Соль на губах

      Солнце бьёт в иллюминатор так, будто пытается прожечь дыру в реальности. Даже сквозь прикрытые веки Хёнджин видит расплывающиеся оранжево-красные блики. Самолёт уже идёт на посадку. Где-то глубоко в животе привычно сосёт под ложечкой от смеси тошноты и предвкушения. Он открывает глаза ровно в тот миг, когда крыло прорезает облачную вату. Внизу, сквозь неё, проступает бирюзовая гладь — Эгейское море. Слишком идеальное для настоящего мира, будто его нарисовали в фотошопе, где каждый оттенок синего выверен дизайнером. Не веришь, но смотреть всё равно хочется.       Хёнджин расслабленно выдыхает. Давно он не чувствовал, чтобы лёгкие раскрывались так легко и без боли.       Последние месяцы его жизнь напоминала «день сурка». Дом — офис — дом. Бесконечная прокрутка ленты в соцсетях, где у всех жизнь, а у него одного — существование. И ещё этот тяжёлый мешок с битым стеклом внутри сердца — воспоминания о бывшем. Ёнджу был моделью. Красивым, как херувим с обложки, но с глазами, в которых отражалось только его же портфолио. Он так умело вживался в роли, что никто не замечал пустоты. Брутальный на обложках, солнечный мальчик в инстаграме, в жизни — надменный и самовлюблённый мудак.       — Ты тормозишь мой рост, — сказал Ёнджу, когда предложил расстаться.       Хёнджин тогда тупо кивнул, потому что сил спорить не было — они вытекли из него за месяцы молчаливого согласия быть фоном для чужих селфи. После произошедшего он почему-то ожидал апокалипсиса. Или хотя бы землетрясения. Но ничего подобного не произошло. Сначала просто стало тихо. Потом тоскливо. А потом он записался к психологу, который посоветовал «сменить обстановку».       Идиотский совет, конечно, но Хёнджин взял и послушался. Закрыл глаза, ткнул пальцем в карту и попал в Грецию.       — Это Греция, детка, — напоминает он сам себе, протирая очки. В отражении тёмных стёкол его лицо кажется чужим — более расслабленным, что ли. — Сделай меня снова счастливым.       В аэропорту первое, что его встречает, — горячая волна воздуха. Она бьёт в лицо, как пощёчина, и наполнена пылью, солнцем и свободой. Хёнджин идёт по стеклянному переходу так быстро, что каждый его шаг отдаётся в висках лёгким эхом. Хочется поскорее добраться до места отдыха, чтобы наконец вытянуться на кровати после долгого перелёта. Он совершенно не знает греческого, английский пылится где-то на задворках памяти, как школьный друг, которого никто не видел лет десять. Впереди — две недели, которые принадлежат только ему. И никому больше.       Отель, куда его привозит такси, оказывается маленьким, белоснежным и утопающим в бугенвиллеях. Цветы свешиваются с террас пурпурными, розовыми и оранжевыми водопадами. Ветер пробегает по ним, и они шелестят, как тысячи юбок фламенко. Бассейн во дворе здания раскрашен той же синевой, что и небо, — обманчиво-совершенной. Портье — моложавый грек с золотой цепочкой на волосатой груди — протягивает ключ с брелоком в виде оливковой веточки и что-то быстро говорит. Хёнджин не понимает ни слова, но кивает и поднимается к себе.       В номере его встречают белые стены, синие ставни, узкий шкаф и кровать, застеленная льняным бельём. Всё просто и лаконично, ничего лишнего. Хёнджин открывает балкон, и горячий воздух сразу же врывается внутрь, как непрошеный гость. Море видно даже отсюда — полоска бирюзы, потом тёмная синева, а на горизонте точка, похожая на остров. Чайки кружат почти на уровне его глаз. Одна садится на перила, склоняет голову и смотрит с любопытством, почти по-человечески.       — Привет, — говорит птице Хёнджин. Чайка моргает и улетает.       