Любовь приходит дважды: С чистого листа

Май до сих пор не знала, как переводится крик парня, который каждое утро орал под ее окнами: «Бань ми!». Возможно, это означало «Вставай, проклятый чужестранец», потому что спать под такой аккомпанемент было решительно невозможно. Ему слаженно подпевал скрипящий скутер соседа, а в качестве визуальных эффектов в комнату вползала липкая утренняя жара вместе с первыми безжалостными лучами солнца. Доброе утро, Вьетнам. Девушка лежала на циновке, изображая морскую звезду, погибшую от обезвоживания. Простыня под ней была влажной. Кондиционер в углу издавал звуки, похожие на предсмертные хрипы курильщика со стажем, и лишь лениво перегонял по комнате горячий воздух, пахнущий старым пластиком. — Май-Май! — в дверь забарабанили маленькие кулачки, рискуя вынести хлипкую фанеру. — Май-Май, вставай! Мама сказала, если ты не придешь на суп, она отдаст твою порцию собаке! А собака уже размером с тумбочку, она скоро лопнет и забрызгает нам все новые обои! Май застонала, пытаясь вдавить голову в подушку. После недели в Италии, среди хрустящих простыней и рафинированных завтраков на вилле, ханойская реальность била с ноги и прямо под дых. — Тхуан, скажи маме, что я официально скончалась от джетлага и воскресну не раньше обеда, — прохрипела Май в матрас. — Пусть собака ест. Пусть раздуется до размеров минивэна и сама возит тебя в школу! — Мама сказала, что ты лентяйка, и твои итальянские макароны окончательно высушили тебе мозг! — радостно доложил малец. По лестнице загрохотали его босые пятки. Май со стоном сползла с циновки. Из зеркала в ванной на нее уставилось существо, с которым она бы не села в один лифт. Волосы торчали так, будто по ним прошлись газонокосилкой, а лицо приобрело оттенок хорошо прокопченного окорока. Три года во Вьетнаме — и вуаля, от прежней цивилизованной Май остался только паспорт. Но, честно говоря, ей было плевать. Прошлая жизнь всё равно напоминала груду хлама, которую она наконец-то догадалась сжечь, чтобы не тащить с собой. Она натянула старую майку-алкоголичку в пятнах от глины и вышла во внутренний дворик. Там, за низким столом, уже кипела жизнь. Семья Тхуана — человек восемь, не считая кошек и той самой раздувшейся собаки — оккупировала крошечные пластиковые стульчики. — О, вернулась наша путешественница! — тетушка Хоа ловко плеснула половником дымящийся Фо Бо в глубокую миску. — Садись, Май-Май. Выглядишь так, будто тебя неделю пытали сыром с плесенью и заставили съесть пиццу с ананасами. — Привет, Хоа. Почти так и было, — Май осторожно опустилась на синий стульчик, чувствуя, как колени привычно упираются в подбородок. — Только там это называется «дольче вита». — Дольче вита — это когда ты наедаешься, — отрезал дядя Бинь, не отрываясь от газеты. — Тхуан сказал, ты там ела тесто с воздухом. Как тебя в аэропорту вентилятором не сдуло? Давай, хватай палочки. За неделю стала вон какая прозрачная. Май взяла палочки. Аромат корицы, имбиря и аниса мгновенно прочистил ей мозги, окончательно вымывая из них весь итальянский пафос. — Май-Май! — Линь, младшая сестра Тхуана, дернула её за край майки, заглядывая в рот. — А та твоя подруга, которая выходила замуж... она правда принцесса? У неё была корона из чистого золота? — Почти, Линь. Только корона у неё — чисто её ЧСВ, а вместо мозгов — сплошной инстаграм, — Май усмехнулась, отправляя в рот лапшу. — Но замуж она вышла за хорошего парня. Очень богатого и фантастически скучного.  — А почему ты себе такого не привезла? — Тхуан высунулся из-за своей миски, его щеки были по уши измазаны бульоном. — Мама говорит, тебе срочно нужен муж. Чтобы он чинил твой кондиционер. А то ты скоро зажаришься в своей мастерской, как утка по-пекински, и нам некому будет платить за аренду. — Ох, кондиционер... это мой личный круглосуточный ад, Тхуан. Мы с ним в сложных абьюзивных отношениях, — Май прищурилась на палящее солнце. — А муж... мужа в чемодан не запихнешь, таможня завернет. Да и зачем он мне? У меня есть вы, глина и старик Лонг. Куда мне еще и мужа? Я не прокормлю. — Муж — это полезно для почек и общего тонуса, — авторитетно заявила