О правде не говорят — её поют

Кабаре было погружено в вязкую темноту. В воздухе витала затяжная тишина, которая оседала пылью в голове у Петра. Она была всегда после каждого шоу, но сегодня она ощущалась совершенно иначе. В помещении не было видно практически ничего, кроме ярких золотых подсветок, которые окружали край сцены, укутывая зал в затуманенных лучах. Не играла привычная джазовая музыка. Но единственный запах, который оставался неизменным в данный момент — сигаретный дым. Петя сидел на деревянном стуле за столом прямо перед самой сценой. Илья сам выделил ему это место, специально для него. Ранее он автоматически сел на это место, так как в этот раз его никто не встречал, как обычно. Этот вечер был наполнен чем-то… таинственным со стороны хозяина этого кабаре. В воздухе явно витала недосказанность. Стены будто сужались перед глазами, а руки Пети сплелись в плотный замок, пока взгляд бегал по помещению, ища знакомую и до боли любимую фигуру со светлыми вьющимися волосами. — Илья? — совсем тихим тоном Гуменник произнес имя, которое лишь разнеслось в пустоте эхом, параллельно боясь, что что-то сейчас произойдет. Атмосфера становилась мрачнее с каждым мигом, пробираясь под кожу и поглощая с головой. Но ответа на слово Пети не последовало, оставляя вопрос в пространстве, будто кроме него в помещении никого не было. — Илья! Где ты? — уже громче и увереннее сказал парень в надежде, что Малинин хоть как-то отреагирует и перестанет устраивать этот цирк. Брови Петра свелись к переносице, а глаза сузились, пытаясь разглядеть хоть что-то в этих пугающих чёрных красках. — Что это всё значит?.. — тихо вырвалось у Гуменника, он направил взгляд обратно на сцену, параллельно щурясь от золотых лучей, которые били в лицо яркими бликами, заставляя нахмуриться. Вдруг по залу зазвучало медленное танго, заполняя каждый уголочек и укутывая собой. Петя сильнее нахмурился, смотря на сцену, ожидая чего-то или, может, кого-то? По телу пробежали мурашки, а кончики пальцев стали подрагивать сами собой. Сзади послышался какой-то шорох, но Пётр не придал этому никакого особого значения, фокусируясь на сцене. Единственный белый столб света устремился на тёмную сцену, освещая лишь центр, в котором стояла знакомая фигура — такая любимая, привычная, что хотелось вскочить и поцеловать её без колебаний, но Петя будто был пригвождён к стулу, не в силах сделать какое-либо движение. Илья Малинин. Он стоял в чёрном ухоженном костюме, в лаковых туфлях, которые отблескивали светом. Блондинистые волосы были идеально уложены, а лицо спокойное. Но в то же время просачивалось что-то, чего Пете не хотелось признавать. Он смотрел на Гуменника, не отводя взгляда. Эта сцена ощущалась настолько интимно, что под рёбрами болезненно сжимало. Только вот руки… они были за спиной по какой-то причине, которую Петя не знал. Это ночное шоу будет лишь для него, и в нём он не будет просто сидеть — он будет участвовать. Прошло минут пять, то ли десять. Пётр сфокусировал взгляд на Илье в ответ, вопросительно приоткрыв рот. Тот в свою очередь ничего не делал, только смотрел, прожигая взглядом. А воздух будто потяжелел. — Илья… ты можешь объяснить хоть что-то? — голос Гуменника на секунду предательски дрогнул. Мелодия танго стала громче, будто следуя за событиями в кабаре. — Объяснить что, Петь? — Малинин склонил голову набок, немного улыбнувшись. Слишком будничный голос, слишком привычный, от чего у Пети неприятно кольнуло в груди. — Ты здесь. — Я это вижу, — резко ответил Пётр. — Я спрашиваю, почему всё… такое, — он обвёл рукой, указывая на зал. Между ними повисло молчание, но оно продлилось недолго. — «Такое» — это какое? — уточнил Илья, возвращая голову в исходное положение. — Ты ведёшь себя странно. — Я себя веду так, как всегда, когда начинается особое шоу, — Малинин слегка усмехнулся. Для него сейчас это выглядело как забава. Петя нахмурился, сжимая край пиджака до побеления костяшек, а дыхание