Он принимает душ, смывая дорожную пыль и усталость. Потом долго стоит перед зеркалом, рассматривая себя. Вроде бы, на него смотрит всё тот же он, но вокруг глаз будто пропали тёмные тени, бывшие его верными спутниками. Недолгий сон после перелёта расслабляет ещё больше. Проснувшись, Хёнджин расхаживает по номеру, не находя себе места. Оставаться в четырёх стенах очень уж не хочется — они лишний раз напоминают, что даже здесь, практически в раю, он всё ещё один.       К вечеру созревает план: взять машину напрокат, доехать до мыса, где, по словам того же портье на ломаном английском, «самый красивый закат во всей Европе». Звучит как пошлое клише, но Хёнджину сейчас пойдёт даже такое. Хочется яркой картинки, которую можно повесить на стену в новой квартире. Которой у него пока нет.       Прокатная контора находится почти рядом с отелем. Толстый грек с усами, как у моржа, встречает Хёнджина с улыбкой и что-то тараторит на непонятном языке, энергично жестикулируя и показывая на белую малолитражку. Машина юркая, с царапиной на левом крыле, но вроде комфортная. Хёнджин рассматривает авто и кивает с умным видом, хотя не понимает ни слова.       — Ноу проблем, — уверенно отвечает он на очередной непонятный вопрос и подписывает бумаги. Если бы он знал, что «ноу проблем» скоро превратится в «биг проблем», не был бы сейчас таким спокойным.       Дорога вьётся змеёй вдоль берега. Справа — отвесные скалы, поросшие колючками и кактусами с жёлтыми цветами. Слева — обрыв, а за ним — снова море, которое сейчас, в предзакатном свете, кажется расплавленным серебром. Ветер через открытое окно бьёт в лицо, пахнет сосной и тимьяном. Хёнджин не замечает, что улыбается. Только когда ловит своё растрёпанное и щурящееся отражение в зеркале заднего вида, понимает, что давно так не сидел за рулём и не был так счастлив.       Он планировал доехать до живописного утёса за час. Но Греция — страна контрастов, и холмов здесь гораздо больше, чем кажется на туристических фотографиях. Постепенно дорога сужается. Асфальт становится хуже, местами вовсе превращаясь в гравийную крошку, которая злобно стреляет в днище. Хёнджин жмёт на тормоз перед очередным крутым поворотом, но педаль проваливается с противным звуком, словно внутри машины что-то хрустнуло.       — Нет-нет-нет, — бормочет он, нажимая на педаль снова и снова.       В тот же момент из-за поворота вылетает встречный автомобиль — старый синий «Пежо», дребезжащий, как жестянка с гайками, и ослепляющий фарами. Бам! Удар несильный, но достаточный, чтобы голова стукнулась о подголовник, а сердце ухнуло в пятки. Он вылетает из машины, на всякий случай прихватив сумку. Ноги дрожат и едва держат его, ладони мокрые. Слава богам, которых он не знает, но сейчас готов расцеловать в их олимпийские лбы, кажется, все живы.       Из «Пежо» вылезает высокий загорелый грек в мятых льняных штанах и выцветшей рубашке с коротким рукавом. Лицо у него растерянное, с явным налётом лёгкого возмущения. Он обходит машины, смотрит на царапину на своём бампере, потом на Хёнджина, потом снова на царапину. Громко и быстро что-то говорит, очень выразительно жестикулируя.       — Я… дико извиняюсь, — лепечет Хёнджин на корейском, разводя руками. Грек, конечно же, не понимает ни слова. — Тормоза. Ноу гуд.       Грек хмурится, кивает на царапину и выдаёт тираду, в которой Хёнджин разбирает только слово «малака». И так понятно. Они стоят посреди извилистой дороги. Жара такая, что воздух дрожит над асфальтом, создавая миражи. Цикады стрекочут, как сотни маленьких будильников. Пот течёт по спине ручьями. Грек уже смотрит с трагической обречённостью человека, который наконец-то понял, что общего языка они не найдут. Хёнджин мычит. Грек кряхтит, набирая полицию.       