«Предел прочности» (или «Территория абсолютного притяжения»)

Дверь за спиной Чонгука захлопнулась с глухим, окончательным щелчком, который в тишине прихожей прозвучал как выстрел. Сокджин непроизвольно сделал шаг назад, отступая вглубь коридора. Рука, которой он только что держался за дверную ручку, безвольно опустилась, пальцы мелко дрожали. Они не виделись несколько дней, но Джину казалось, что перед ним стоит совершенно другой человек. Исчез тот растерянный, сломленный мальчик, который умолял его сквозь запертую дверь. Исчез пьяный, отчаявшийся парень, крушивший всё на своём пути. Сейчас Чонгук выглядел пугающе собранным. От него пахло морозным ночным воздухом, дорогим парфюмом со шлейфом табака и тем едва уловимым, чистым запахом кожи, который Джин помнил слишком хорошо. Каждая мышца под тонкой тканью чёрной рубашки была напряжена, словно у хищника перед прыжком. — Чонгук... — голос Джина надломился на первом же слоге. Он попытался вернуть себе привычную маску холодного, отстранённого старшего брата, но после визита госпожи Чон его ментальная защита была разбита вдребезги. — Уже слишком поздно для разговоров. Тебе не следовало приходить. — Поздно? — Чонгук горько, едва заметно усмехнулся, не сводя с него пристального, обжигающего взгляда. Он медленно двинулся вперёд, заставляя Джина отступать дальше, пока спина старшего не упёрлась в стену коридора. — Поздно — это когда самолёт на Токио взлетит, хён. Вот тогда будет поздно. А сейчас — в самый раз. Чонгук остановился в полушаге от него. Джин физически ощущал исходящее от него тепло и ту дикую, сдерживаемую энергию, которая заставляла воздух между ними буквально искрить. Младший поднял руку и опёрся ладонью о стену прямо над плечом Джина, фактически отрезая ему любой путь к бегству. — Зачем ты это делаешь, Сокджин? — тихо, с глухой болью спросил Чонгук. Его глаза, обычно такие тёплые и круглые, сейчас потемнели, превратившись в два бездонных омута. — Зачем ты снова бежишь? Мама была у тебя, верно? Я видел её машину, когда подъезжал. Она ведь сказала тебе, что всё кончено. Свадьбы не будет. Моя семья, Намджун, Хосок — никто больше не стоит между нами. Весь этот замок из песка, который ты построил, чтобы оправдать свою жертвенность, рухнул. Так почему ты всё ещё пакуешь чемоданы? Джин отвёл взгляд в сторону, не в силах выносить эту пронзительную честность. Сердце в его груди стучало так сильно, что, казалось, рёбра вот-вот треснут. — Потому что дело не только в твоей семье, Чонгук, — Джин попытался говорить твёрдо, но его дыхание оставалось рваным. — Дело в нас. В том, что я сделал. Ты думаешь, можно просто нажать кнопку «сброс» и забыть всё, что произошло? Я солгал тебе. Я наговорил тебе самых ужасных, самых грязных вещей, которые только можно придумать. Я растоптал то, что ты ко мне чувствовал. Я видел, как ты уничтожал себя из-за моей лжи. Каждое твоё воспоминание обо мне теперь отравлено этой болью. Как мы сможем смотреть друг другу в глаза? Каждое моё прикосновение будет напоминать тебе о том, как легко я смог тебя выбросить. — Так вот что ты о себе возомнил? — Чонгук резко подался вперёд, его лицо оказалось в считанных сантиметрах от лица Джина. — Ты решил, что имеешь право определять предел моей прочности? Ты решил, что твоя ложь сильнее того, что я к тебе чувствую? Да, мне было хреново, хён! Мне было так больно, что я дышать не мог! Я готов был зубами асфальт грызть от злости на тебя и на весь этот мир! Но знаешь, что самое смешное? Даже когда я ненавидел тебя, даже когда проклинал тот день, когда встретил тебя... я всё равно любил тебя больше жизни. И если ты думаешь, что я позволю тебе уехать в свою чёртову Японию просто потому, что ты боишься посмотреть на последствия собственного благородства, то ты меня вообще не знаешь. Слова Чонгука падали как тяжёлые удары, разбивая последние остатки той брони, которую Джин так