тетушка Хоа, подкладывая Май еще килограмм зелени. — Но ладно, ты только приехала, отъедайся. Кстати, мой племянник из Хайфона три раза спрашивал, когда вернется «дерзкая девчонка с севера». У него, между прочим, свой здоровенный грузовик! — Опять грузовик! — рассмеялась Май. — Хоа, если я выйду замуж за твоего племянника, я буду обязана лепить только кирпичи для его прицепа. — Кирпичи — это стабильность и уверенность в завтрашнем дне! — веско поднял палец дядя Бинь. Пряный пар из миски бил в лицо, начисто стирая воспоминания об итальянском эспрессо. В Ханое Май ценила отсутствие прелюдий: если тебе рады — тебе наливают суп, если ты дурак — тебе громко об этом говорят. Здесь никто не лез в душу с расспросами, а просто кормили супом и ругали за то, что Май сидит в девках. Девушка улыбнулась, представив Асю. Та сейчас, небось, судорожно проверяет рабочие чаты перед сном, ставит «огонечки» на чьи-то сторис и думает, как там Май в своей Азии. Две разные планеты. Май было... спокойно. Ровно до того момента, пока Тхуан не попытался по-партизански выловить жирную фрикадельку из её миски. — Руки прочь, мелкий пират! — она ловко, с щелчком перехватила его палочки своими. — Это плата за мой моральный ущерб и испорченный джетлаг. Назад! Дворик взорвался дружным хохотом, распугав кошек. Ханой официально принял её обратно.

***

В двенадцать дня Ханой превращался в духовку, в которой забыли выключить газ. Май сидела на полу в мастерской, впав в глубокий анабиоз, и лениво ковыряла локоть. К нему намертво присох кусок глины, который теперь обладал всеми правами на получение вьетнамского гражданства. Вентилятор над головой крутился с таким натужным воем, будто внутри него застрял очень рассерженный, толстый и застрявший кот. Судя по звукам, кот прямо сейчас пытался перегрызть проводку, чтобы прекратить эти страдания раз и навсегда. Май вяло подумала, что если вентилятор упадет и отрубит ей голову, это будет даже приятно, по крайней мере, повеет легким ветерком. — Май, я принес еду! Но предупреждаю: я её немного покусал в целях самообороны, пока прорывался сквозь трафик, — в дверном проеме, как явление Христа народу, возник Жюльен. Жюльен был из тех возмутительно фотогеничных парней, которые умудряются выглядеть как топ-модели, даже если их только что протащило по асфальту лицом вперед. Вот и сейчас: льняная рубашка, живописно измазанная кофейными пятнами (абстракционизм, не иначе), расстегнута на пару лишних пуговиц, открывая вид на ключицы, о которые можно было резать хлеб. На голове царило художественное безумие, будто над его укладкой трудился пьяный стилист-революционер, но это только подчеркивало чертовски правильные черты лица и идеальную линию челюсти. Парень выглядел как выживший в авиакатастрофе, но в этой катастрофе он определенно летел бизнес-классом. Он приехал в Ханой пять лет назад «на выходные» и застрял здесь, кажется, навсегда. Под мышкой он победоносно сжимал багет, завернутый во вьетнамскую прессу. — Жюльен, ты когда-нибудь научишься заходить как нормальный человек, а не как главный лот на аукционе потерянных и обреченных? — Май даже перестала ковырять свой суверенный кусок глины и кивнула на единственный выживший табурет. — Нормальность, ma chère, — это скучный удел людей со страховкой, стабильной психикой и оплаченными налогами, — Жюльен с кошачьей грацией плюхнулся на табурет. Мебель угрожающе хрустнула, словно умоляя пощадить её деревянную душу. — Держи. Тут паштет. Продавец мамой клялся, что это нежнейшая печень утки, но, судя по цене, утка при жизни сильно депрессировала, пила дешевый алкоголь и, возможно, гавкала. В общем, приятного аппетита! Они уселись прямо на пол, среди мешков с глиной. — Ну что, как там твоя аристократическая свадьба? — Жюльен с хрустом отломил кусок хлеба и протянул ей. — Ты привезла мне те сигареты? Или растеряла там все свои дикарские повадки среди людей, которые пьют просекко с мизинчиком в воздухе? — Сигареты в рюкзаке, Жюльен. А свадьба… Ну, из развлечений там было только наблюдать, как гости пытаются держать лицо под тяжестью собственного ботокса и бриллиантов, — Май макнула