Полиция приезжает быстро. Двое усатых мужчин в форме цвета хаки и с фуражками набекрень явно не рады вызову в столь жаркий день. Один достаёт блокнот, другой обходит машины, цокает языком и качает головой. Хёнджин открывает рот, пытаясь объяснить про тормоза и про то, что он нормальный человек, а не преступник. Полицейские моргают синхронно, не понимая ни слова. Грек-водитель пожимает плечами и снова вздыхает так, будто все здесь обречены.       Через время на дороге появляется серебристый внедорожник. Автомобиль тормозит метрах в десяти, и в поднявшемся облаке пыли из него выходит мужчина. Хёнджин в первую секунду не может понять, что именно его так цепляет в образе незнакомца. Может быть, ширина плеч, которые обтягивает простая чёрная майка. Или загорелая кожа, отливающая золотом. А может, тёмные волосы, чуть влажные, будто он только что вылез из моря, и ветер треплет их как попало. Адреналин после аварии бьёт в виски и мешает концентрироваться на ощущениях.       Глаза у подошедшего незнакомца живые и внимательные, отчасти даже насмешливые. Он окидывает взглядом разбитые машины, полицейских и грека-водителя. Останавливается на Хёнджине и на чистом корейском произносит:       — Похоже на начало плохого анекдота. Вам всегда так везёт?       — Слава тебе, господи! — выдыхает Хёнджин, хватаясь за его плечо. Под пальцами ощущается камень мышц, но ему сейчас не до этого. — Живой кореец в этом забытом богами месте!       Незнакомец легко и расслабленно усмехается.       — Вообще-то я австралиец. Но да, корейские корни.       Наступает пауза. Хёнджин моргает, слыша, как в голове щёлкает переключатель.       — Блять, — тихо говорит он.       Австралийца, как выяснится через тридцать секунд, зовут Чан. И на корейском он говорит лучше самого Хёнджина — с каким-то приятным, чуть растянутым акцентом.       Чан перекидывается парой фраз с полицейскими на английском, как человек, привыкший договариваться. С греком-водителем он объясняется на смеси разных языков, пальцев и той особой мимики, которая понятна без слов. Грек сначала хмурится, потом кивает и хлопает Чана по плечу, будто они старые друзья.       Через пятнадцать минут уже всё улажено, а белую малолитражку, не дождавшуюся своего звёздного часа на закате, и «Пежо» увозят подоспевшим эвакуатором. Грек уезжает на попутке, помахав на прощание. Полицейские, как показалось Хёнджину, даже желают всем хорошего дня.       Хёнджин же остаётся стоять на обочине и теперь чувствует себя последним идиотом, а вовсе не героем фильма. Чан смотрит на него и отчего-то улыбается. Как бы между прочим поправляет ремень его сумки, который постоянно сползает. Странно… Ёнджу никогда так не делал.       — Ну что, горе-гонщик. Куда тебя подбросить? — спрашивает Чан.       — Только не говори, что ты живёшь в моём отеле, — хмурит нос Хёнджин.       — А что, так бывает? — усмехается Чан и уже ведёт его под локоть к своему автомобилю. — Вот и проверим. Сначала заедем за водой, а потом я повезу тебя до своего. Так что, если что, тебе придётся ночевать у меня, — подмигивает он прежде, чем сесть за руль, а Хёнджин неверяще хмурится.       Дорога проходит в молчании. Лишь лёгкая музыка, под которую подпевает Чан, разряжает повисшее напряжение. Хёнджин постоянно смотрит в окно на предзакатные пейзажи и чувствует, как душа наконец-то раскрывается. Всё же выбраться на отдых было лучшим решением в его жизни.       — Не может быть… — стонет Хёнджин, когда они через полчаса подъезжают к знакомому отелю.       Проводив закат в молчаливом созерцании во дворике, они наконец-то заходят внутрь. Портье торжественно приветствует их чем-то вроде «олд френдс», явно подумав, что они давно знакомы.       