас, он не видел его никогда. Джин превратился в безупречно функционирующий часовой механизм. Он приходил в кафе за два часа до открытия, идеально отглаженный, с безупречной укладкой, и начинал работать с пугающей, механической эффективностью. Ни одного лишнего движения, ни одной искренней эмоции. Его улыбка, обращенная к клиентам, была настолько каноничной и правильной, что Юнги становилось тошно. — Хён, ты протираешь эту стойку уже пятнадцатый раз за утро, — тихо сказал Юнги, перехватывая руку Джина, в которой тот сжимал влажную салфетку. — Дерево сейчас сотрется до основания. Сядь, выпей чаю. Джин замер, на секунду его плечи судорожно дернулись, но он тут же вернул контроль над телом. Он мягко, но настойчиво высвободил руку и посмотрел на Юнги своими красивыми, совершенно сухими и пустыми глазами. — Всё в порядке, Юнги-я. Скоро придет вечерняя смена, нужно, чтобы всё блестело. Намджун говорил, что к нам сегодня могут заглянуть его коллеги из архитектурного бюро. Мы должны держать марку. — Плевать я хотел на коллег Намджуна, — Юнги обошел барную стойку и встал прямо перед Джином, заставляя того смотреть на себя. — Джин, прекрати это дерьмо. Ты не спишь. Под твоим тональным кремом синяки такие, будто тебя били ногами. Ты ешь раз в день, и то только потому, что я буквально впихиваю в тебя сэндвичи. Что произошло на том ужине? Или... что произошло между тобой и Чонгуком? При упоминании младшего Чона лицо Джина на мгновение дрогнуло, словно по нему прошла невидимая трещина. Он отвел взгляд, его пальцы судорожно сжали край фартука. — Ничего не произошло, Юнги. Чонгук возвращается к своей нормальной жизни. Он помогает Юне. Они... они собираются пожениться через полгода. Это правильное, взрослое решение. Его родители счастливы. Намджун и Хосок счастливы. Всё так, как и должно быть. — А ты? — Юнги сделал шаг ближе, его голос упал до опасного, хриплого шепота. — Ты счастлив, Джин? Ты ведь любишь его. Я не слепой. Я видел, как ты смотрел на него здесь, когда мы монтировали свет. Я видел, как у тебя руки тряслись, когда он просто стоял рядом. Ты совершаешь какую-то монументальную глупость ради чужого благополучия, и это уничтожает тебя. — Мое счастье не имеет значения, Юнги, — тихо, но с какой-то пугающей, мертвой силой ответил Джин. Он наконец посмотрел другу прямо в глаза. В этом взгляде была глухая, черная бездна. — Есть вещи важнее. Семья. Долг. Спокойствие Намджуна. Если для этого мне нужно просто варить кофе и улыбаться — я буду это делать. Оставь эту тему, пожалуйста. Если ты мой друг — просто не спрашивай меня больше ни о чем. Юнги сжал зубы так, что заболели желваки. Ему хотелось встряхнуть Джина, наорать на него, заставить разбить пару тарелок, чтобы эта фальшивая, идеальная маска наконец слетела. Но он понимал: Ким Сокджин вбил себе в голову этот мученический сценарий, и сдвинуть его с этой точки сейчас невозможно. Юнги вернулся за бар, чувствуя, как внутри него закипает глухая ярость на весь этот несправедливый мир, на Чонгука, на родителей, которые ломают детей ради бизнеса, и на самого себя — за то, что он не может помочь самому близкому человеку. Пока в кафе «Serendipity» царила удушающая, стерильная тишина, в подвальных помещениях клуба «Eclipse» в районе Итхэвон гремели совсем другие басы. Несмотря на то, что клуб открывался только в девять вечера, его владелец, Чон Чонгук, находился здесь круглосуточно уже четвертые сутки. Кабинет Чонгука на втором ярусе, за тонированным стеклом, напоминал бункер. Стол был завален финансовыми отчетами, графиками поставок алкоголя и договорами с новыми диджеями. В углу сиротливо стоял нераспечатанный контейнер с едой, которую несколько часов назад привезла его личный ассистент. Сам Чонгук сидел в глубоком кожаном кресле, закинув ноги на стол. В его руке был стакан с чистым виски, а взгляд был прикован к экранам камер наблюдения, транслировавших пустой, темный танцпол. Дверь кабинета открылась без стука. Чонгук даже не повернул головы — он знал, что охрана не впустила бы никого, кроме двух людей, которые имели абсолютный допуск в его жизнь. В комнату вошли Ким Тэхён и Пак Чимин. Тэхён, близкий друг Чонгука еще со времен старшей школы, выглядел непривычно серьезным. Его обычно эксцентричный, яркий стиль сменился на простое черное пальто и свободные брюки. Чимин шел следом, и на его лице не было и следа прежней легкомысленности. — Гук-а, — тихо позвал Тэхён, подходя к столу и без церемоний опуская ноги