хлеб в банку. — Знаешь, там все настолько гладкие, что глазу зацепиться не за что. Как новая кухонная столешница. У них внутри вместо извилин — взлетная полоса для частных джетов. Ни одной дурной мысли, ни одной живой эмоции. Сплошной велнес, осознанность и кабальные брачные контракты. — Mon dieu, какой пассаж, — сочувственно вздохнул француз. — Я бы устроил там революцию от скуки. А как твоя прекрасная femme fatale, эта Ася? Она всё так же смотрит на мир, будто ей под нос подсунули тухлую рыбу? — Ася? — Май на секунду замерла с куском хлеба в руке, и взгляд её невольно уплыл куда-то в сторону. — Она... в порядке. Всё так же строит свою безупречную жизнь, раскладывая её по полочкам и выверяя каждый шаг по линеечке. Мы разошлись как в море корабли.  — Разошлись? И слава богу, Майка! — Жюльен картинно перекрестил её куском багета. — Одной занудой в твоем радиусе меньше, женщины с линеечками опасны для психики. Тебе здесь лучше. Посмотри, у тебя грязь на щеке, дырка на майке, и ты ешь сомнительный паштет с сумасшедшим французом. Это же люкс! — Твоя правда, — Май слизнула каплю паштета с пальца. — Вот именно! А раз уж мы официально празднуем твое возвращение, у меня есть гениальный план, — Жюльен подпрыгнул на табурете, отчего тот снова жалобно пискнул. — Хватит киснуть в этой духовке. Сгребай свои шмотки, мы идем к дяде Минь за кофе, берем его на вынос, заскакиваем на рынок за провизией и катим на Западное озеро. Устроим пикник прямо у воды! Май лениво потянулась, чувствуя, как идея променять душную мастерскую на озерный бриз приятно щекочет рецепторы. — Жюльен, ты чертов гений. И кстати, — Май назидательно подняла палец, — зайди по дороге в лавку и купи рулон туалетной бумаги. Самый большой. Нет, лучше два. Память о тех сосисках до сих пор жива в моем организме, и я не хочу провести романтический закат на озере, судорожно карауля ближайшие кусты бананов. — О, мадам знает толк в суровом азиатском выживании! — Жюльен прижал руку к сердцу. — Бумага будет высшего качества, обещаю. С запахом ромашки, чтобы скрасить твои экзистенциальные муки. — Договорились! Бери рюкзак и погнали, пока нас не съели ханойские комары прямо здесь.

***

Они выкатились из мастерской на липкую, залитую солнцем улицу. Путь в пятьдесят метров до кофейни дяди Миня обещал быть недолгим, но Старый квартал всегда вносил свои коррективы в пространственно-временном континууме. — О, Май-Май! — тетушка Хоа-вторая преградила им путь, размахивая пучком зеленого лука. — Ты почему опять с этим тощим? Он тебя плохому научит! Посмотри на него — вылитый лягушонок с рисового поля в сезон засухи, одни кости торчат! Встретила кавалера из Европы, тьфу! На нем же пахать нельзя, он от одного вида нашего плуга в обморок упадет! — Хоа, он мой друг, он безобидный, — Май попыталась проскользнуть мимо. — Безобидный? — Хоа подозрительно прищурилась на Жюльена. — Слышь, лягушатник! Ты почему вчера не купил у меня ананас? Я видела, ты брал у той змеи с соседней улицы! У неё же ананасы кислые, как её мина! — Мадам Хоа, — Жюльен прижал руку к сердцу и выдал свой лучший вьетнамский с чудовищным парижским акцентом. — Ваш ананас — это мечта. Но вчера я был беден, как церковная мышь, а та женщина дала мне в долг под честное слово. — В долг? Под честное слово? — Хоа задохнулась от возмущения. — Она просто хочет затащить тебя в свою лавку и женить на своей внучке! Май-Май, скажи ему! — Жюльен, беги, пока тебя не сосватали, — шепнула Май, и они быстро нырнули в узкий переулок к Миню. У хозяина кафе было тихо, если не считать звука телевизора, по которому крутили бесконечное караоке. — Два кофе с яйцом, Минь. И сделай так, чтобы пена не опала через две секунды, — Май приземлилась на пластиковый стульчик. — Пена падает у тех, у кого совесть нечиста, — буркнул Минь, вытирая стол сомнительной тряпкой. — Ну что, Май-Май, привезла из Европы что-нибудь полезное? На кой тебе только этот бесполезный мешок с костями? — он кивнул на Жюльена. — Я привезла осознание того, что наш кофе лучше их шампанского, — Май улыбнулась. — Это правда, — Жюльен вытянул свои длинные ноги, едва не опрокинув