По случайности или счастью у них даже номера соседние. Да и как могло быть иначе, если «Астери Блю» — самый ближайший к месту происшествия на дороге, а гостевых комнат здесь не больше десятка. Хёнджин закрывает дверь своего номера, прислоняется к ней спиной и, трагично закатив глаза, сползает на пол. Всего лишь полдня на отдыхе, а приключений на его душу уже предостаточно.       За стеной Чан напевает какую-то английскую песню — кажется, про лето. Голос у него чуть низковатый, но какой-то по-особенному приятный. Хёнджин сидит на прохладном кафеле, уткнувшись лицом в колени, и улыбается. Не потому что надо, а потому что хочется.       Второй раз они случайно сталкиваются во время завтрака на следующий день, а потом и у лежаков на пляже. Проведя бессонную половину ночи в раздумьях, Хёнджин даже не сразу узнаёт нового знакомого. В столовой Чан просто кивает, а у моря машет ему рукой, но не навязывается. Только кричит: «Не утонул ещё?» — и уходит плавать. Хёнджин тихо усмехается, растирая солнцезащитный крем по рукам, смотрит, как Чан разрезает воду, и думает.       Почему-то от этого человека веет спокойствием. Или, может, Хёнджину просто хочется так думать. Красивый — да, определённо. Но это сейчас только пугает. Ёнджу тоже был красивым. А вот улыбка у Чана какая-то… простая, что ли. Не как на обложке. Хотя и Ёнджу тоже так улыбался. Тоже вызывал доверие и располагал к себе. А Хёнджин вообще-то привык доверяться целиком, пусть и каждый раз обжигался.       К полудню жажда становится невыносимой, а заодно вспоминается, что отблагодарить Чана тоже было бы не лишним. Хёнджин заказывает в небольшом прибрежном баре два сока, оставляет один стакан на пустом шезлонге, где остались чужие вещи, и, чувствуя, как солнце начинает слишком сильно припекать, возвращается в отель.       Ближе к вечеру Хёнджин решается на весьма рисковый шаг. Ведь вечер — самое лучшее время для авантюр. Если отбросить ненужную шелуху о постоянно возникающем манящем образе перед глазами, Чан — единственный человек, кто разговаривает на родном ему языке, а такие друзья в чужой стране на вес золота. Так что, набравшись смелости, Хёнджин тихо стучит в соседнюю с ним дверь, не надеясь на быструю реакцию.       Секунда. В голову приходит мысль, что всё это зря и вообще стоило бы развернуться и уйти. Чана он совершенно не знает, а неуместные предложения могут выставить его ещё большим идиотом. Но приближающиеся шаги за дверью сигналят, что на попятную идти уже поздно. От неожиданности Хёнджин подпрыгивает на месте, когда Чан открывает ему практически сразу, будто только его и ждал.       На нём та же чёрная майка, что и вчера. Но теперь Хёнджин замечает тонкий кожаный браслет на запястье и кулон на массивной шее в виде маленькой волны. Волосы Чана мокрые после душа, капли медленно стекают за воротник. Хёнджин, засмотревшись, тяжело вздыхает и сглатывает, но тут же приходит в себя и отводит взгляд.       — Слушай, — говорит он, сцепив пальцы за спиной. — Я хочу отблагодарить тебя за вчерашнее. Может, ужин? За мой счёт.       Чан насмешливо поднимает бровь и улыбается.       — Я фитнес-тренер, — прыскает он с весельем, — и ем как стая саранчи. А сейчас особенно голоден. Ты уверен?       — Заказывай хоть всего осьминога. — Хёнджин тоже улыбается, выдыхая про себя, что уговаривать не пришлось. — Я, может, решил спустить здесь последние деньги.       Таверна «Обломанная волна» оказывается в пятнадцати минутах ходьбы от отеля. Тропинка до неё петляет между оливковыми деревьями, старыми и корявыми, с серебристой листвой, которая шуршит на ветру. Под ногами хрустит сухая трава. Само здание расположилось прямо на берегу небольшой бухты. Деревянные столы с синими скатертями и белыми пластиковыми стульями расставлены по периметру, гирлянды лампочек развешены под деревянным навесом. От запахов жареного мяса, доносящихся с кухни, приятно урчит в животе.       