усердно выстраивал все эти дни. Внутри старшего что-то надломилось. Всё то упрямство, вся та фальшивая сила, с которой он держался перед Юнги, перед матерью, перед Намджуном — всё это внезапно растаяло, уступая место чистой, первобытной потребности быть понятым. — А как же моя гордость, Чонгук?! — вдруг не выдержал Джин. Его голос сорвался на крик, а из глаз, которые он так долго судорожно сжимал, наконец хлынули крупные, горячие слёзы. Они прочертили мокрые дорожки по его бледным щекам. — Ты подумал о моей гордости?! Подумал о том, каково мне было говорить тебе те слова? Каково мне было видеть, как ты ломаешься, и знать, что это делаю я? Я делал это, потому что любил тебя! Потому что думал, что спасаю твою жизнь, твой статус, твою семью! Я готов был стать для тебя самым последним ублюдком, лишь бы ты жил дальше, не зная позора! А теперь ты приходишь сюда и говоришь, что это всё было зря? Что я просто трус? Джин задыхался от слёз, его широкие плечи судорожно вздрагивали. Он попытался оттолкнуть Чонгука, ударив его ладонями в грудь, но младший даже не шелохнулся. Он принял эти удары, эти слабые, отчаянные проявления чужой боли, словно они были самым долгожданным подарком. — Да, зря, — тихо, но с невыносимой нежностью произнёс Чонгук. Он перехватил запястья Джина, силой, но аккуратно прижимая его руки к стене по обе стороны от его головы. Чонгук смотрел на плачущего Сокджина, и в его собственном взгляде тоже блеснули слёзы. Видеть своего вечно безупречного, сильного, сдержанного хёна таким сломленным, таким обнажённым в своём горе — это было слишком. — Всё это было зря, Ким Сокджин. Потому что без тебя мне не нужен никакой статус. Мне не нужен никакой клуб, никакие контракты и никакое одобрение общества. Если в моей жизни нет тебя, этот город для меня — просто куча серого бетона. Ты хотел спасти меня? Так спаси меня сейчас. Не уезжай. Пожалуйста, хён... Перестань воевать со мной. Мы уже победили. Всех победили. Осталось только победить твой страх. Джин смотрел на него сквозь пелену слёз, и его губы дрожали. Вся та вселенная боли, которую они создали вокруг себя за последние недели, вдруг сузилась до размеров этой прихожей, до этого отчаянного, тёплого дыхания Чонгука на его губах. — Чонгук-а... — едва слышно, разбито прошептал Джин. В этом обращении, в этом тихом «а» на конце имени было столько капитуляции, столько скопившейся нежности, что Чонгук больше не смог сдерживаться. Чонгук резко, собственнически подался вперёд, накрывая губы Джина своими. Это не был их прошлый, нежный и робкий поцелуй на заднем сиденье машины. Это было столкновение двух голодных, измученных разлукой душ, дорвавшихся до своего единственного источника жизни. Поцелуй был со вкусом соли от слёз Джина, со вкусом горького чая и того самого дикого отчаяния, которое они оба носили в себе. Чонгук отпустил запястья Джина, и его большие, татуированные ладони мгновенно переместились на шею старшего, пальцы зарылись в мягкие, тёмные волосы, фиксируя его, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. Он целовал его глубоко, требовательно, выпивая чужие всхлипы прямо из губ, словно пытался этим поцелуем выжечь, стереть всю ту уродливую ложь, которую Джин наговорил ему. Джин застонал — глухо, разбито, прямо в чужие губы. Его руки, секунду назад пытавшиеся оттолкнуть младшего, теперь судорожно взметнулись вверх, цепляясь за плечи Чонгука, комкая ткань его чёрной рубашки, прижимая парня к себе с такой силой, словно он был его единственным спасательным кругом посреди бушующего океана. Джин ответил на поцелуй со всей той страстью и накопленной болью, которую он так долго прятал под замком своего надуманного благородства. Он подался вперёд, полностью растворяясь в этих руках, в этом запахе, в этой невыносимой, исцеляющей близости. Чонгук подхватил его под бёдра, легко, словно Джин ничего не весил, приподнимая его над