соседний столик. — Минь, скажи, а почему у тебя сегодня кофе пахнет... рыбой? — Потому что я утром чистил рыбу на этом столе, умник! — рявкнул Минь из глубины лавки. — Пей что дают или иди в свой «Старбакс» к туристам. — Обожаю этот сервис, — Жюльен довольно зажмурился. — Жюльен, прекрати ломать мебель. — Май пригубила густой губчатый крем. — Это не я ломаю мебель, а мебель ущемляет права европейцев ростом выше метра восьмидесяти, — оскорбился Жюльен, но тут же забыл про обиду, заметив проходящую мимо девушку в конической шляпе нон. Он мгновенно, не глядя, нащупал на коленях свой старенький, потертый до латунного блеска «Лейка» и сделал снимок. Май только вздохнула. В этом был весь Жюльен. — Кстати, — он вдруг перестал улыбаться. — Ася тебе писала? Ну, после того, как «ушла по-английски» на рассвете? — Нет. И слава богу. Она, наверное, сейчас составляет список моих грехов в алфавитном порядке и проверяет по ГОСТу ли я скорблю по нашему прошлому, — Май сделала внушительный глоток. — Chacun sa merde, ma chère, — Жюльен философски пожал плечами. — Пока она там в Москве зарабатывает себе ранний инсульт на совещаниях, мы здесь зарабатываем гастрит этой прекрасной жижей из чашки. Шевели своими вьетнамскими палочками побыстрее, на озере нас ждут те самые сосиски-убийцы, а до темноты надо еще успеть купить туалетную бумагу стратегического назначения. — И заехать за бензином, — напомнила Май, допивая пену. — Тем более. Допивай и погнали собирать вещи. Завтра нам на рассвете надо ехать на окраину за новой глиной, и Тхуан сказал, что его дядя на грузовике возьмет с нас вдвое больше за дорогу, если мы не поможем ему разгрузить партию арбузов. — Арбузы? — Май рассмеялась. — Ну, арбузы так арбузы. Всё лучше, чем обсуждать тут всяких. — Вот это моя девочка! — Жюльен чокнулся с ней чашкой. — За арбузы, за вонючий Ханой и за то, чтобы твой кондиционер не сдох окончательно этой ночью! — Аминь, — выдохнула Май, чувствуя, как липкая жара и запах кофе окончательно возвращают её домой.

***

К пяти часам вечера жара неохотно уступила место сизому, душному ханойскому закату. Западное озеро — Хо Тэй — напоминало огромный таз с расплавленным золотом. На бетонном парапете, свесив ноги к воде, сидела половина города. Жюльен, расстелив прямо на бетон обрывок какой-то англоязычной газеты, раскладывал их «богатство»: три банки с сомнительным паштетом, кукурузные лепешки, связку крошечных бананов и шесть жестяных банок ледяного пива «Ханой». — Глянь на этого камикадзе, — Жюльен кивнул на вьетнамца, который умудрился запихать между коленями огромный бытовой холодильник, на зеркальную дверцу которого был намертво примотан скотчем живой, дико ошалевший петух. — Вот это я понимаю, суровый азиатский умный дом! Холодильник едет, петух работает сигнализацией на крутых поворотах. А в Париже мои друзья вызывают службу спасения, если у них ломается капсульная кофемашина. Неженки. — Ты просто завидуешь тому, что у петуха есть личный водитель, а у тебя только старый скутер, который заводится через три проклятия, — алкоголь мгновенно жахнул Май по уставшим от джетлага мозгам, окончательно вымывая из мыслей остатки дорожной усталости. — Естественно завидую! — Жюльен аж подпрыгнул на бетоне, едва не раздавив бананы. — Будь у меня такая грузоподъемность, я бы примотал тебя скотчем к рулю, твой гончарный круг к моей спине, а сзади посадил бы Тхуана с его взрывоопасной собакой для баланса. Мы бы летели по встречке через мост Лонг Бьен, ты бы на ходу отжимала у прохожих глину, петух бы орал нам басом, а я бы снимал это безумие на «Лейку». Да нам бы в Каннах стоя аплодировали! Чистый авангард, билеты по сто евро! Май прыснула со смеху и отвесила Жюльену легкий, но точный пинок в бок. — Губу закатай, Люк Бессон! Семьдесят процентов выручки мне и петуху, и это я ещё Тхуану за крышу не отстегнула. Тебе тридцать, и все они уйдут на травматолога, когда на первом же повороте мой гончарный круг прилетит тебе в затылок! Они просидели у воды до темноты, пока над озером не зажглись неоновые вывески отелей и закусочных. Воздух стал густым, пахнущим озерной тиной, бензином и