Хёнджин заказывает мусаку — слоёную запеканку с баклажанами и фаршем, щедро залитую расплавленным сыром. Не то чтобы он очень любит баклажаны, но отпуск кажется тем самым временем, когда стоит пробовать что-то новое. Чан выбирает огромную порцию сувлаки и греческий салат с куском феты размером с кулак.       — Ты серьёзно съешь это всё? — Хёнджин смотрит на гору еды с лёгким недоумением.       — Буду стараться, — серьёзно отвечает Чан и откусывает.       Сок от мяса брызгает так обильно, что капля попадает Хёнджину на щёку. Они дружно смеются. Чан смотрит на него теплее, чем нужно для простого ужина. Хёнджин вытирает щёку, смущённо отводя взгляд, и делает большой глоток розового вина.       — Расскажи о себе, — просит Чан. — Почему ты выглядишь таким грустным, даже когда улыбаешься?       Хёнджин молчит с минуту, жуёт мусаку, которая тает во рту, но баклажаны всё равно точно не его блюдо. Думает, насколько это прилично — делиться собственными проблемами с посторонним человеком. Лишь потом отвечает:       — Парень бросил полгода назад. До сих пор не могу прийти в себя. Он был моделью, и единственное, что было важно для него, — его же отражение. А я был просто мебелью в его квартире. Когда попросил чуть больше внимания, он сказал, что я не даю ему развиваться.       Чан перестаёт жевать, кладёт сувлаки на тарелку и вытирает руки о салфетку.       — Любил его? — серьёзно спрашивает он.       — Наверное, — пожимает плечами Хёнджин. — А насчёт него не уверен.       — Мудак этот твой бывший, — бросает он коротко.       — Это точно, — прыскает Хёнджин. — Но дело даже не в нём, — продолжает он. — Я почему-то думал, что если долго терпеть, то тебе рано или поздно дадут медаль. Оказывается, нет. Медаль дают только тем, кто уходит первым.       Чан протягивает руку через стол и почти касается пальцев Хёнджина, но замирает в сантиметре. Хёнджин сам кладёт свою ладонь сверху, но быстро убирает. Непослушное сердце делает кульбит. Тепло от алкоголя разливается по телу.       — Знаешь, — говорит Чан негромко, — я тоже приехал забыть кое-кого. Он тоже думал, что карьера — это главное в жизни. Я сказал, что хочу слетать в Грецию. Он ответил, что у него кастинг в Милане. Тем всё и закончилось. Я собрал вещи и переехал в свою квартиру. А когда сел в самолёт, понял, что не бегу от него. Я бегу к себе. Есть разница.       — И как? — Хёнджин заинтересованно поднимает взгляд. — Нашёл себя?       — Пока ищу, — улыбается Чан и игриво дёргает бровью. — Но, кажется, я на правильном пути.       Вечер опускается на бухту неспешно. Небо становится розовым и плавно переходит в лиловые оттенки. В этой лиловой глубине зажигаются первые звёзды. Волны неторопливо перекатывают гальку с мягким шорохом.       Чан и Хёнджин заказывают лукумадес — маленькие пончики, плавающие в медовом сиропе, и едят их из одной тарелки. Их пальцы иногда сталкиваются, но Хёнджин не убирает руку. На душе тепло и спокойно. Как будто так и должно быть. Он не хочет думать, правильно это или нет — хотя бы сегодня.       После ужина они возвращаются той же тропинкой. Луна висит над морем, разбитая отражением на тысячи осколков. У дверей своих номеров они застывают, улыбаясь друг другу. Чан не делает никаких лишних шагов, просто хлопает Хёнджина по плечу.       — Спокойной ночи, горе-гонщик, — говорит он, прежде чем уйти к себе.       — Спокойной ночи, австралиец, — отвечает Хёнджин, усмехаясь.       Он закрывает дверь и прислоняется к ней лбом. Улыбка не сходит с лица. Кажется, он только что прыгнул с обрыва в тёплое море и не хочет знать, глубоко ли там.