полом. Джин послушно обвил его талию ногами, утыкаясь носом в шею Чонгука, судорожно вдыхая его запах и продолжая плакать — но теперь это были слёзы огромного, ошеломляющего облегчения. — Я здесь, хён... Я здесь, — шептал Чонгук между поцелуями, перенося Джина вглубь тёмной гостиной и аккуратно опуская его на мягкий диван, но ни на секунду не разрывая объятий. Он навис над ним сверху, тяжело дыша, вглядываясь в покрасневшее, мокрое, но такое родное лицо. — Больше никакого Токио. Никакого бегства. Ты остаёшься со мной. Ты понял меня? Джин лежал на подушках, его халат слегка распахнулся, обнажая ключицы. Он смотрел на Чонгука, и в его глазах впервые за долгое время вместо тусклой пустоты горел живой, настоящий огонь. Он протянул дрожащую руку, аккуратно касаясь пальцами скулы младшего, очерчивая линию его подбородка, словно проверяя, не снится ли ему всё это. — Понял... — тихо, с трудом переводя дыхание, ответил Джин. На его губах впервые за эти недели появилась слабая, но абсолютно искренняя, тёплая улыбка. — Какой же ты невыносимый, Чон Чонгук. Настоящий сумасшедший. — Твой сумасшедший, хён, — Чонгук перехватил его ладонь, прижимаясь губами к центру ладони Джина, а затем переплетая их пальцы вместе. — Только твой. И теперь нам придётся как-то разгребать всё то, что мы натворили. Вместе. Они пролежали так до самого утра. Они не занимались любовью — для этого они оба были слишком эмоционально истощены. Они просто лежали, тесно прижавшись друг к другу под большим пледом. Чонгук крепко обнимал Джина со спины, уткнувшись носом в его затылок, а Джин держал его за руку, чувствуя каждый удар сердца младшего через соприкосновение их тел. Они много говорили. Впервые за всё время они разговаривали обо всём открыто, без утаек, без страха осуждения. Джин рассказал о том, как задыхался от страха за Намджуна, а Чонгук признался, как сильно испугался, когда Чимин проболтался про Японию. Когда первые робкие лучи утреннего солнца начали пробиваться сквозь панорамные окна гостиной, окрашивая комнату в нежные золотистые тона, Чонгук пошевелился. Он поцеловал Джина в плечо и тихо произнёс: — Нам нужно позвонить парням, хён. Юнги, наверное, уже собирается объявить тебя в международный розыск, а Чимин до сих пор плачет, думая, что разрушил твою жизнь. Джин тихо рассмеялся — тем самым своим чистым, заливистым смехом, по которому Чонгук так безумно скучал. — Да... Представляю, что Юнги со мной сделает, когда узнает, что я никуда не лечу. Он ведь уже наверняка составил план, как забрать мою долю в кофейне. Чонгук достал телефон и набрал номер Хосока. Тот ответил буквально после первого же гудка — очевидно, старший брат не спал всю ночь, карауля новости. — Чонгук?! — в трубке послышался взволнованный голос Хосока, а на заднем плане кто-то (явно Намджун) громко уронил чашку. — Ты где? Всё нормально? Ты у Джина? Чонгук посмотрел на Джина, который сейчас сидел рядом, завернувшись в плед, и выглядел абсолютно счастливым и спокойным. — Всё хорошо, Хоби-хён, — с улыбкой ответил Чонгук. — Передай Намджуну, что его старший брат остаётся в Сеуле. Билеты в Токио отменяются. И... позовите Юнги с Чимином. Сегодня вечером «Serendipity» закрывается на спецобслуживание. Мы устраиваем ужин. За наш счёт. На том конце провода раздался такой победный, оглушительный крик Намджуна и Хосока, что Чонгуку пришлось отстранить телефон от уха. Джин лишь качал головой, улыбаясь сквозь подступающие слёзы. Ломаные линии их судеб, пройдя через страшные испытания, через ложь, гордость и боль, наконец-то выпрямились, переплетаясь в один прочный, неразрывный узел. Впереди их ждало ещё много трудностей — разговоры с обществом, восстановление бизнеса, косые взгляды. Но теперь, глядя на то, как солнце заливает Сеул ярким, тёплым светом, они точно знали: пока они держат друг друга за руки, ни один шторм в этом мире больше не сможет их сломать.