жареным мясом в маринаде. Жюльен без умолку болтал о своей новой задумке поехать на север, в Сапу, чтобы поснимать рисовые террасы в тумане. Май слушала его вполоборота, лениво отбиваясь от ханойских комаров размером с воробья, и впервые за долгое время чувствовала, что шестеренки в её голове наконец-то встали на свои места. Никаких дедлайнов, никаких сложных щей, никакой московской рефлексии на тему «чего я добилась к тридцати годам». — Ладно, пора эвакуировать твое бренное тело в сторону кровати, — Жюльен поднялся, с хрустом потянувшись. — А то Тхуан грозился скормить мои кроссовки своей собаке-тумбочке, если я не верну тебя до того, как на улицах активизируются призраки, карманники и французские шпионы. То есть до девяти вечера. До Старого квартала они добирались на скутере. Май, вцепившись в мокрую от пота льняную спину Жюльена, зажмуривалась на особо лихих поворотах, пока они лавировали между автобусами и лоточниками. Жюльен затормозил у начала её переулка — всё равно бы там не проехал скутер сквозь завалы из пластиковых стульев и сушащегося белья. — До завтра, Май. В семь утра жду тебя у грузовика. И не забудь надеть что-то, что не жалко испачкать арбузным соком, — он салютовал ей двумя пальцами от вишневого шлема и с ревом умчался в темноту. Май побрела по узкому, как щель в заборе, переулку. Фонари здесь не горели, свет падал только из открытых дверей чужих кухонь, откуда доносился стук палочек и запах жареного чеснока. Подходя к своему дворику, она еще издалека заметила какое-то странное шевеление. Около её хлипкой фанерной двери, прямо на затоптанном бетонном полу, сидели на кортках Тхуан и Линь. Они вели себя подозрительно тихо, для этой парочки это было верным признаком того, что в радиусе пяти метров происходит либо преступление, либо чудо. Оба ребенка, не моргая, пялились на объект, расположившийся прямо на пороге Май. Объектом была девушка. Она сидела на корточках, неестественно прямая даже во сне, облокотившись спиной о фанерную дверь. Рядом с ней стоял огромный, вызывающе дорогой чемодан, увешанный бирками Шереметьево и пересадочного узла в Дохе. На самой девушке был идеальный, несмотря на тридцатиградусную удушающую сырость, льняной костюм оверсайз. Ася спала, чуть нахмурив брови, словно даже во сне вела мысленный спор с воображаемым таксистом, который вез её не по навигатору.  На коленях она мертвой хваткой, как личное оружие, сжимала гигантский, завернутый в крафтовую бумагу букет из тридцати одной бордовой розы. В ханойской бане розы окончательно погрустнели, сварились и уныло свесили головы, напоминая веник для элитной сауны, а с упаковочной ленты капал конденсат прямо на Асины безупречные белые кроссовки. — Май-Май! — зашептал Тхуан, заметив подругу, и резво подполз к ней на четвереньках. — Май-Май, глянь! К тебе белая женщина приехала! Она очень странная. Она пришла два часа назад, постучала, а потом села на землю и уснула! Линь хотела выдернуть у неё траву в бумажке, чтобы гонять мух, но эта тетя во сне сказала: «Не трогай, это на годовщину». Она что, безумная цветочница? Зачем она привезла укроп из Москвы? Линь подбежала следом, дергая Май за край майки. — Май-Май, она принцесса? У неё на часах куча бриллиантов, а пахнет от нее как от освежителя воздуха в дорогом торговом центре! Она приехала побить тебя этим веником? Май замерла посреди дворика, держа в руке пластиковый пакет с недоеденным бананом. Ханойский душный воздух, казалось, застрял у неё в горле. Ася шевельнулась от шепота детей. Её длинные ресницы дрогнули, она открыла глаза: трезвые, серые, абсолютно не вписывающиеся в этот безумный, пропахший рыбой и глиной азиатский вертеп. Она посмотрела на Май, потом на её грязную майку-алкоголичку, на кусок сухой глины, всё еще красующийся на локте, и, наконец, на Тхуана, который в этот момент увлеченно ковырял в носу. — Привет, Май, — негромко, слегка охрипшим от перелета голосом сказала Ася, поправляя пиджак. — А у тебя тут... колоритно. Поможешь открыть дверь? А то твои соседи уже три раза предлагали мне суп, и я, кажется, случайно согласилась выйти замуж за какого-то водителя грузовика.