утяжелялось. — Какое ещё особое шоу? — он нервно усмехнулся. — Илья, ты вообще слышишь себя? Малинин не ответил сразу, оставляя паузу между ними. — А ты слышишь зал? — Илья приподнял взгляд. Пётр моментально замер. Все слова будто вылетели из головы, а в груди нарастала тревога. С Ильёй явно было что-то не то сегодня. Сзади, в левом углу, послышались чьи-то отчётливые звуки движений, но Петя не стал оборачиваться — страх поглощал его, а в животе образовался тугой узел. — Это не смешно, — сказал тихо Гуменник. — Прекрати это. Илья отреагировал слишком спокойно: ни один мускул на его лице не дрогнул, была лишь одна эмоция… или это маска? Но самое главное — он всё ещё держал руки за спиной, будто что-то держал. — Я ничего не делаю, Петь. Я просто не останавливаю шоу. Свет изменился. Красные оттенки с примесью фиолетовых осветили сцену сильнее, частично попадая и в зал. Фигура Ильи вся купалась в этих красках, но белый столб света освещал его полностью с ног до головы, делая лишь красивее и хладнокровнее. Музыка стала плотнее, ощутимее физически, забираясь под кожу. — Что за… — начал Петя, но чей-то голос его сразу же оторвал где-то за спиной. — номер, — тихий голос с хриплой усмешкой прозвучал где-то в левом углу. И за этим словом добавляется контрабас, глубокий, томный. Пётр резко повернул голову в сторону звука, смотря через плечо, но увидел лишь угол, окутанный темнотой. Иногда красный свет падал в ту сторону, освещая место. Он их узнал — эта пятёрка вся тут, они с Ильёй не одни в кабаре. Только вот когда он сидел в комнате этой шестёрки после вечернего привычного шоу, они выглядели довольно весёлыми, расслабленными, а тут… напряжённые, серьёзные, а кто-то и вовсе иногда посмеивался, что навевало ужас. — язык, — послышался второй голос, раздражённый, сказанный сквозь зубы, но негромко. За ним последовала скрипка, тягучая, плавная. Петя повернулся к Илье и посмотрел ему прямо в глаза. Тот всё ещё был спокоен, ничего не изменилось. — Илья, что это? — Петя нахмурил брови, разводя руки в стороны. Внутри всё туже натягивался знакомый узел. — Начало, — ровным тоном ответил Малинин. — Двенадцать, — прозвучал третий голос, безэмоциональный, ровный, разочарованный. За ним зазвучало пианино, мелодичное, тихое. — Илья, останови это! — Петя вскочил со стула, заглядывая ему в глаза, пытаясь найти хоть какую-то глупую надежду. — Поздно, — Илья склонил голову. — Духи, — четвёртый голос, спокойный, ласковый, даже нежный, но в нём всё же слышались нотки усталости. К пианино добавился саксофон. Петя падает обратно на стул, то открывая рот, то закрывая его в немом крике. В голове путались все возможные мысли, превращаясь в запутанный комок. Все эти слова были до боли знакомы, будто он уже где-то их слышал. Они врезались один за другим в Петю, как острый нож. — краски, — пятый голос, очень мягкий, созвучный со скрипкой. За этим словом прозвучали ударные, окутывая собой всё пространство. И тогда пришло осознание к Гуменнику. Внутри всё резко оборвалось. Эти слова… он их знал. Это ведь слова, связанные с их историями убийств. Дыхание вмиг остановилось, становясь рваным, а взгляд забегал по залу, то и дело натыкаясь на эту пятёрку и цепляясь за Илью. Тогда он понял, что он не просто наблюдатель, а участник не просто шоу, а чего-то большего. Осталось только одно слово — финальное, шестое слово Малинина. Но Петя просто не хотел его слышать. Хотелось просто поставить всё на паузу и уйти, но ведь надежда умирает последней? Тем более Илья любит его… он не может. Ведь так…? — Илья… — начал тихо Гуменник. — пожалуйста… В зале мигом оборвалась вся музыка, оставляя за собой вязкую тишину. На пару секунд повисло молчание. Илья сделал шаг вперёд, туфли отстукали по паркету, эхом расходясь по помещению. — Антракт, — шестой голос, голос Ильи, спокойный, властный, серьёзный. Но в нём были какие-то нотки любви, будто это было сказано с искренней нежностью, или Пете уже просто казалось. Не моргая, он