друга со столешницы на пол. — Хватит. Ты превращаешься в гребаного призрака. От тебя несет перегаром, табаком и безысходностью за версту. Чонгук медленно перевел на него взгляд. Его глаза были красными от лопнувших сосудов, а вокруг пирсинга на губе кожа воспалилась от того, что он постоянно кусал её в кровь. — Я работаю, Тэ. У нас через неделю крупный привоз из Берлина, нужно всё проверить. Идите домой. — Ты не работаешь, ты убиваешь себя, — Чимин сел на край стола, прямо перед Чонгуком, и забрал из его пальцев стакан с виски, отставляя его в сторону. — Хосок-хён вчера звонил мне в полной истерике. Он говорит, что твоя мама плачет каждый день. Юна пытается до тебя дозвониться, но ты сбрасываешь. Чонгук, мы твои друзья. Мы знаем тебя наизусть. Что произошло после похорон господина Кана? Чонгук глухо, страшно рассмеялся. Этот звук заставил Тэхёна внутренне вздрогнуть. — Что произошло? Ничего особенного. Мне просто открыли глаза на то, какой я наивный, тупой малолетка. Мне объяснили, что я был просто... развлечением. Способом разогнать скуку после Токио. Знаешь, Тэ, мне ведь казалось, что я впервые в жизни нашел кого-то, ради кого готов сжечь всё дотла. А оказаться просто удобной игрушкой для гордого принца — это, оказывается, чертовски отрезвляет. Тэхён и Чимин переглянулись. Им не нужно было называть имен — они оба прекрасно понимали, о ком идет речь. Чимин, который сам застрял на орбите Мин Юнги, почувствовал, как внутри него все сжимается от боли за младшего. — Чонгук-а... Сокджин-хён не мог так сказать, — тихо произнес Чимин, мягко опуская руку на плечо друга. — Я видел его. Он не умеет так играть. Там что-то другое. Его брат Намджун... — Мне плевать на его причины! — вдруг рявкнул Чонгук, резко вставая со стула. Он со всей силы ударил кулаком по столу, так что пустой стакан покатился по полу и разбился. Его грудь тяжело вздымалась, а в глазах наконец-то вспыхнуло то самое дикое, опасное пламя, которое он сдерживал. — Он сказал мне это прямо в лицо. Через дверь, которую даже не соизволил открыть. Он назвал меня ошибкой. Он сказал, чтобы я женился на Юне, потому что это выгодно для статуса и бизнеса. И знаете что? Я сделаю это. Я женюсь на ней. Мне теперь абсолютно всё равно, с кем спать и чью руку держать на официальных приемах. Если Ким Сокджин хотел увидеть меня послушным роботом — он его увидит. — Чонгук, остановись, это безумие! — Тэхён шагнул вперед, хватая друга за грудки рубашки и встряхивая его. — Ты ломаешь свою жизнь из-за упрямства и обиды! Ты не любишь Юну, ты уничтожишь её и себя! Поговори с ним еще раз, нормально, без эмоций! — Не о чем говорить, Тэ, — Чонгук спокойно, но с пугающей силой убрал руки Тэхёна от своей рубашки и отошел к панорамному стеклу, поворачиваясь к друзьям спиной. — Всё кончено. Уходите. У меня через десять минут летучка с барменами. Если вы пришли сюда читать мне нотации — двери открыты. Тэхён хотел сказать что-то еще, но Чимин мягко дернул его за рукав, качая головой. Они понимали: сейчас Чонгук находится в той стадии разрушения, когда любые слова будут восприниматься как нападение. Ему нужно было время, чтобы эта ярость перегорела во что-то другое. Или чтобы кто-то другой сломал эту стену. Выйдя из клуба, Чимин чувствовал себя совершенно разбитым. Серый сеульский дождь мгновенно намочил его светлые волосы. В его голове крутились слова Чонгука, и перед глазами вставал образ угрюмого, неприступного Мин Юнги. Чимин понимал, что вся эта ситуация с Джином и Чонгуком — это огромная пороховая бочка, которая может рвануть в любой момент, зацепив и Намджуна с Хосоком. Но больше всего его пугало то, что он сам начинает тонуть в этих сложных, запутанных семейных связях. Вместо того чтобы поехать в свою студию, Чимин поймал такси и назвал адрес кафе Джина. Ему жизненно необходимо было увидеть Юнги. Просто посмотреть на него. Убедиться, что в этом мире осталось хоть что-то стабильное, пусть даже эта стабильность заключалась в ворчании сурового бариста. В «Serendipity» вечерняя смена уже приняла дела. Джина в зале не было — управляющий сказал, что тот уехал домой из-за сильной мигрени. Юнги заканчивал свою смену, переодеваясь в подсобке. Чимин тихо проскользнул в служебное помещение, закрывая за собой дверь. Юнги, стоявший спиной к двери и застегивавший свою черную толстовку, резко обернулся на звук. — Пак Чимин? Ты что здесь делаешь? Кафе закрывается через тридцать минут, — Юнги нахмурился, но в его голосе уже не было прежней ледяной агрессии. Скорее — привычная усталость. Чимин не ответил. Он просто подошел ближе, его шаги были бесшумными. На его лице не было привычной маски флирта. Он выглядел бледным, с растрепанными от дождя волосами и капельками воды на ресницах. Юнги замер, внимательно вглядываясь в его лицо. — Эй... Ты чего? — тихо спросил Юнги, и в его голосе впервые прорезалась настоящая, неподдельная тревога. — Что-то случилось? Тебя кто-то обидел? Чимин остановился в полушаге от Мина. Он медленно поднял руки и аккуратно, кончиками пальцев коснулся краев капюшона толстовки Юнги, слегка потянув его на себя. — Я только что от Чонгука, Юнги-я, — тихо, со вздохом произнес Чимин. — Там... там настоящий ад. Он уничтожает себя. И я знаю, что Сокджин-хён делает то же самое здесь. Они оба сошли с ума. Юнги тяжело вздохнул, опуская голову. — Я знаю, Чимин. Джин сегодня выглядел как живой труп. Они оба уперлись в свои дурацкие принципы и обязательства. Но мы ничего не можем сделать. Это их выбор. — Это неправильный выбор, — прошептал Чимин, делая еще полшага вперед. Теперь его грудь практически касалась груди Юнги. Блондин поднял глаза, и в их глубине Юнги увидел такую пронзительную, чистую тоску, от которой у него перехватило дыхание. — Мне так страшно, Юнги. Смотреть на них... Это как видеть автокатастрофу в замедленной съемке. Я боюсь, что весь наш мир разлетится на куски. Юнги смотрел на пухлые, подрагивающие губы Чимина, на его мокрые ресницы, и внутри него что-то окончательно сломалось. Этот невыносимый мажор, этот глянцевый фотограф, который раздражал его до зубовного скрежета, сейчас стоял перед ним абсолютно беззащитным, искренне переживая за своего друга. Мин медленно, словно борясь с собственным телом, поднял свои бледные, мозолистые руки и осторожно, едва касаясь, положил их на талию Чимина. Чимин вздрогнул от этого прикосновения, его глаза расширились. Юнги никогда раньше не позволял себе инициативы в физическом плане. — Мы не сможем спасти их, Чимин-а, — тихо, с хрипотой сказал Юнги, и его пальцы чуть крепче сжались на мягкой ткани пальто блондина, притягивая его ближе к своему телу. — Они должны пройти этот круг ада сами. Но мы... мы можем постараться не сломаться сами. Чимин слабо, благодарно улыбнулся. Он подался вперед, утыкаясь лбом в плечо Юнги, закрывая глаза и вдыхая его родной, успокаивающий запах кофе и горького табака. Юнги не оттолкнул его. Он медленно опустил подбородок на макушку блондина, согревая его в своих руках посреди этой холодной, промозглой сеульской осени. Это не был поцелуй, это не было признание в любви, но это было началом чего-то гораздо более глубокого — взаимного спасения в мире, где всё остальное рушилось на глазах. Тем временем Ким Намджун и Чон Хосок продолжали существовать в своем собственном, чистом и безопасном коконе. Они были слишком заняты подготовкой к масштабной выставке в архитектурном бюро Намджуна и организацией траурных мероприятий для семьи Юны, чтобы заметить те тонкие, смертоносные нити, которые стягивались вокруг их братьев. Поздним вечером они сидели на кухне в квартире Намджуна. Хосок пил теплый чай с ромашкой, а Намджун делал ему массаж затекших плеч. — Знаешь, Джуни, — тихо произнес Хосок, откидывая голову на грудь своего парня. — Мне сегодня звонила мама Юны. Она так благодарила Чонгука. Говорит, что он взял на себя все юридические вопросы с акциями её отца. Он ведет себя как настоящий мужчина. Я так горжусь им. Кажется, эта трагедия заставила его повзрослеть. Намджун нежно поцеловал Хосока в висок, его сильные пальцы методично разминали мышцы шеи старшего. — Да, Хоба. Чонгук молодец. И Джин-хён тоже очень повзрослел за последнее время. Он так увлечен кафе, стал таким собранным, ответственным. Я всегда знал, что наши семьи — особенные. Мы все умеем держать удар, когда это необходимо. Хосок улыбнулся, накрывая ладонь Намджуна своей. — Через полгода, когда всё уляжется, мы сыграем отличную свадьбу для Чонгука и Юны. А потом... потом, может быть, придет и наша очередь, Джуни? Намджун тихо рассмеялся, его глаза лучились абсолютным, безоблачным счастьем. — Обязательно, Хоба. Наша очередь обязательно придет. Они сидели в теплом свете кухонной лампы, строя планы на прекрасное, светлое будущее, абсолютно не подозревая, что фундамент их общего дома уже превратился в пепел. Архитектура их разбитых зеркал была безупречна — никто из них не видел осколков, пока они не вонзились в самое сердце.