пытался найти в этой интонации что-то привычное — то, что напоминало того Илью, который после каждого вечернего шоу называл его по имени с такой трепетной нежностью, встречал почти у входа, целовал, обнимал. Петя хотел зацепиться хоть за какую-то его искреннюю улыбку. Но сейчас всё это превратилось лишь в пугающую картину. Гуменник встал со стула и медленно шагнул к сцене, к Илье, смотря ему в голубые глаза, напоминающие бездонный океан. Его руки немного дрожали, а тишина давила с каждой секундой. Как только он подошёл вплотную к сцене, он будто прирос к полу. Малинин смотрел на него сверху вниз со сцены, а руки всё ещё были за спиной. — Илья… — голос Петра дрогнул сильнее обычного. — Пожалуйста… не надо… Илья медленно опустил взгляд впервые за всё это время и тяжело вздохнул. — Ты уже здесь, Петь. Ты уже часть этого, — прозвучал спокойный голос Малинина. В зале вся пятёрка замолчала, лишь иногда кидая короткие смешки. — Мы же… — Петя отрицательно медленно покачал головой, сглатывая вязкую слюну. — Мы же любим друг друга… Лицо Ильи на секунду дрогнуло, будто эти слова его и вправду задели. Он ведь и вправду любит Петю, но уже ничего не остановить. — Я тебя люблю, слышишь?.. И ты меня… Мы… ты не можешь всё так закончить… — Пётр нервно, путаясь в собственных словах, пытался цепляться за надежду, что Илья ничего не сделает. Малинин замер, он смотрел в глаза Пети, не отводя взгляд, но теперь в нём просачивалась нотка искренности, за которую Гуменник пытался зацепиться всеми силами. — Илья, прошу тебя… я знаю, что ты… ты не такой… — совсем тихо произнёс Петя. Малинин шагнул к самому краю сцены, сокращая расстояние между ними. Из-за спины он выводил руки медленно, методично, но в них… Пётр почувствовал холод металла на своём лбу. Револьвер. К его лбу приставили серебряный револьвер. Петя вмиг замер и стоял неподвижно, боясь шевельнуться. Он смотрел Илье в глаза, как на последнее, на что мог надеяться. Не может… не может быть, чтобы его жизнь закончилась от рук любимого человека, который любит его в ответ. — Илья… — совсем тихо, потерянно выдохнул Пётр под прицелом револьвера. В зале зазвучала тихая, надломленная скрипка, врезаясь в стены кабаре. Малинин тяжело выдохнул, прикрыв глаза на секунду. — Прости, — голос Ильи был тихим, чтобы слышал только Петя, и предательски дрогнул. В нём было столько любви, столько чувств, которые парень только мог вымолвить в данный момент. В голубых глазах был ураган — ураган чувств, безысходности, искренности. Барабан был заряжен, и револьвер был готов в любой момент издать оглушительный последний звук в жизни Петра, ставя жирную точку. Илья просто стоял, вытянув руку с оружием. Прошло пару минут, может больше. Петя уже ничего не говорил, он просто надеялся, что Малинин ничего не совершит с ним. Только вот… С ресниц Малинина сорвалась одинокая, горькая слеза. — Петь… — начал Илья, будто не своим голосом. — Я люблю тебя… Прозвучал резкий выстрел, отдаляясь эхом по всему кабаре, смешиваясь с вязкой тишиной пятёрки. А тело Пети, бессильно, упало на пол с глухим звуком. Скрипка усилила звучание, а красный свет будто дрогнул. Илья замер. Он стоял в этой позе с вытянутой рукой ещё какое-то время. На его лице были капли крови любимого человека, и на полу медленно растекалась лужа такого же багрового оттенка за головой Гуменника. Это было самое личное по эмоциям убийство Ильи. Он убил человека, которого любил по-настоящему, но… Парень медленно опустил руку с револьвером, смотря на труп под ногами сцены. Он вытер рукавом своего чёрного ухоженного пиджака остатки крови на лице и ту одинокую слезу слабости, как ни в чём не бывало. — Саша и Миша, уберите его, — он указал головой на тело Гуменника. Парни из пятёрки, которых назвали, пошли уносить труп. А сам Илья ещё раз посмотрел на мёртвого Петра, развернулся и ушёл за сцену в гримёрку их шестёрки. Шоу было окончено. Самое личное шоу в жизни Ильи «Антракт», — повторил он у себя в голове.